Прощание

– Вполне! Благодарю за разъяснение! Весьма благодарю! – Скворцов неудержимо дерзил. – Я свободен? Могу идти?

– Пока свободен. – Майор плавно провел рукой перед собою и отвернулся.

Потом Лубченков не раз беседовал со Скворцовым – и один, и на пару с Белянкиным, – докапывался, что, где и при ком говорил начальник заставы. И отбыл не попрощавшись, а назавтра Скворцова вызвали во Владимир-Волынский. Из Владимира-Волынского без передыху – во Львов. Каша заваривалась…

В зал ожидания вплыла дородная уборщица в застиранном фартуке, принялась шаркать метлой, будить пассажиров:

– Разлеглись… Это вам не Трускавец, не курорт. Живо подымайсь!

Скворцов встал, подхватил полевую сумку – полотенце, мыло, бритва, зубной порошок, нитки, подворотнички, щетки, вакса – скромное имущество командированного, пошел в умывальную. Почистил зубы, побрился, умылся, пришил свежий подворотничок, наваксил сапоги. Что еще сделать?

Первым автобусом он уехал в город. От остановки пёхом добирался вверх по улице до толстостенного каменного здания. Управление еще не работало, оперативный дежурный с воспаленными от бессонной ночи глазами буркнул Скворцову:

– Сидай. Жди. И не пикни.

Скворцов присел на диван, изображая беспечного, неунывающего человека. А на душе было пакостно. Чем это все обернется, что с ним будет?

Оперативный и помощник не обращали на него внимания, выглядывали в окно, чтобы не прозевать начальство, которое надо было встречать. Временами оперативный срывался с места, на ходу поправляя повязку на рукаве и фуражку, одергивая гимнастерку, выскакивал в коридор, рапортовал. Возвращался вспотевший, бурый от волнения и снова приникал к оконному проему.

Доложив генералу, начальнику войск, дежурный с облегчением отдулся, а помощник кинул Скворцову:

– Порядочек! Кончились доклады!

Дежурный вытер лоб носовым платком и сказал помощнику:

– Мои доклады кончились, твои начинаются. Поди доложи о прибытии лейтенанта…

Улыбчивый, белозубый помощник возвратился скоро, сказал:

– Лейтенант, гуляй до обеда. В четырнадцать ноль-ноль прибудешь.

Пять часов в его распоряжении. Куда их деть? Чтобы заглушить мысли о предстоящем объяснении, Скворцов решил побродить по улицам, завернуть в музей или на выставку. Голова будет занята другим, и мысли о неприятностях осядут на дно.

Солнце было щедрое, яркое, оно дробилось в струях фонтана, в пруду, в витринах магазинов, кафе, пивных, пирожковых. Скворцов зашел в ближайшую пирожковую, пожевал пончик, запил чаем.

Улицы взбегали и опускались – город был на холмах, – извивались, пересекаемые переулками и закоулками. Дома серые, мрачноватые, с островерхими черепичными крышами и узкие, на три-четыре окна, стоят сплошняком целый квартал, в домах сырые, темные входы, прикрытые деревянными дверями, на каждой двери – металлическое кольцо, торчащее из львиной пасти. Дворы крохотные, вдоль этажей – длинные балконы, с балкона на балкон можно перепрыгнуть, сосед все видит, что у соседа, хотя стены увиты диким виноградом.

Зелени в городе вообще изобильно, деревья цветут: на акациях белые гроздья, как виноград, на каштанах словно люстры светятся, липы словно обсыпаны мелко нарубленным табаком. А цветочные клумбы везде, куда ни ступи, прямо перед домами. Воздух ароматный, дурманный.

Сигналили автомашины на тесных – не разъехаться – улочках, шоферы, высовываясь из кабин, грозились кулачищами. Голуби ворковали, цокали коготками розовых лап по брусчатке мостовых, по цементным плитам тротуаров, отяжеленно летали над Марьяцкой площадью, над оперным театром, над золотым куполом православной церкви, и синагогой, и костелом, из которого доносились звуки органа.

Много вероисповеданий сошлось во Львове! На улицах – галицийцы, поляки, русские, мадьяры, евреи, цыгане, какой только речи не услышишь! А вот возле городской ратуши у распряженных возов – гуцулы в расшитых куртках и шляпах. А вот на рынке толкутся деревенские женщины – за спинами, как парашюты, то ли платки, то ли мешки, а концы связаны на груди, как парашютные лямки. А вот из костела Святой Эльжбеты выскальзывают монашки – черные платья и платки, бледные, отрешенные, впрямь как у святых, лица.

Да, много религий во Львове, как и вообще в Галиции и на Волыни, но главенствующая – униатская церковь, смесь православной и католической. Громадная эта, мрачная и враждебная советской власти сила подчиняется Ватикану, вдохновляет украинский буржуазный национализм, славословит Гитлера – вот какая начинка. Униаты всячески дурманят мозги местным жителям. Не всем, конечно. Не задурить бедняков, с кого Красная Армия в сентябре тридцать девятого года сбросила панское ярмо, кому принесла землю, грамотность, человеческие права. И народ – не богатеи, не кулаки, не националисты, не церковники, – народ за Советы, за Красную Армию…

Гремел, скрежетал на рельсах синий, крохотный, будто игрушечный, трамвай. Популярный во Львове маршрут: центр – гора Высокого Замка. Скворцов доехал на трамвайчике до парка, поболтался по аллеям, поглядел на развалины замка, на панораму города. Старичок поляк, в какой-то замызганной гусарской куртке, но с шикарной инкрустированной тростью, показал Скворцову: в той стороне – Стрыйский парк, в той – Костюшковский, там – Кайзервальд, там – Погулянка.

– Да-да, во Львове богато парков, – согласился Скворцов с общительным старичком. – Красивые парки. И город красивый, своеобразный.

И подумал: парки и сам город не столь уж интересуют его, хоть он и старается разжечь этот интерес в себе; мысли о том, что предстоит в управлении, не оставляют в покое.

Трамвайчик, визжа тормозами, качаясь, словно норовя сойти с рельсов, доставил его вниз. Заставляя себя разглядывать таблички с названиями улиц и запоминать – Листопада… Коперника… Буковинская, – он побродил по городу. Было жарковато, душно. Посидел в скверике, левкои и розы пахли одуряюще. Подумал: «До чего воняет цветами». И усмехнулся: цветы воняют, даешь жизни, лейтенант Скворцов!

Затем съел пару пирожков, запил дежурным некрепким чаем и направился в управление. Каштаны на тротуаре росли в два ряда, и была плотная тень. А на мостовой – солнечные блики, жара, сизый дымок отработанных автомобильных газов.

В управлении Скворцова проводили в кабинет Лубченкова. Майор сидел с расстегнутым воротником, подставив дряблое, отечное лицо под струю настольного вентилятора, – кабинет был на солнечной стороне, маленький и душный.

– Ну что, лейтенант, продолжим знакомство?

«А у него, вероятно, больные почки», – подумал Скворцов и пожал плечами:

– Продолжим, товарищ майор. Если это вам доставляет удовольствие…

– Особого удовольствия, понимаешь, не испытываю. Но надо… Садись. Располагайся. Разговор не будет коротким…

Разговор действительно был долгим, и все о том же, о чем на заставе говорилось и в отряде. Лубченков гнул свое, Скворцов – свое. Утомившись и упрев, с прилипшей ко лбу жиденькой прядкой, майор медлительно произнес:

– Стало быть, отвергаешь обвинение?

– Отвергаю, – сказал Скворцов, тоже взопревший и усталый.

– Упорствуешь. А зря… У нас в отделе уже сложилось мнение.

– Это вы зря, товарищ майор, пришиваете мне политическое, – сказал Скворцов и подумал: «Пять часов я потратил на знакомство со Львовом. К чему?»

– Пришиваю? Не подбираешь ты выражений, лейтенант, рубишь сплеча. – Голос у майора тихий, размеренный, жесты плавные, улыбка мимолетная. – Может быть, и факт бытового разложения будешь отрицать?

– Чьего разложения?

– Твоего. Не ты ли спутался с сестрой своей жены?

Скворцов вскочил:

– Это вы не подбираете выражений! И вообще попрошу вас не лезть в мою личную жизнь! Она вас не касается! Вы служите в отделе боевой подготовки, так и занимайтесь ею!

– Занимаюсь, чем считаю нужным… – Лубченков сладко, в истоме потянулся. – А собеседование по всему кругу вопросов продолжим у полковника…

Полковник – начальник Лубченкова, седой и чернобровый, с пронзительным взором – говорил быстро и зычно, спрыгивал с круглого вертящегося креслица, сновал по кабинету, благо он был просторным, и еще он был сумрачным и прохладным. «Северная сторона», – отметил Скворцов, и ему стало зябко.

Не слушая ни Лубченкова, ни тем более Скворцова, полковник сновал от окна к двери, от письменного стола к кафельной печи и говорил, говорил то, чего Скворцов наслушался уже от майора Лубченкова. И Скворцов окаменело глядел в одну точку – на срез сучка на тумбе дубового письменного стола. Не спороть в горячке, не сорваться, проглотить бы язык! И скорее бы заканчивался этот монолог, и все скорее бы заканчивалось…

– Самое возмутительное – что вы, Скворцов, не хотите признать вредоносности ваших разглагольствований о неизбежности трудной, тяжелой для нас войны! Откуда вы набрались? Откуда вопиющая безответственность? И это передовой начальник заставы, как вас аттестует командование округа! Не верится в подобную аттестацию. И хорошо, если это лишь безответственность. А если вещи называть своими именами и это вражеская пропаганда? Вот тебе и лучший начальник заставы!

«Когда же все это закончится?» – подумал Скворцов.

Но его еще повели к начальнику войск, у которого находился и начальник политотдела, и новый разговор несколько повернул события. Выслушав полковника и майора Лубченкова, генерал побарабанил пальцами по столу и сказал полковнику:

– Благодарю за информацию. Мы с бригадным комиссаром еще сами побеседуем с товарищем Скворцовым.

Полковник недовольно дернул плечом:

– Нам можно идти, товарищ генерал?

И, гордо неся седую голову, ушел в сопровождении майора Лубченкова, который с такой же горделивостью нес под мышкой клеенчатую папку. Генерал повернулся к Скворцову:

– Ну-с, а теперь, товарищ Скворцов, выкладывайте как на духу.

– Хотим послушать из твоих уст, – сказал начальник политотдела.

– Есть! – сказал Скворцов, стараясь преодолеть скованность, замороженность, некое безразличие к происходящему. Он облизал губы, прокашлялся, собираясь с мыслями. И сперва с заиканием, потом связно стал рассказывать. Генерал-майор и бригадный комиссар не перебивали, слушали с доброжелательностью; это Скворцов чувствовал, но это почему-то его не радовало.

Он остался равнодушным и тогда, когда генерал произнес, как бы итожа:

– В принципе вы действовали согласно обстановке, товарищ Скворцов. Она на границе сложная, нужно укреплять участок, повышать бдительность, быть готовыми к наихудшему.

– Наихудшее – это война, – сказал бригадный комиссар. – В случае чего пограничники примут на себя первый удар. Но… Но, готовя личный состав ко всяким неожиданностям, не следует говорить о войне так прямолинейно, в лоб, как ты…

– Да, – согласился генерал, – не следует. Ибо это могут истолковать по-иному. Хотя, повторяю, развитие событий на границе подтверждает наши опасения насчет немцев.

Ну вот, правильно, что не обрадовался. Одно и то же можно истолковать как угодно? И будет не одна истина, а две? Или три? Тупик, из которого не выберешься.

– Мы вас, товарищ Скворцов, в обиду не дадим. Постараемся спустить на тормозах эту печальную историю…

– Замнем! Но распрощайся с прямолинейностью. И развяжись со свояченицей, вот тебе мой совет как коммуниста коммунисту. Любовь и прочая лирика – это так, но развяжись…

Из управления Скворцова отпустили в сумерках. Он шел по улице, опустошенный, бездумный. Спустился к центру, сел в трамвайчик, вылез у горы Высокого Замка и только здесь сообразил: приехал в парк. На кой ляд? Поезд на Владимир-Волынский отправляется утром, придется ночевать в командирской гостинице, если есть койки, а то и на вокзале. Уснуть бы, забыться!

Ну, о ночлеге беспокоиться рано, об ужине – пора. И Скворцов втянул подрагивающими ноздрями дымок: где-то жарится мясо. Не где-то, а вон в том фанерном сооружении. Павильон, забегаловка, шалман. Есть захотелось до ужаса. За день толком не поел.

В забегаловке было грязно, скученно, накурено. Некурящий Скворцов поморщился, присел за крайний столик, где двое забулдыг допивали вторую бутылку с этикеткой – красные перцы. Забулдыги покосились на Скворцова и ничего не сказали, и он им ничего не сказал. Подозвав официантку, толстую, скучающую, с размалеванным ртом, заказал щи, жаркое, компот и вдруг ткнул пальцем в бутылку с перцами:

– И это.

Пил теплую, отвратную водку и не мог понять, зачем он это делает, он, ни разу в жизни не пивший. Точно: не пьет и не курит. И в карты не играет. Только женщин любит? Ха-ха! Смешно? Ладно, выпьет – и замороженность, тоска, безысходность сгинут, наступит разрядка.

Он выдул бутылку, съел поздний обед, рассчитался, вышел на воздух и тут почувствовал: опьянел, шатается. Так, пошатываясь и все больше дурея от хмеля, двинулся по аллейке. На повороте остановился. Качался, бессмысленно таращился на гуляющих. Кто-то тронул сзади за локоть:

– Товарищ командир, отправляйтесь домой. Выпили, идите спать!

– А ты кто? Указываешь мне? – Скворцов круто обернулся, едва не упал.

– Я милиционер.

– Указываешь пограничнику?

– Товарищ лейтенант, я при исполнении служебных обязанностей. А вы, если перебрали, проспитесь…

– Не указывай!

– Как вам не стыдно, вы же ж позорите пограничную форму!

– Я? Позорю? Да я тебе… я тебе…

Дикий, безудержный, пьяный гнев ударил в голову, и Скворцов схватился за шашку.

Ночевал он не в командирской гостинице и не на вокзале, а на гарнизонной гауптвахте – так разрешилась проблема ночлега. Наутро, доставленный к начальнику войск округа, Скворцов вытягивался по стойке «смирно», его мутило с перепоя, башка раскалывалась. Генерал-майор, растеряв вежливость и выдержку, вопрошал:

– Чем вы думаете, Скворцов?

Подошедший начальник политотдела сокрушался, безнадежно махал рукой:

– Ты не один из лучших начальников погранзаставы, ты дурак и балбес, мягко выражаясь. Теперь тебя не вытащить…

Генерал-майор насупился, с горькой усмешкой сказал:

– На тормозах не спустишь… Уволят вас, Скворцов, а то и в трибунал загремите… Покуда езжайте на заставу, дожидайтесь решения. Москва решит…

Позже генерал попросил зайти к нему начальника особого отдела округа, да, попросил деликатно и уважительно, потому что не показно уважал особиста – этот человек на своем посту приносил округу пользу, которую можно было, что называется, пощупать: столько-то раскрыто вражеских явок, столько-то перехвачено агентов абвера, националистической нечисти. Это не абстракция, это факты, работающие на округ. И полковник, надо отдать ему должное, держался с окружным командованием умно: соблюдал твердость, но и такт, находил общий язык, не злоупотреблял своими специфическими правами, разумея: они солдаты одного, чекистского фронта.

Полковник вошел, высокий, стройный, разутюженный, все у него было разглажено – брюки, китель, блестящие сапоги-бутылки, волосы, тугие, румяные щеки, и лишь кожа возле глаз была, как смятая, в морщинах. Полковник был энергичен, резок в движениях, улыбался, и было приятно видеть его веселым, свежим, опрятным, будто нет у него бессонных кабинетных сидений и бессонных скитаний с оперативниками по волынским, львовским да карпатским лесам.

– Присаживайтесь, Сергей Михайлович, – проговорил генерал.

Начальник особого отдела сел, непринужденно откинулся на спинку, выжидающе примолк. Пожевывая губами, генерал начал пересказывать историю со Скворцовым, и особисту подумалось, что начальник войск будто жует слова, перед тем как выпустить их изо рта. Он улыбнулся этой мысли и, дослушав генерала, сказал:

– Разумеется, сигнал Лубченкова не минует органов. Прав он или не прав, разберемся. Форсировать, обещаю вам, не будем, но оставлять без последствий подобный сигнал, согласитесь, я не могу, не имею права, служебного и морального. Обстановка на границе сложная, напряженная, нервозная, требующая исключительной и всеобщей бдительности. Естественно поэтому: сигнализируют. Другой вопрос, что не все сигналы обоснованны, встречаются пустопорожние, расследование коих отвлекает наши силы, мы трудимся втуне, но здесь ничего не придумаешь: сигнал есть сигнал. По Скворцову: проверим, сообщим вам и доложим в Москву. Потом будет принято, по-видимому, совместное решение.

– Парня надо бы сохранить. – Генерал уже не пожевывал губами, говорил четко, отрывисто.

– И я так настроен, – сказал полковник. – Если расследование подтвердит вашу правоту, сохраним. За пьянку и дебош, за аморалку взыщете, но это уж не по нашей линии.

– А по нашей линии решит Москва. Спасибо за разговор, Сергей Михайлович.

Полковник развел руками, как бы говоря: не за что.

Генерал на себе проверил безотказность формулы: «Москва слезам не верит». И как ни заступайся за этого лейтенанта, как ни аттестуй его, в Управлении погранвойск Союза обойдутся с ним не весьма милостиво: по заслугам и честь. Надо же, примерный начальник заставы – и каскад проступков! Однако сохранить его для войск нужно, он этого, если сопоставить плюсы и минусы, безусловно, заслуживает. Корень его натуры – честный, правдивый, корень тот поливай правдой, как водой, и дерево наберет живительных соков, неправда его засушит, сгубит. Скворцов из породы той армейской молодежи, которая без оглядки режет правду-матку. Они прямолинейны, им недостает гибкости, но этим-то, черти полосатые, они и симпатичны! Есть вокруг и гибкие, и осмотрительные, но ближе по духу те, исповедующие, что все и везде обязаны говорить правду. Сам был таким в молодости, подумал генерал, и таким остался. Скворцов годится ему в сыновья. И в общем-то он рад, что эпоха воспитала большинство молодых людей прямыми, откровенными, без хитростей, без увертливости и приспособленчества. А грехи и слабости – вытравлять, святых на земле, тем паче среди молодых да горячих, еще не зафиксировано. На небе, возможно, они и есть, на земле отсутствуют.

«4 апреля 1941 г. 18.30

В течение 1940 и 1941 гг. на протяжении всей германской границы систематически германские самолеты совершают нарушения границы, часто с глубоким залетом на нашу территорию. Несмотря на то что в большинстве случаев германские представители погранделами[1] признают эти нарушения и принимают обязательства наказания виновных и прекращения нарушений границы, последние продолжаются и принимают более упорный характер. Наличие приказа и также приказа по линии Красной Армии сводит нашу роль к пассивному наблюдению и заявлению претензий, которые никакого эффективного результата не дали. Считаю целесообразным поставить этот вопрос по линии НКИД.

Хоменко».(Записка по проводу начальника пограничных войск УССР)

«15 мая 1941 г.

Вторая империалистическая война продолжает втягивать в свою орбиту новые страны – наших непосредственных соседей – Венгрию и Румынию и балканские государства – Болгарию и Югославию.

В связи с этим в течение апреля отмечалось большое оживление в пограничной полосе граничащих с нами капиталистических государств, сосредоточение крупных войсковых соединений на важнейших направлениях, лихорадочные работы по подготовке театра.

Эта подготовка сопровождалась большой активизацией деятельности иностранных разведок, оживлением работы против СССР контрреволюционных организаций, многочисленными случаями перебросок на нашу территорию шпионов, диверсантов и эмиссаров. Только в апреле текущего года разоблачено по границам всех трех государств 36 агентов иноразведок…

Исходя из серьезности обстановки на границе, уделить особое внимание боеготовности подразделений. В срок до 15 июня закончить организацию обороны застав и утверждение планов обороны. Утверждение планов провести лично начальникам погранотрядов на месте – на заставах. Планы проверить в течение июня – июля. Добиться к 1 августа отличной натренированности личного состава застав для целей обороны, боя с превосходящим противником и маневра в сложных условиях.

Учитывая имевшие место неоднократные нарушения границы самолетами сопредельных государств, закончить в срок до 10 июня перестройку службы ВНОС[2]. Особое внимание уделить строгому и четкому контактированию работы с постами ВНОС Красной Армии, выставляемыми в ближайший период в непосредственной близости к границе… Готовить личный состав для службы в летний период строго по планам боевой подготовки, обратив особое внимание на:

а) действия при столкновении с численно превосходящим противником;

б) действия и ведение огня в ночных условиях и на сильно пересеченной местности;

в) действия при преследовании, розыске и ликвидации нарушителей;

г) отличное овладение новым автоматическим оружием…

По инженерно-техническому оборудованию немедленно восстановить старую контрольно-следовую полосу. Отрядам, где контрольно-следовая полоса только создается, закончить эти работы к 1 июня с. г. Максимально форсировать постройки блокгаузов…

Взаимодействие с частями Красной Армии на основе действующих инструкций проводить немедленно, устранив недочеты, выявленные при проведении совместных учений в апреле – мае…

Начальник пограничных войск НКВД УССРгенерал-майор ХОМЕНКОЗаместитель начальника штаба пограничных войск НКВД УССРполковник ТРОФИМОВ».(Из доклада командования погранвойск Украинского округа)

3

Пропустив Лободу, Скворцов шел за ним в двух-трех метрах. Сержант частенько оглядывался, не будет ли какой команды, но команд не было. И он, слегка пригнувшись, скользил дальше.

Ветки и трава были в росе, обдавало брызгами, сапоги мокли. Луна иногда выныривала из тучек, обливала белесым светом. Пряталась – и становилось еще непрогляднее. Мрачный, настороженный лес щетинился верхушками, кололся сучками, дыбился корневищами. Просеки и опушки перебегали зайцы, лисы, дикие козы. Темень – глаза коли. Ни огонька в приграничных хуторах, в тыльных деревнях и селах: введена светомаскировка. На польском же берегу (или немецком, кто его разберет, чей он) загорались фары, мощный прожекторный луч ложился – через Буг – на прибрежные кусты, шарил по нашей территории. Это если и не нарушение границы, то неприкрытая наглость. А вот и совершенно бесспорное нарушение: за тучами подвывает германский самолет, углубляется в наш тыл. Ну и наглецы, ну и гады!.. Ладно, ладно, пусть не враги, но гады определенно!

Обычно на границе Скворцов не отвлекался посторонними мыслями. Проверяй наряды, оценивай обстановку – и все. Думай лишь об этом. Но нынче на ум лезло не совсем, конечно, постороннее, но косвенное, что ли. Думалось: собственными глазами вижу и собственными ушами слышу и должен молчать? И должен убояться правды о том, что затевают немцы? И должен бездействовать? Нет, это было бы нечестно, преступно было бы. Я делаю свои выводы из обстановки, а то, что твердил мне Лубченков, – демагогия. И пускай он выворачивает наизнанку мои слова и поступки, я буду стоять, на своем. Покамест я на заставе, покамест не отстранен… Или что там мне сулят?

Дозорная тропа вывела к рукаву Буга. На песчаной отмели на одной ноге торчала одинокая цапля. У круглого, как пятак, островка речка пускала волны наискось, они доходили, ослабленные, к урезу, где в кустах нес службу секрет.

– Стой, кто идет?

Скворцов тихонько назвал пропуск, в ответ тихонько назвали отзыв, и из кустов вышел старший наряда. Скворцов вполголоса поздоровался с ним, спросил:

– Что немцы?

– Да все то же, товарищ лейтенант, – ответил старший и повел автоматом в направлении Буга, словно приглашая начальника заставы лично убедиться.

– Не дремлете?

– Шутите, товарищ лейтенант? Как можно дремать?

– Шучу… Продолжайте нести службу. Будь здоров! – Скворцов похлопал старшего по плечу и зашагал дозорной тропой.

Выглянула луна, и закапал дождик. Как по заказу: луны не было, не было и дождя, вырвалась из туч – заморосило. Луна выцветшая, немощная, туча черная, в полнеба. От росы мокро, а теперь и накрапывает. Для нарушителя такая погодка – самый смак. Все звуки приглушает шум дождя, видимость ухудшается.

Лунный диск заволокся тучей, и дождь зарядил прытче. Погодка – дрянь. Дождем сечет лицо, знобящие струйки заползают за воротник. На подошвах – наросты суглинка, ноги тяжелеют, а то, внезапно легки, скользят, разъезжаются.

Не раз и не два Скворцов оступался, едва не падал, чертыхаясь про себя, хватал маслянисто-скользкие ветки. Гляди какой неустойчивый стал! А в аттестации ему записали: «Устойчив». Разумеется, морально и политически. Но это факт: раньше он увереннее держался на ногах.

Когда он, оступаясь, елозил подошвами, Лобода оборачивался, поджидал. Скворцову казалось, в темноте он различает на лице сержанта удивление: что с вами, товарищ лейтенант, ходить по границе разучились? Ну не это, так что-нибудь подобное подумает Лобода. И будет прав.

Шум дождя, неравномерный, словно раскачиваемый ветром, глушил соловьиное щелканье, лягушки сами примолкли, а вот фырчание моторов в Забужье все так же слышалось. Размывчиво в дождевой пелене ложились на весу лучи прожекторов и фар, прошиваемые струями. За Бугом, в пуще, взмыла ракета белого дыма, повисла и растеклась кляксой.