Никогда не рассветает в Приуралье

Пролог: Дело Синего Кита

Он помнил каждый звук того вечера с болезненной, почти мистической ясностью, словно кто-то выжег его раскаленным клеймом на холсте памяти. Дождь. Не тот ласковый, шепчущий уфимский дождик, под который так сладко засыпать, а яростный, исступленный ливень, барабанивший по лобовому стеклу его казенной «Лады-Приоры», словно требуя немедленной исповеди. Дворники, надрываясь, размазывали по стеклу свет фонарей, превращая их в мерцающие нимбы, а капли врезались в металл с коротким, надрывным стуком, будто пытались взломать его мысли, добраться до клубка ледяного ужаса, сковавшего его нутро.

В салоне стоял запах мокрого асфальта, приторной «морской свежести» дешевого освежителя, давно превратившейся в едкую химическую вонь, и страха. Густого, металлического, до боли знакомого запаха человеческого страха. Он исходил от семнадцатилетней Арины Зайцевой, съежившейся на пассажирском сиденье, утонувшей в его потертой кожаной куртке. Куртка казалась непомерно большой, и девушка, поджав под себя ноги, казалась маленькой испуганной птичкой. Она не плакала, но ее била дрожь. Мелкая, судорожная дрожь пробегала по всему телу, словно волны ледяного моря, не от холода – от осознания того, что мост сожжен, пути назад нет.

«Они знают, что я к вам пошла», – прошептала она, и ее голос сорвался, превратившись в хриплое, чужое подобие. Она сглотнула несуществующие слезы, судорожно сжимая коленки побелевшими пальцами. – «Он сказал… он сказал, что у него везде глаза».

«Он» – это был Артур Валеев. Харизматичный, лощеный, тридцатилетний лидер молодежного клуба «Горизонт», гнездившегося в отреставрированном старинном особняке в самом сердце Уфы. Формально – центр личностного роста, творческие мастерские и психологические тренинги для подростков. Неформально – тщательно замаскированная, жестко иерархичная секта, в чьих темных углах обретался самый настоящий, старомодный и оттого еще более жуткий дьявол. Ильдар Гарифуллин, тогда еще майор Следственного комитета, не просто занимался этим делом – он жил им, дышал им, чувствовал его пульс. Он потратил месяц, выстраивая хрупкую, сложную конструкцию, шаг за шагом пробираясь к запуганным подросткам, собирая по крохам улики, нащупывая тонкие нити правды. Арина была его главной надеждой, его звездным свидетелем. Она не просто вращалась в орбите «Горизонта» – она была одной из приближенных, «избранных». Она видела все. Видела, как Валеев, с его гипнотическим, бархатным голосом и пронзительным взглядом, методично, словно опытный кукловод, толкнул в пропасть ее лучшую подругу, Лену Соколову. Как он заманивал новых адептов в свои сети, выбирая самых уязвимых, самых одиноких, самых отчаявшихся. Как ломал их волю, внушая чувство вины, ничтожности и предлагая единственное спасение – «освобождение» в жутком ритуале, который он называл манящим «Взлетом Кита».

Ильдар поймал ее бледное, искаженное страхом отражение в зеркале заднего вида. Глаза, расширенные от ужаса, казались бездонными, черными колодцами.

«Ничего не бойся, Арина, – сказал он, и его собственный голос прозвучал для него странно спокойно, обманчиво уверенно. Он пытался убедить не только ее, но и самого себя. – Ты под защитой. Завтра утром этих показаний будет достаточно для задержания. Он окажется за решеткой. Все это кончится».

Это была его первая, роковая и, как он впоследствии понял, последняя ошибка. Ошибка веры. Веры в непогрешимость системы, которой он отдал лучшие годы. Веры в то, что закон – надежный щит, а не неподъемная гиря на ногах. Веры в то, что он способен кого-то защитить.

Он отвез ее на заброшенную дачу на самой окраине города, в прогнивший дачный кооператив «Химик», где время остановилось лет десять назад. Это место использовали в качестве временного убежища для особо ценных свидетелей. Унылый, покосившийся домик с выбитыми стеклами, заколоченными досками, с прогнившим полом и удушливым запахом плесени. Но тогда, в том кошмарном сумраке, он казался ему неприступной крепостью. Его напарник, Марат Сафин, его друг, с которым они не раз смотрели в лицо опасности, должен был сменить его через три часа. Ильдар лично обошел дом, досконально проверил все комнаты, заглянул в пыльный, сырой подвал, где пахло затхлой землей и ржавчиной. Казалось, все чисто.

«Продержись до утра, – сказал он Арине, уже стоя на пороге ветхого дома. Она смотрела на него, и в ее взгляде была такая бездонная, детская надежда, что у него сжалось сердце. – Марат будет здесь в полночь. А пока…» Он достал из кармана свой старенький, кнопочный телефон. «Возьми. Там один номер. Мой. Позвони, если что. Любое «что». Понимаешь?»

Она кивнула, вцепившись в телефон, как в спасительный талисман. Он еще раз окидывал взглядом унылую комнату, задержал взгляд на хрупкой, скованной напряжением фигурке, и вышел, захлопнув за собой скрипучую дверь. Звук щелкнувшего замка прозвучал как зловещий приговор.

Он уехал, чтобы в своем кабинете, заваленном папками и отчетами, под безжалостным светом люминесцентной лампы, завершить подготовку документов для санкции на арест Артура Валеева. У него были свидетельские показания, косвенные улики, видеозапись, сделанная скрытой камерой, где Валеев проводил один из своих зловещих «медитативных сеансов», балансирующих на грани гипноза. Он чувствовал адреналин, приятную усталость охотника, стоящего у порога клетки со своей жертвой. Он был уверен в себе. Он был уверен в завтрашнем дне.

А через четыре часа, когда он уже заканчивал составлять постановление, раздался звонок служебного телефона. Дежурный. Его голос был ровным, бесцветным, лишенным каких-либо эмоций, словно скрежет металла.

«Гарифуллин. Срочный выезд. Кооператив «Химик», дача 17Б. Труп. Девочка. Твое дело».

Он не помнил, как добрался до места. Память стерла все: дорогу, светофоры, встречные машины. В голове пульсировала только одна картина: Арина, закутанная в его куртку, и ее шепот, полный отчаяния: «Он сказал, что у него везде глаза». Следующим четким воспоминанием была желтая пластиковая лента, трепещущая на пронизывающем ветру, ослепительные фары оперативных машин, выхватывающие из темноты уродливый силуэт дачи. И Марат. Марат стоял в стороне, курил, и его лицо было непроницаемой каменной маской. Он избегал смотреть Ильдару в глаза.

И потом – тело. Он спустился в подвал, куда его проводил участковый. Воздух был спертым, холодным и влажным. И в дрожащем свете фонаря он увидел Ее. Арина висела на толстой, проржавевшей трубе под потолком. На шее – петля из грубой бечевки. Ноги в потрепанных кедах почти касались грязного пола. Ее лицо было мертвенно-бледным, тронутым синевой, рот слегка приоткрыт в безмолвном крике. А внизу, испачканная землей и грязью, валялась его, Ильдарова, кожаная куртка. Ее кто-то бросил, отшвырнул, и она лежала рукавами в стороны, словно распластанная черная птица. Рядом с ней, на покосившемся ящике, лежала предсмертная записка. Распечатанная на принтере, безликая, как сухой официальный документ. Короткий текст о том, что она не вынесла грызений совести за предательство Учителя, что ее душа жаждет освобождения, что она улетает, как кит, в океан вечности. Чушь. Бред. Бессмысленный набор слов, призванный убедить в правдивости этой отвратительной лжи.

Ильдар не поверил. Ни на секунду. Его мозг, натренированный годами работы, вопил: «Подстава! Убийство!» Пока судмедэксперты и криминалисты хладнокровно выполняли свою чудовищную работу, он, не в силах больше смотреть на это кощунство, поднялся наверх, в ту самую комнату, где оставил ее. Комната была пуста. Пыль, паутина, запустение. И тут его взгляд зацепился за половицу у стены. Она лежала чуть неровно, один край был приподнят. Он присел на корточки, отодвинул ее. И там, в пыльном, темном пространстве, лежал дешевый китайский телефон-раскладушка. Тот самый, что он ей оставил. Он включил его дрожащими пальцами. Батарея была почти на нуле. В памяти был только один-единственный контакт – его номер. И одно-единственное непрочитанное сообщение, отправленное за час до его приезда, в 22:47. Три слова, нацарапанные дрожащей, отчаявшейся рукой:

«ОН ЗДЕСЬ. ПОМОГИ».

Вот он, крик души. Вот он, миг истины. Но системе было плевать на эту истину. Дело было стремительно вырвано из его рук. Подключились «старшие товарищи» из прокуратуры. Оперативно нашли «неопровержимые доказательства» ее психической нестабильности. В деле появилось заключение некоего врача-психиатра, который, как потом выяснилось, вел частную практику и был тесно связан с семьей Валеевых. Лекарства, которые якобы принимала Арина, выдержки из дневника, искаженные и вырванные из контекста. Давление нарастало с каждой минутой. Начальник вызвал его к себе и, отводя взгляд, устало сказал: «Закрывай, Гарифуллин. Не порти статистику. Не создавай панику. Девочка – наркоманка с суицидальными наклонностями, сама наложила на себя руки. Ты просто недосмотрел. Не твоя вина».

Марат, в те редкие минуты, когда они оставались наедине, пытался вразумить его, умолял: «Ильдар, брось это. Систему не сломаешь. Она как болото – чем больше будешь сопротивляться, тем быстрее тебя засосет. Мы все в одной лодке. У меня семья, у тебя… у тебя тоже есть, о ком подумать. Отступи».

Но Ильдар не мог отступить. Он видел полные ужаса глаза Арины. Он чувствовал давящую тяжесть того телефона в своем кармане. Он попытался пойти другим путем. Тихо, стараясь не привлекать внимания, он вышел на журналистку из небольшого, но независимого интернет-издания. Передал ей анонимно копии некоторых документов, рассказал о вопиющих нестыковках. А на следующее утро его вызвали к тому самому начальнику. Его лицо было холодным, как лезвие ножа. На столе лежала тонкая серая папка. Он молча открыл ее и повернул к Ильдару.

Фотографии. Его девятилетняя дочь, Карина, шла в школу, держась за руку своей старенькой бабушки. Она улыбалась, на ней был яркий розовый ранец. Следующий снимок – его бывшая жена, выходящая из супермаркета у метро, нагруженная пакетами с продуктами. Кадры были сделаны скрытой камерой, крупным планом. Четко, профессионально, безжалостно.

«У тебя есть выбор, Гарифуллин, – начальник говорил тихо, почти отечески приторно, но взгляд его оставался колючим, как осколки льда. – Или ты сегодня же пишешь заявление об увольнении по собственному желанию. Сохраняешь лицо, здоровье, а главное – ограждаешь от потрясений свою семью. Или… – он угрожающе ткнул пальцем в фотографию дочери, – дело «Синего кита» сменит окраску и официально превратится в дело о коррупции майора Гарифуллина. О том, как ты вымогал у Валеева непомерную сумму, играя в предсказателя уголовных кар. А получив отказ, в исступлении ворвался на дачу к свидетельнице, надругался над ней, а затем, запачкав руки кровью, инсценировал ее самоубийство. Доказательства, уверяю, возникнут из ниоткуда. И ты сгниешь в казенных стенах долгих пятнадцать лет. А твоя дочь будет знать, что ее отец – растлитель и убийца».

В тот миг что-то внутри Ильдара надломилось. Не с грохотом обвала, а с тихим, похожим на хруст подтаявшей льдинки, предательским щелчком. Перед глазами возникла не удушливая атмосфера кабинета, не хищное лицо начальника, а та самая, оборвавшая жизнь петля на трубе. И он ощутил себя таким же беспомощным, как и Арина. Система, которой он служил верой и правдой, которую считал своим неприступным бастионом, оказалась гигантским, бездушным механизмом, готовым перемолоть в труху отдельного человека ради сохранения своей безупречной работы.

Он, не говоря ни слова, взял ручку. Подписал прошение об отставке. Молча покинул обитель власти, прошел по длинному, до боли знакомому коридору, спустился по лестнице и вышел на озябшую улицу. В руках лишь потертый кейс, хранящий жалкие остатки личных вещей. Все остальное – вера, принципы, карьера – осталось там, в том кабинете, разбитое на тысячи осколков.

Он помнил каждый звук того вечера с болезненной, почти мистической ясностью, словно кто-то выжег его раскаленным клеймом на холсте памяти. Дождь. Не тот ласковый, шепчущий уфимский дождик, под который так сладко засыпать, а яростный, исступленный ливень, барабанивший по лобовому стеклу его казенной «Лады-Приоры», словно требуя немедленной исповеди. Дворники, надрываясь, размазывали по стеклу свет фонарей, превращая их в мерцающие нимбы, а капли врезались в металл с коротким, надрывным стуком, будто пытались взломать его мысли, добраться до клубка ледяного ужаса, сковавшего его нутро.

В салоне стоял запах мокрого асфальта, приторной «морской свежести» дешевого освежителя, давно превратившейся в едкую химическую вонь, и страха. Густого, металлического, до боли знакомого запаха человеческого страха. Он исходил от семнадцатилетней Арины Зайцевой, съежившейся на пассажирском сиденье, утонувшей в его потертой кожаной куртке. Куртка казалась непомерно большой, и девушка, поджав под себя ноги, казалась маленькой испуганной птичкой. Она не плакала, но ее била дрожь. Мелкая, судорожная дрожь пробегала по всему телу, словно волны ледяного моря, не от холода – от осознания того, что мост сожжен, пути назад нет.

«Они знают, что я к вам пошла», – прошептала она, и ее голос сорвался, превратившись в хриплое, чужое подобие. Она сглотнула несуществующие слезы, судорожно сжимая коленки побелевшими пальцами. – «Он сказал… он сказал, что у него везде глаза».

«Он» – это был Артур Валеев. Харизматичный, лощеный, тридцатилетний лидер молодежного клуба «Горизонт», гнездившегося в отреставрированном старинном особняке в самом сердце Уфы. Формально – центр личностного роста, творческие мастерские и психологические тренинги для подростков. Неформально – тщательно замаскированная, жестко иерархичная секта, в чьих темных углах обретался самый настоящий, старомодный и оттого еще более жуткий дьявол. Ильдар Гарифуллин, тогда еще майор Следственного комитета, не просто занимался этим делом – он жил им, дышал им, чувствовал его пульс. Он потратил месяц, выстраивая хрупкую, сложную конструкцию, шаг за шагом пробираясь к запуганным подросткам, собирая по крохам улики, нащупывая тонкие нити правды. Арина была его главной надеждой, его звездным свидетелем. Она не просто вращалась в орбите «Горизонта» – она была одной из приближенных, «избранных». Она видела все. Видела, как Валеев, с его гипнотическим, бархатным голосом и пронзительным взглядом, методично, словно опытный кукловод, толкнул в пропасть ее лучшую подругу, Лену Соколову. Как он заманивал новых адептов в свои сети, выбирая самых уязвимых, самых одиноких, самых отчаявшихся. Как ломал их волю, внушая чувство вины, ничтожности и предлагая единственное спасение – «освобождение» в жутком ритуале, который он называл манящим «Взлетом Кита».

Ильдар поймал ее бледное, искаженное страхом отражение в зеркале заднего вида. Глаза, расширенные от ужаса, казались бездонными, черными колодцами.

«Ничего не бойся, Арина, – сказал он, и его собственный голос прозвучал для него странно спокойно, обманчиво уверенно. Он пытался убедить не только ее, но и самого себя. – Ты под защитой. Завтра утром этих показаний будет достаточно для задержания. Он окажется за решеткой. Все это кончится».

Это была его первая, роковая и, как он впоследствии понял, последняя ошибка. Ошибка веры. Веры в непогрешимость системы, которой он отдал лучшие годы. Веры в то, что закон – надежный щит, а не неподъемная гиря на ногах. Веры в то, что он способен кого-то защитить.

Он отвез ее на заброшенную дачу на самой окраине города, в прогнивший дачный кооператив «Химик», где время остановилось лет десять назад. Это место использовали в качестве временного убежища для особо ценных свидетелей. Унылый, покосившийся домик с выбитыми стеклами, заколоченными досками, с прогнившим полом и удушливым запахом плесени. Но тогда, в том кошмарном сумраке, он казался ему неприступной крепостью. Его напарник, Марат Сафин, его друг, с которым они не раз смотрели в лицо опасности, должен был сменить его через три часа. Ильдар лично обошел дом, досконально проверил все комнаты, заглянул в пыльный, сырой подвал, где пахло затхлой землей и ржавчиной. Казалось, все чисто.

«Продержись до утра, – сказал он Арине, уже стоя на пороге ветхого дома. Она смотрела на него, и в ее взгляде была такая бездонная, детская надежда, что у него сжалось сердце. – Марат будет здесь в полночь. А пока…» Он достал из кармана свой старенький, кнопочный телефон. «Возьми. Там один номер. Мой. Позвони, если что. Любое «что». Понимаешь?»

Она кивнула, вцепившись в телефон, как в спасительный талисман. Он еще раз окидывал взглядом унылую комнату, задержал взгляд на хрупкой, скованной напряжением фигурке, и вышел, захлопнув за собой скрипучую дверь. Звук щелкнувшего замка прозвучал как зловещий приговор.

Он уехал, чтобы в своем кабинете, заваленном папками и отчетами, под безжалостным светом люминесцентной лампы, завершить подготовку документов для санкции на арест Артура Валеева. У него были свидетельские показания, косвенные улики, видеозапись, сделанная скрытой камерой, где Валеев проводил один из своих зловещих «медитативных сеансов», балансирующих на грани гипноза. Он чувствовал адреналин, приятную усталость охотника, стоящего у порога клетки со своей жертвой. Он был уверен в себе. Он был уверен в завтрашнем дне.

А через четыре часа, когда он уже заканчивал составлять постановление, раздался звонок служебного телефона. Дежурный. Его голос был ровным, бесцветным, лишенным каких-либо эмоций, словно скрежет металла.

«Гарифуллин. Срочный выезд. Кооператив «Химик», дача 17Б. Труп. Девочка. Твое дело».

Он не помнил, как добрался до места. Память стерла все: дорогу, светофоры, встречные машины. В голове пульсировала только одна картина: Арина, закутанная в его куртку, и ее шепот, полный отчаяния: «Он сказал, что у него везде глаза». Следующим четким воспоминанием была желтая пластиковая лента, трепещущая на пронизывающем ветру, ослепительные фары оперативных машин, выхватывающие из темноты уродливый силуэт дачи. И Марат. Марат стоял в стороне, курил, и его лицо было непроницаемой каменной маской. Он избегал смотреть Ильдару в глаза.

И потом – тело. Он спустился в подвал, куда его проводил участковый. Воздух был спертым, холодным и влажным. И в дрожащем свете фонаря он увидел Ее. Арина висела на толстой, проржавевшей трубе под потолком. На шее – петля из грубой бечевки. Ноги в потрепанных кедах почти касались грязного пола. Ее лицо было мертвенно-бледным, тронутым синевой, рот слегка приоткрыт в безмолвном крике. А внизу, испачканная землей и грязью, валялась его, Ильдарова, кожаная куртка. Ее кто-то бросил, отшвырнул, и она лежала рукавами в стороны, словно распластанная черная птица. Рядом с ней, на покосившемся ящике, лежала предсмертная записка. Распечатанная на принтере, безликая, как сухой официальный документ. Короткий текст о том, что она не вынесла грызений совести за предательство Учителя, что ее душа жаждет освобождения, что она улетает, как кит, в океан вечности. Чушь. Бред. Бессмысленный набор слов, призванный убедить в правдивости этой отвратительной лжи.

Ильдар не поверил. Ни на секунду. Его мозг, натренированный годами работы, вопил: «Подстава! Убийство!» Пока судмедэксперты и криминалисты хладнокровно выполняли свою чудовищную работу, он, не в силах больше смотреть на это кощунство, поднялся наверх, в ту самую комнату, где оставил ее. Комната была пуста. Пыль, паутина, запустение. И тут его взгляд зацепился за половицу у стены. Она лежала чуть неровно, один край был приподнят. Он присел на корточки, отодвинул ее. И там, в пыльном, темном пространстве, лежал дешевый китайский телефон-раскладушка. Тот самый, что он ей оставил. Он включил его дрожащими пальцами. Батарея была почти на нуле. В памяти был только один-единственный контакт – его номер. И одно-единственное непрочитанное сообщение, отправленное за час до его приезда, в 22:47. Три слова, нацарапанные дрожащей, отчаявшейся рукой:

«ОН ЗДЕСЬ. ПОМОГИ».

Вот он, крик души. Вот он, миг истины. Но системе было плевать на эту истину. Дело было стремительно вырвано из его рук. Подключились «старшие товарищи» из прокуратуры. Оперативно нашли «неопровержимые доказательства» ее психической нестабильности. В деле появилось заключение некоего врача-психиатра, который, как потом выяснилось, вел частную практику и был тесно связан с семьей Валеевых. Лекарства, которые якобы принимала Арина, выдержки из дневника, искаженные и вырванные из контекста. Давление нарастало с каждой минутой. Начальник вызвал его к себе и, отводя взгляд, устало сказал: «Закрывай, Гарифуллин. Не порти статистику. Не создавай панику. Девочка – наркоманка с суицидальными наклонностями, сама наложила на себя руки. Ты просто недосмотрел. Не твоя вина».

Марат, в те редкие минуты, когда они оставались наедине, пытался вразумить его, умолял: «Ильдар, брось это. Систему не сломаешь. Она как болото – чем больше будешь сопротивляться, тем быстрее тебя засосет. Мы все в одной лодке. У меня семья, у тебя… у тебя тоже есть, о ком подумать. Отступи».

Но Ильдар не мог отступить. Он видел полные ужаса глаза Арины. Он чувствовал давящую тяжесть того телефона в своем кармане. Он попытался пойти другим путем. Тихо, стараясь не привлекать внимания, он вышел на журналистку из небольшого, но независимого интернет-издания. Передал ей анонимно копии некоторых документов, рассказал о вопиющих нестыковках. А на следующее утро его вызвали к тому самому начальнику. Его лицо было холодным, как лезвие ножа. На столе лежала тонкая серая папка. Он молча открыл ее и повернул к Ильдару.

Фотографии. Его девятилетняя дочь, Карина, шла в школу, держась за руку своей старенькой бабушки. Она улыбалась, на ней был яркий розовый ранец. Следующий снимок – его бывшая жена, выходящая из супермаркета у метро, нагруженная пакетами с продуктами. Кадры были сделаны скрытой камерой, крупным планом. Четко, профессионально, безжалостно.

«У тебя есть выбор, Гарифуллин, – начальник говорил тихо, почти отечески приторно, но взгляд его оставался колючим, как осколки льда. – Или ты сегодня же пишешь заявление об увольнении по собственному желанию. Сохраняешь лицо, здоровье, а главное – ограждаешь от потрясений свою семью. Или… – он угрожающе ткнул пальцем в фотографию дочери, – дело «Синего кита» сменит окраску и официально превратится в дело о коррупции майора Гарифуллина. О том, как ты вымогал у Валеева непомерную сумму, играя в предсказателя уголовных кар. А получив отказ, в исступлении ворвался на дачу к свидетельнице, надругался над ней, а затем, запачкав руки кровью, инсценировал ее самоубийство. Доказательства, уверяю, возникнут из ниоткуда. И ты сгниешь в казенных стенах долгих пятнадцать лет. А твоя дочь будет знать, что ее отец – растлитель и убийца».

В тот миг что-то внутри Ильдара надломилось. Не с грохотом обвала, а с тихим, похожим на хруст подтаявшей льдинки, предательским щелчком. Перед глазами возникла не удушливая атмосфера кабинета, не хищное лицо начальника, а та самая, оборвавшая жизнь петля на трубе. И он ощутил себя таким же беспомощным, как и Арина. Система, которой он служил верой и правдой, которую считал своим неприступным бастионом, оказалась гигантским, бездушным механизмом, готовым перемолоть в труху отдельного человека ради сохранения своей безупречной работы.

Часть 1 Уфимский Шепот

Глава 1 Труп на набережной

Стоял вечер, сотканный из ускользающей летней неги. Воздух, всё ещё хранящий тепло дневного солнца, благоухал ароматами праздничного города: сладкой ватой, дразнящими жареными каштанами и едва ощутимым дыханием реки, принесённым издалека. Улицы пульсировали золотом фонарей и мириадами разноцветных огней гирлянд, дрожали от предвкушения праздника. Казалось, Уфа, словно яркая бабочка, распахнула свои крылья, выпустив на волю всех своих жителей. Смех, музыка, ликующие возгласы сплетались в густой, непрерывный гомон, и местами было не протолкнуться – плотная толпа, словно бурлящий поток, медленно неслась по главному проспекту, напоминая шумную, красочную реку.

И в самом сердце этого всеобщего ликования, как зловещий разлом на безупречном полотне, словно тень, скользила одинокая, будто бы потерянная, фигура. Парень, лет двадцати, прятался под помятой кепкой, надвинутой на самые глаза, и длинным плащом, чей капюшон был натянут так низко, словно стремясь создать вокруг своего владельца непроницаемую броню. Его походка была прерывистой, словно он пытался удержать равновесие на шаткой палубе тонущего корабля. От него исходил удушающий флер дешёвого вина и въедливого табака – настолько густой и отталкивающий, что люди, завидев его издали, инстинктивно шарахались в стороны, образуя вокруг него невидимый, но ощутимый барьер отчуждения. Он казался призраком на собственном празднике, живым напоминанием о тёмной изнанке веселья, о горькой правде, скрытой за маской всеобщей радости.