Прощание

4

– До чего же ты поперечный! – в сердцах сказал Белянкин.

– Но-но! – Скворцов усмехнулся. – Не зарапортовывайся. Как-никак, я начальник заставы.

– Ты прежде всего коммунист, и я коммунист! И Брегвадзе с Варановым коммунисты…

– Прямо хоть открывай партсобрание, – сказал Скворцов без усмешки.

– Партсобрание ни к чему, а поговорить по душам, как коммунисты и командиры, можем, – сказал Белянкин, вытаскивая из кармана пачку «Беломора».

– Поговорим. С условием: не курить. – Скворцов постучал карандашом о массивную чернильницу. – С Брегвадзе начнем?

– Я на заставе без году неделя, мне послушать полезно…

– Варанов?

– Почему Варанов? Как что, так меня! Варанов, Варанов…

– Ладно, я начну, – сказал Скворцов. – Попрошу при этом учесть, что разговор у нас неофициальный, доверительный… Чтоб впоследствии не вставлять каждое лыко в строку… Так вот, наш любимый комиссар обозвал меня поперечным. За то, что я не запрыгал козликом, ознакомившись с заявлением ТАСС…

– Не приписывай мне глупостей, – проворчал Белянкин.

– А ты не перебивай. Выскажусь, можешь поспорить. Сейчас слово мое… Сбил комиссар с мысли… Да, я говорю: я привык верить печатному слову. И тут хочу верить. Очень хочу…

– И верь на здоровье! Кто ж тебе мешает? – опять встрял Белянкин.

– Немцы мешают. Те, что окопались за Бугом и готовят удар.

– Завел ту же пластинку…

– Ту же, политрук! И буду ее заводить до тех пор, покамест командую заставой! Мой партийный и служебный долг – принимать факты как они есть и поступать соответственно! Я тебе скажу так: заявление ТАСС заявлением, проводи среди бойцов разъяснительную работу, а я укреплял и буду укреплять обороноспособность заставы, иначе грош мне цена! Всеми доступными мне средствами укреплять!

– Это смотря как понимать обороноспособность, – угрюмо сказал Белянкин. – Иному мерещится: он мобилизует, а в реальности демобилизует…

– Знакомые песни! – Скворцов поморщился, застучал карандашом о чернильницу.

Они сидели в канцелярии: Скворцов и Белянкин – за столом, Варанов и Брегвадзе – на диване. Брегвадзе и Варанов пришли сюда, не сговариваясь, каждый с «Правдой». Разговор получился сам собой. Точнее, еще не получился, назрел. Но должен получиться.

– Валяй, Варанов, выкладывай, – сказал политрук.

– А чего выкладывать? Я считаю: начальник заставы по закону заостряет бдительность. Я у вверенного объекта насмотрелся на фашистов. Лезут на мост, хотя это запрещено, кажут голый срам, орут: «Рус, капут!» Друзья себя так не ведут…

– Да какие они друзья? – сказал Брегвадзе.

– Однако и не враги, – сказал Белянкин. – У нас с ними пакт о ненападении.

– Который они порвут, как клочок бумаги. – Скворцов сложил промокашку вдвое и разорвал ее, обрывки подбросил на ладони, ссыпал на стол.

Белянкин запыхтел, встал, опять опустился на табуретку:

– Это уже слишком!

– Мне только одно непонятно, товарищи, – сказал Варанов, – неужели боимся Гитлера?

Белянкин и Брегвадзе ответили почти одновременно:

– Что за нелепое предположение, Варанов?

– Мы никогда, никого и ничего не боялись!

– Конечно, нашему руководству смелости не занимать, – сказал Скворцов. – Но Гитлер силен, Европа-матушка на него работает… Думаю: руководство наше опасается каким-нибудь неосторожным шагом спровоцировать Гитлера на войну. Поэтому нам и шлют указания из Центра: усилить наблюдение, не поддаваться на провокации…

– Что мы и выполняем, – сказал Варанов.

– Слушайте, ребята. – Скворцов оживился, подался вперед. – А что, если заявление ТАСС рассчитано не столько на армию, на пограничников, сколько на страну? Чтоб успокоить народ, а?

Брегвадзе собрал кожу на лбу в глубокомысленные складки. Белянкин хмыкнул, Варанов проговорил:

– Отчего бы и нет?

– И еще возникло соображение! А что, если заявление ТАСС адресовано не столько нам, сколько Гитлеру?

– Занесло тебя, браток…

– Да ты послушай, Виктор! Прочитает фюрер это заявление и скумекает: Советы действительно настроены миролюбиво, мне ничем не угрожают. И может, не полезет к нам еще некий срок. А время работает на нас! День ото дня армия, страна набирают мощь… Но ежели на уме скорый разбой, фюрер скумекает так: Советы не помышляют о войне, они абсолютно к ней не готовы, сцапаю их, как слепых щенят… Вот! А у нас, как известно, могучая армия. Сунется Гитлер, костей не соберет!

– На удар агрессора ответим тройным ударом, – сказал Белянкин. – Разобьем врага на его же территории. Малой кровью, могучим ударом!

– Видишь, любезный комиссар, мы нашли подобие общего языка.

– Нашли, когда у тебя прорезались правильные ноты. А допрежь фальшивил…

– Ну ладно! – сказал Скворцов и прихлопнул ладонями по столу. Этот жест у него обозначал: поговорили – и хватит, теперь слушайте меня. – В высокую политику нам все равно не выбиться. Наша забота – держать порох сухим, быть готовыми к любому повороту событий… Не будем называть это войной, дабы не дразнить гусей. Да, «война» и впрямь страшное слово… Разъясняя бойцам заявление ТАСС, будем призывать их не ослаблять бдительность…

– Как же увязать одно с другим?

– Увяжем, товарищ политрук, увяжем, – сказал Скворцов. – Наши люди поймут, не такие уж они глупые… Поймут: желая мира, не забывай о войне… Люди у нас в Советской стране изумительной сознательности!

– Ты нас агитируешь за советскую власть? – спросил Белянкин.

– Нет, вы и так разагитированные, – сказал Скворцов и подумал: «Да вот и сидящие передо мной – хорошие, отличные человеки. Брегвадзе и Варанову – по двадцать шесть, Белянкину – тридцатый, однако все выглядят старше своих лет: граница старит – нервы напряжены, постоянный недосып, питание от случая к случаю, всухомятку. Но мы сами выбрали эту профессию и не жалеем… Конечно, мы не святые, мы не без изъянов, а у меня их побольше, чем у друзей, но, честное слово, стране можно на нас положиться, мы служим народу верой и правдой, не дрогнем, если придется отдать жизнь…»

– О чем закручинился? – спросил Белянкин. – Во Львове были неприятности?

– Я уже тебе говорил: никаких неприятностей во Львове не было, вызывали по делам службы. И ни о чем я не кручинюсь. Будем считать разговор состоявшимся. – Скворцов снова прихлопнул ладонями по столу. – Брегвадзе и Белянкин, идите отдыхать. Занятия по изучению уставов проведет старшина, по тактике – я. Белянкин пару часов поспит, проведет политзанятия… А ты не уходишь? – спросил Скворцов, когда они остались с Варановым вдвоем.

– А ты пошто гонишь? – спросил Варанов. – Бывшего пограничника гонишь?

Это Скворцов слыхивал многократно: Варанов закончил пограничное училище, послужил на уссурийской заставе, затем – один аллах знает за что – зафуговали в железнодорожные войска. Теперь загорай у Буга, охраняя мост. А душой он пограничник!

– Коля, у меня уйма хлопот. По тактике нужно подготовиться.

– Успеешь! Подари мне десять минут, сыграем в шахматишки, блиц!

– От тебя не отвяжешься. Расставляй фигуры и учти: сегодня больше с тобой играть ни-ни!

Варанов раскрыл древнюю, облезшую доску, выгреб и расставил разношерстные, поломанные фигуры, в азарте облизался:

– Моя очередь играть белыми! Итак, е-два – е-четыре! Что вы на это возразите, гроссмейстер?

Скворцов получил мат менее чем за пять минут. Варанов потирал руки, закатывал от удовольствия белки:

– Общий счет стал семьдесят один – шестьдесят восемь. В мою пользу, разумеется. Не вру?

– Не врешь, не врешь, – рассеянно подтвердил Скворцов.

– Констатирую: вы потеряли спортивную форму, товарищ начальник…

«Не потерять бы мне пограничной формы, – подумал Скворцов. – Что-то в эдаком роде назревает… Да и достоин ли я ее?»

Дни были странные, двоякие: и проскакивали, как вагоны пассажирского Москва – Новороссийск, и тащились, как адыгейская арба на горной дороге. Проскакивали – в повседневной служебной суете, тащились – если думал об Ире и Жене и обо всем, что перевернуло его прежнюю жизнь. И он тщился не оставлять свободной минутки на эти думы. Пусть время промчится быстрее, чтоб его бытие приобрело ясность, чтоб все встало по своим местам. Неопределенность хуже всего.

Скворцов ходил на границу проверять наряды, верхом ездил на фланги и в тыл участка, с тревожной группой бежал туда, где дозором обнаружены нарушители, проводил учебные занятия, боевые расчеты, инструктажи, руководил саперными работами. Он совсем высох, кожа обтянула скулы, глаза запали, морщины глубже залегли у рта, обозначились на лбу; когда Скворцов снимал фуражку, лоб открывался, будто разделенный на половины – коричневую, загорелую, и по-зимнему беловатую, убереженную от загара фуражкой. Впрочем, такой лоб был у любого пограничника.

Из-за саперных работ между Скворцовым и Белянкиным произошла стычка. Собственно, не из-за саперных работ, а из-за того, что было с ними связано. Еще в апреле и мае Скворцов надоумился рыть первую и вторую линии окопов, в июне – третью траншею и ходы сообщения; стенки окопов, траншей и ходов сообщения обшивали досками и хворостом, накаты блокгаузов наращивали бревнами (вообще, блокгаузы отменные: глубокие, в рост человека, обшиты бревнами, накаты в три бревна, удобные амбразуры для стрельбы, из такой огневой точки не враз выкуришь). Белянкин не противился этому, при случае брался пошуровать лопатой и топором, даже поддержал Скворцова, когда заезжий командир – строевая косточка, затянут в скрипучую портупею, на сапогах серебряные шпоры с малиновым звоном – брезгливо скривился: «Копаетесь, кроты. Испортили внешний вид участка…»

Но в последние дни Скворцов как с цепи сорвался: отменил занятия по строевой подготовке («Сейчас не до шагистики!»), по физо, по противохимической защите, и вместо них – дополнительно огневая подготовка, тактика, рукопашный бой («Сейчас важнее учиться воевать!»). Самовольство, но куда еще ни шло. Так нет, додумался: якобы с согласия пограничников сократил на целый час их личное время, этот час – опять же на рытье траншей и ходов сообщения. Белянкин перепроверил – правильно, добровольное согласие пограничников налицо, но тем не менее это непорядок: кто разрешил на целый час урезать законный отдых личного состава? К неудовольствию Белянкина, комендант и начальник отряда приняли сторону Скворцова: мол, обстановка диктует, инициатива начальника заставы заслуживает одобрения. И к тому же комендант рубанул напрямик: «Единоначалие!» Знаем, знаем, от Скворцова наслушались, чуть что: «Я единоначальник!» Не придержи таковского единоначальника, так он наломает дровишек. Ну что же, политруку не пристало оспаривать майоров – начальству виднее. А все ж таки Скворцов самоуправствует. Вот-вот: не инициатива это, а самоуправство!

Начальник отряда, командиры из отрядного штаба, комендант зачастили на заставу. Прихватив Скворцова, они выдвигались к Бугу, наблюдали из кустов за сопредельной территорией или с погранвышки в бинокли. На заставу возвращались хмурые, озабоченные, молча садились на лошадей, рысили на соседние заставы.

Верхом ездил к соседям и Скворцов, обменивался с ними данными обстановки, советовался. Что б ему посоветоваться со своим политруком, так нет, советуется с начальниками чужих застав – как же, единоначальники! От соседей Скворцов приезжал не веселее, чем уезжал, Белянкину цедил: «И у них обстановка напряженная. Как и я, укрепляют участок, совершенствуют оборону, предчувствуют военное нападение». Заметьте: не «война», а «военное нападение», осторожный стал. «Укрепляют, совершенствуют…» Видать, тоже слабонервные, эти единоначальники. А уж предчувствия – из дамского обихода. Зато «я», «я» – из другой оперы. Любите поякать, Игорь Петрович…

Правда, временами Белянкин обрывал себя: что ерепенишься, ведь и ты встревожен происходящим за кордоном, не выльется ли оно в военное нападение или еще что-нибудь? А подготовиться не помешает. Так паникерство ли это?

Но вторично обрывал себя: принимай объективность оптимистичней, оптимизм – из нашего арсенала. И из Москвы уж спустили бы указание, если б положение было критическое. А то указания неизменные и уравновешенные: не поддаваться на провокации, усилить наблюдение. По всему, избыток энергии у Скворцова оборачивается крайностью: дергает себя и людей. Хотя в общем-то его энергичность, работоспособность, неутомимость симпатичны, границе отдается целиком, не лодырь, не белоручка.

Вот еще бы укрепить Скворцову семью. Признался ему Игорь, а он молчок, никому. Но Ира как-то проговорилась Кларе: разве ж бабы умеют хранить военные тайны? Семейные – тоже не умеют. И пополз слушок по заставе. В общем, невеселая историйка! Легкомысленно увлекся свояченицей, шила в мешке не утаишь, вылезло, и укололся об него пребольно. Переживает. Сколько можно переживать? Необходимо принять решение, покончить с канителью. Иначе факт морально-бытового разложения встанет во весь рост. С вытекающими отсюда последствиями.

Отказываюсь понимать, как это – заводить вторую женщину. Мало, что ли, одной? При нашей пограничной замотанности управиться бы с законной супругой, где уж там до посторонней бабы! Баловство это у Скворцова, несерьезность. В мальчиках ходит, в юношах, а на много ль младше его, Виктора Белянкина? Взрослости духа не хватает. Отсюда и завихрения по женской линии. А ведь алгебра счастья такова: любите и уважайте взаимно, супруги, растите и воспитывайте детей и на этой моральной основе стройте свое настоящее и будущее. Семья же – первичная ячейка общества. Здоровая семья – и человеку хорошо работается. В семье нелады – в работе осечки. Да, вот еще: детей у них нету, как так? А у него, Белянкина, есть пара хлопчиков и любимая жена есть, Кларочка, которую он ни на кого не променяет. Он счастлив и хочет, чтоб и все вокруг были счастливы.

Со Скворцовым он беседовал, разжевывал, что к чему, с Ириной не отважился: она как глянула на него, страдалица, так язык и прилип к гортани. Евгении внушал: «Не встревай в сестрино счастье, уматывай в Краснодар». Девица спервоначалу держала марку: «Катитесь со своими нравоучениями!» – затем лишь отворачивалась, а плечи у нее вздрагивали. Вот должность – раскладывай по полочкам то, что люди смешали в кучу, влезай туда, куда и влезать несподручно. И всегда сохраняй выдержку. Когда Евгения дерзила, как подмывало ругнуть либо отшлепать непутевую – не моги. Когда схватились со Скворцовым по поводу саперных работ и личного времени бойцов и тот тыкал под нос единоначалие, грубил: «Ваш брат, политики, говоруны, вы только болтать горазды!» – как подмывало бросить ответную колкость, а не моги. Многое не моги, политрук! Выдержка – наш стиль.

Скворцов назавтра извинялся: «Погорячился я, жалею, забудь». Забуду. Политрук не может быть злопамятным.

А Скворцов и впрямь жалел, что погорячился, сказанул необдуманное. При чем тут политики? Выходит, он сам болтун, лейтенант Скворцов. И вообще, не следует облекать свои мысли в бранчливую форму. Если они бесспорны, умны, своевременны, но в оболочке брани – не дойдут ценные мысли до адресата. О глупых и говорить не приходится. А виной всему его кубанская, казачья горячность. Никак не научится совладать с ней, взнуздываться. На посторонний взгляд, это смешно и нетерпимо, если взрослый мужик взбрыкивает. Он, Скворцов, наводит на себя критику, когда вдосталь набрыкается. А до того самоконтроль дремлет. А ему дремать нельзя, как пограничнику на посту.

Нельзя дремать на границе! На границе надо в оба глядеть и слушать. Как бы немчура коленце какое не выкинула. Что-то они затевают, фашисты, ей-богу.

Что-то? Перед собой не юли, выкладывай – войну затевают. Забужье немцами буквально нашпиговано. И продолжают, дьяволы, подтягивать танки, артиллерию, автоматчиков, пыль кисеей висит над проселками и просеками. Не соваться б вам сюда! Нам, пограничникам, понятно, будет несладко, но и вам, незваные гости, придется горько. Оставайтесь уж лучше за Бугом, не лезьте.

Обнаглели немцы невероятно! Варанов информировал: перед рассветом подбирались к часовому на мосту, часовой кричит: «Стой, ни с места!» – а они ползут. Он выстрелил вверх – тогда отошли. Перед рассветом же переправились через Буг на понтоне, напали на дозор сержанта Лободы и убрались восвояси, поотведав гранат и пулеметных очередей. Теперь Скворцов высылает на границу усиленные наряды – трех или четырех человек с ручным пулеметом.

Четырежды из сопредельных кустов обстреливались наши наряды, ребята не отвечали на огонь, но матерились после во все легкие. Белянкин их стыдил, а Скворцов сочувственно хлопал по плечам. И сам бы отвел душу непечатным выражением, да начальнику заставы не подобает. Но фашисты-то, фашисты, издеваются, шкуры!..

Порой понуждал себя: взгляни под иным углом, возможно, все представится не столь мрачно и безнадежно, ведь немцы должны понимать, что война – штука обоюдоострая, для них наверняка самоубийственная. Неужели Гитлер совершенно обезумел после побед в Польше, Франции, Бельгии, Норвегии, Югославии, Греции и где там еще? Должен же соображать: с нами у него номер не выйдет, не круглый же он идиот, этот Адольф Гитлер!

Но насилие над собой мало что давало. Как ни изворачивайся, как ни подлаживайся, под каким углом зрения ни оценивай то, что происходило за рекой, убеждение оставалось неколебимым: авантюристы и маньяки, они развяжут смертоубийственную войну, развяжут. Когда это будет? Сегодня, завтра? Месяц спустя? Но рано или поздно случится.

Казалось, немцы не весьма-то и скрывают свои намерения: купаясь в Буге, пересекали фарватер, плыли к восточному берегу, сыскав брод, становились на ноги и, отгоняемые нашими нарядами, орали: «Рус, скоро капут!»; на сыром и пологом западном берегу голопузый немец прутиком чертил на песке: «Russland kapituliert»; на оборудованных артиллерийских позициях тяжелые орудия развернуты стволами на восток; танки замаскированы ветками – стволы нацелены на восток; в прибрежных лозняках – понтонные и деревянные лодки, не для увеселительных, надо полагать, прогулок собраны они здесь. Приплюсуем: пограничная полиция заменена полевой жандармерией и полевыми войсками, втрое увеличен состав патрульных нарядов, и среди них – необычные, офицерские. А это для чего?

Вчера на взмыленном жеребце прискакал начальник штаба комендатуры, по дворе осадил коня, швырнул поводья коноводу и, уединившись со Скворцовым в канцелярии, под величайшим секретом ознакомил устно с данными: ночью на участке четвертой комендатуры Буг переплыл польский крестьянин, уверяет, что слышал, как находившиеся у него на постое немецкие офицеры говорили о нападении на Советский Союз не то двадцатого июня, не то двадцать первого.

– Будь начеку! – сказал начштаба, прихлопывая по хромовому голенищу плеткой. – Если это, конечно, не провокация.

– А вы не исключаете провокации? – спросил Скворцов.

– Все может быть, сразу не перепроверишь. Большинство-то местного населения немцы недавно отселили из пограничной полосы вглубь, – сказал начальник штаба. – Ну, я поскакал, все заставы нужно обскакать, лично предупредить о повышении боевой готовности!..

И Скворцов стал произносить на боевых расчетах:

– По имеющимся данным, Германия вынашивает планы военного нападения на Советский Союз…

Белянкин кряхтел, покашливал, кидал красноречивые взоры, но открыто выразить неудовольствие не посмел. Скворцов сказал:

– Не переживай, Виктор.

– А с чего ты взял, что я переживаю? – спросил Белянкин и недовольно покашлял.

Суббота всегда радовала возможностью передохнуть, побаниться. С передыхом не вытанцовывалось: дорывали ходы сообщения, наращивали блокгаузные накаты, перед блокгаузами вырубали кустарник, расчищая секторы обстрела из амбразур. Но с банькой порядок: натопили, натаскали и нагрели воды, часов с четырех потянулись с газетными свертками под мышкой.

Обычно банились в непреложной последовательности: сперва рядовые пограничники и сержанты, меж которых затесывались бойцы-железнодорожники, затем старшина заставы и его окружение – писарь, кладовщик, повара, – затем Брегвадзе и Варанов, затем Белянкин с семейством и завершал Скворцов с женой.