Частицы случайности. Часть 1. Страх полета

— Деньги — это чек за решённые проблемы, — говорил Денис, стоя у окна с чашкой кофе. За панорамным стеклом весь Сити лежал внизу как огромная материнская плата, где каждый огонёк — чья-то жизнь, чья-то проблема, чьё-то решение. — Не грязь и не магия, а мера того, скольким ты полезен. Капитал течёт туда, где решают проблемы, как вода находит уклон, и платит не за важность задачи, а за масштаб. Хирург спасает по жизни за операцию, а трейдер одним движением переливает миллионы туда, где ищут лекарство от рака, и спасает больше. Только об этом не думает. — Он сделал глоток. — Самое страшное, что я и правда не думаю. Делаю деньги, и мне всё равно, сколько людей потеряют работу после этой сделки. Бизнес не благотворительность. Я не мать Тереза, чтобы заботиться о каждом страждущем.

Кир слушал и ловил себя на зависти. Сам он всегда задумывался о последствиях. Может, поэтому в Сити жил Денис, а не он. Денис не знал, скольким людям сегодня стало легче из-за его подписи, зато точно знал, что делает всё правильно.

Телефон на столе завибрировал, и лицо Дениса смягчилось.

— Да, солнце. Поела? А уроки сделала? Нет, сегодня опять допоздна. Нет, моя принцесса, останусь в городе. Ты же знаешь, это всё для тебя… Слушай, давай на выходных… — Он осёкся на полуслове. На том конце уже сбросили. Денис подержал телефон ещё секунду, будто ждал, что гудки вернутся, и убрал в карман. Лицо стало каменным, серым, взгляд потух, голова едва заметно вжалась в плечи.

— Всё в порядке? — Кир попытался разрядить затянувшуюся паузу.

— Дети, — виновато усмехнулся Денис. — Дочка. Двенадцать лет, трудный возраст, сам понимаешь. Мы с ней последнее время не очень ладим. Хорошая девчонка, вся в мать, но гормоны, ну ты в курсе. Раньше хоть немного находили общий язык, а теперь пропасть. Да что там, сам виноват. Когда надо было заниматься семьёй и дочерью, я строил карьеру и делал деньги. Думал, успеется. А теперь я для них обеих просто кошелёк. Им без меня лучше, и мне нервы никто не мотает, поэтому и живу здесь. Если никого нет, то никто и не ждёт. Короче, увидишь свет на последнем этаже в самую тёмную ночь, — усмехнулся он, — это не око Саурона. Это я сижу один в своей башне и думаю, как же я докатился до такой жизни. Такие дела, Кир. — Он помолчал. — Тебе проще. У тебя нет детей. Значит, ещё успеешь не повторить мои ошибки.

Кир молчал. Да и что тут скажешь. Денис помогал спать спокойнее миллионам, а сам, похоже, не спал. Вот она, цена успеха, который видят все: о том, чем за него заплачено, не говорит никто. Хотел как лучше, чтобы семья жила в достатке и счастье, а вышло не очень.

— Извини, дружище, накатило. Совсем нервы перестали держать. После каждого звонка дочери хочется залпом высадить бутылку вискаря, чтобы уснуть. — Денис тряхнул головой. — Ты-то как? Что у тебя с семьёй, с работой?

— Да так… — Кир поморщился. — Пока не развелись.

— Брат, ну ты смотри, ломать не строить, да и возраст.

— Да… Возраст…

Денис принёс бутылку односолодового, с артиклем «The» перед названием, и два бокала. Подкатил кресла ближе к окну, открыл бутылку, и комната наполнилась благородным ароматом с нотками торфа.

— Давай, брат. Москва никогда не спит! — Он плеснул маслянистую жидкость в бокал и протянул Киру.

— Да уж… За неспящих…

Кир поднял бокал без особого энтузиазма, посмотрел сквозь него на ночной город. Сделал небольшой глоток, наблюдая, как тягучие капли медленно стекают по стенкам. Поставил его на пол и позволил себе утонуть в кресле. Он думал, что, в сущности, они с Денисом похожи. Точка приложения одна. Масштаб разный. Результат одинаковый.

— Дэн, ты чувствуешь себя счастливым?

Денис открыл пробку зубами и плеснул себе ещё.

— Я похож на счастливого человека? — Голос его дрогнул. — Кир, посмотри вокруг! Я на вершине мира, а мне выть хочется.

— Вижу.

— Вот скажи мне, друг, сколько людей сегодня будут спать спокойнее благодаря таким, как мы? Нет, ты скажи! — Голос с каждым словом становился громче, звук разлетался по комнате и эхом отлетал от стекла. Денис на секунду замолчал и продолжил уже шёпотом: — Не знаешь? А я знаю. До хрена! Вот только мы не спим.

Над головой раздался двойной сигнал, загорелось табло «Пристегните ремни». «Дамы и господа, мы начинаем снижение, через несколько минут прибываем в аэропорт назначения», — сообщил командир. Следом женский голос попросил занять места, привести спинки и столики в вертикальное положение, открыть шторки иллюминаторов и перевести устройства в авиарежим. Гул двигателей изменился, борт тряхнуло, и в салоне послышался обеспокоенный шум пассажиров. Через минуту его перекрыл характерный звук снижения, похожий на гул и завывание падающего самолёта. Кто-то вцепился в подлокотники, кто-то торопливо убирал недочитанную книгу, молодая мать через проход отвлекала разволновавшегося малыша.

Самолёт плавно накренился, выходя на глиссаду. Кир знал эту картину наизусть: в кабине альтиметр неторопливо отсчитывает высоту: три тысячи, две восемьсот, две шестьсот. Скорость около ста пятидесяти узлов, автомат тяги держит режим, но рука командира лежит на газах, готовая в любой момент взять управление. Закрылки последовательно выходили в посадочное положение, предкрылки полностью выпущены, крыло меняло геометрию, добирая подъёмную силу на малой скорости. Знакомое жужжание гидравлики возвестило выпуск шасси. Кир улыбнулся характерному щелчку замков, фиксирующих стойки.

Самолёт нырнул под огромное кучевое облако, и внизу проступили первые кварталы. С высоты птичьего полёта дома казались странными. Два жилых здания выглядели как гигантские обручальные кольца, брошенные на зелёное полотно земли: два исполинских круга, почти идеальных в своей геометрии и таких одиноких в разобщённости. Странная метафора большого города, подумал Кир, где даже в тесном соседстве люди разделены невидимыми стенами. Пейзаж сменился стандартной застройкой, улицами и дорожными развязками.

«One thousand», — прозвучало в кабине пилотов. Лёгкая болтанка качнула лайнер. Кир представил, как из кабины экипаж уже видит на полосе две огромные цифры «25». Альтиметр считал расстояние до земли: пятьсот, четыреста. «Check», — командир подтвердил скорость снижения. Триста. «Hundred above», — объявила система подход к высоте принятия решения. «Minimum». Сердце сжалось, а ладони немного вспотели. «Вот она, высота принятия решения и точка невозврата, сжатая в одно слово», — подумал Кир. В иллюминаторе мелькнули огни подхода. «Сто... пятьдесят... сорок... двадцать...» — методично отсчитывала система. Нос пошёл вверх, гася вертикальную скорость. Кир мысленно видел, как пилот выдерживает машину над полосой, балансируя на грани срыва потока. «Retard, retard», — потребовала система, и пилоты плавно перевели рычаги на малый газ.

Кир почувствовал лёгкий толчок, когда основные стойки коснулись бетона. Нос плавно опустился, передняя стойка мягко легла на полосу. «Ну вот и началось стандартное: Spoilers и Reverse». Кир выглянул в иллюминатор, наблюдая, как крыло меняет форму, выставляя щитки. Турбины взревели, переключая тягу в обратную сторону, лайнер ощутимо задрожал, гася скорость. Передняя стойка гулко отсчитывала температурные швы. Щитки на крыльях захлопнулись, и лайнер почти остановился. В салоне раздались привычные аплодисменты, кто-то позади облегчённо выдохнул.

«Дамы и господа, говорит командир. Наш полёт завершён. Температура воздуха плюс семнадцать градусов Цельсия, местное время десять часов пятнадцать минут. Для вашей безопасности оставайтесь пристёгнутыми до выключения табло. Благодарим, что воспользовались услугами нашей авиакомпании, будем рады новой встрече». Голос звучал спокойно и уверенно, как у человека, для которого эта посадка была одной из тысяч.

Наконец лайнер замер на перроне. «Parking position», — скомандовал капитан, и самолёт чуть качнулся на стояночном тормозе. Пассажиры, словно очнувшись, заторопились расстёгивать ремни и доставать вещи с полок. «Внимание кабинному экипажу, двери в положение Disarmed», — раздался голос старшей бортпроводницы. Где-то в носу хлопнула дверь. Кир не спешил. Он сидел, отмечая, как одна за другой затихают системы, останавливаются турбины, щёлкают тумблеры в кабине, отключая контур за контуром. Когда основной поток схлынул, он неторопливо поднялся. Ещё один полёт в его коллекции. «Всё-таки есть что-то завораживающее в том, как эта махина раз за разом покоряет небо и возвращается на землю».

***

Зал выдачи багажа Кир увидел впервые после реконструкции и невольно ахнул: «Если так выглядит выдача, то каков же главный зал!» Чёрные колонны стремительными линиями уходили от пола к потолку и заканчивались гигантскими круглыми светильниками с белыми лопастями, будто декорации к фантастическому фильму. Между ними чешуёй вился транспортёр с багажом прибывших рейсов, а в конце зала на два этажа взлетал огромный эскалатор, унося отражения транзитных пассажиров куда-то за пределы видимости.

— Предложение такое: вызываем такси, едем на вокзал, берём билеты, кидаем вещи в камеру хранения и идём гулять по городу. Как план? — спросил Кир.

— Всё классно, только без «гулять». Жарко. Я лучше на вокзале посижу, — отозвался Борис, озираясь.

Кир достал телефон сфотографировать архитектуру и замер. Когда путешествие превратилось в погоню за контентом? Раньше люди просто смотрели на красоту. Теперь сначала снимают, потом обрабатывают, потом выкладывают, и только в конце, если останется время, любуются. Он вспомнил командировки десятилетней давности. Тогда, оказавшись в другом городе, ты действительно исчезал, и никто не мог тебя найти до возвращения. Это и была свобода. Сейчас расстояние стало иллюзией. Физически ты в Сибири, ментально в офисе, эмоционально в чужой ленте. Самолёт превратился в мобильный офис с видом на облака, а гостиничный номер стал продолжением рабочего стола.

Смартфон в кармане пульсировал уведомлениями. Рабочие чаты, не знающие часовых поясов, мессенджеры с вечным «срочно». Одно сообщение и правда было срочным: «Нам пытаются сломать коридор и задрать цену. Что делаем?» Кир нахмурился и набрал: «Объёмы большие?» Ответ пришёл сразу: «Нет. Но очень настойчивый». «Значит, всё по плану, — напечатал Кир. — Будет сильно настаивать, выноси по стопам вперёд ногами». Убрал телефон и отыскал взглядом Бориса. Тот шёл навстречу со своим потрёпанным рюкзаком.

— Кир, ну ты идёшь? Я уже курить хочу, — сказал Борис, тяжело дыша. Лицо покраснело, на лбу выступила испарина.

— Боря, покурить ты вряд ли успеешь. Я уже такси заказал. Забочусь о компании и её сотрудниках, — весело ответил Кир и направился к выходу. — Будем тормозить, нашу машину уведут, и проторчим тут до вечера. По выходным здесь с такси беда, пришлось брать бизнес.

— Бизнес? — в голосе Бориса мелькнул почти первобытный страх. — Директор нас убьёт!

— Если не проболтаешься, он и не узнает, — спокойно ответил Кир. — А проболтаешься, скажу, что идея твоя, и следующие командировки будешь ездить на электричке.

— Ну я же не трепло, — обиженно буркнул Борис.

— Вот и проверим.

Пройдя через турникет и просторный коридор, они оказались в центральном атриуме терминала. Кир снова замер с телефоном: это невозможно было не снимать. Четыре гигантские колонны, похожие на турбины реактивных двигателей, белыми лентами светодиодов уходили в потолок и раскрывались под сводом футуристическими цветами из стекла и металла. Прозрачные купола из треугольных граней впускали внутрь потоки света, и казалось, будто само небо проникает в здание. На табло мерцали строки рейсов, отражаясь в глянце пола, расчерченного тёмными линиями, как взлётная полоса в миниатюре.

Выйдя из терминала, Кир немного растерялся. В приложении машина уже подъезжала к столбу номер четыре, телефон завибрировал: водитель вот-вот включит платное ожидание. Кир обвёл глазами площадь в поисках хоть какой-то цифры. «Где же этот столб!» Он почти вышел из себя, когда слева заметил чёрный прямоугольник с жёлтой четвёркой, метрах в двадцати от выхода.

— Да ладно! — обратился он в пустоту. — Как я тебя сразу не заметил?

— А? — отозвался Борис.

У новенького китайского седана нетерпеливо переминался водитель. Кир с Борисом двинулись к машине, сверяясь с номером в приложении.

— Простите, это ваше такси? — окликнул их мужчина в дорогом костюме с чемоданом на колёсиках.

— Наше, — ответил Кир, не останавливаясь.

— Послушайте, у меня очень срочно! Совещание через полчаса! Уступите, я доплачу! — мужчина шёл следом.

— Заказывайте своё, — буркнул Борис.

— Да нет свободных! Весь город забит из-за праздника!

Кир остановился и обернулся. Костюм дорогой, неброские, но дорогие часы, в глазах неприкрытый страх опоздать на встречу.

— Совещание в воскресенье? — с лёгкой усмешкой спросил Кир.

Мужчина заморгал:

— Ну... срочная встреча! Форс-мажор!

— Ага, — кивнул Борис. — Знаю такие совещания в выходной. Обычно с женой, о том, кто выносит мусор.

— Водитель, возьмёте меня вместо них? Заплачу вдвое, — мужчина повернулся к таксисту и достал пачку купюр. — Наличными! Сейчас!

Водитель замялся, переводя взгляд с одних пассажиров на других.

— У меня заказ оформлен. Через приложение...

— Интересно, — спокойно сказал Кир. — А если бы вы опоздали на свою «срочную встречу», это была бы наша проблема?

— Что? — не понял мужчина.

— Вы планировали своё время с расчётом, что другие вам помогут? Или только на себя?

— Да какая разница! У меня форс-мажор!

— У всех форс-мажор, — парировал Кир. — Только одни решают свои проблемы заранее, а другие выдумывают несуществующие совещания и решают их за чужой счёт.

Борис дёрнул его за рукав:

— Кир, может, уступим? Человек же просит.

— Человек не просит. Человек требует. И предлагает водителю нарушить договор. — Кир открыл дверцу. — Мы готовы ехать, адрес у вас в заказе.

Таксист кивнул и завёл двигатель. Кир сел сзади и пристегнул ремень. Мужчина остался стоять с деньгами в руке, глядя вслед уезжающей машине.

— Жестоко ты, — сказал Борис, устраиваясь сзади.

— Нормально. Ибо нефиг.

— Но он правда мог опоздать на встречу.

— Куда, Боря? В воскресенье? — усмехнулся Кир. — Он хотел нагло отжать у нас машину. Как гопник. А мы должны были поверить и уступить.

Борис замолчал, но видно было, что не согласен. «Да, вот она, пропасть во взглядах, — подумал Кир. — Он готов уступить ради мира. А я не хочу решать чужие проблемы за свой счёт. И кто из нас прав?»

Преодолев шлагбаум платной парковки и покружив по прилегающей территории, седан выехал на единственную дорогу к городу, лавируя между фурами и контейнеровозами. Кондиционер держал прохладу, в салоне пахло новой кожей и пластиком, особым ароматом автомобильных амбиций Поднебесной. Кир рассеянно смотрел, как за окном сменяются вывески, перекрёстки, гаражные боксы, бесконечные складские комплексы и автосалоны, ещё недавно заполненные европейскими брендами, а теперь спешно переименованные в «Омоды», «Чанганы» и «Джили». Особняком, последним оплотом ушедшей эпохи глобализации и люкса, стоял мотосалон «Harley-Davidson».

— Это наша достопримечательность, — кивнул водитель вперёд, где бетонным узлом завязывалась недостроенная эстакада. — «Кольцо ада». Строят который год, конца не видно.

Из недостроенных секций торчала арматура, застывшая ржавым водопадом. Поток машин замедлился и встал совсем. Их такси влилось в длинную вереницу в узком горлышке поворота на проспект к центру. Через открытые окна соседних машин доносились обрывки радио и приглушённая ругань водителей.

— Каждый день тут стою, — хмыкнул водитель, поглаживая матовые накладки на панели. — Говорят, к осени закончат. Только вот к какой осени.

Кир невольно усмехнулся. Развязка давно стала чем-то большим, чем объект инфраструктуры: негласным памятником всем несбывшимся обещаниям и сорванным срокам. Как и весь город, она застыла между эпохами, между советским наследием и новыми амбициями, между привычной стабильностью и требованиями времени. «Как много зависит от того, насколько хорошо человек делает своё дело, — думал Кир, — и как трудно бороться с пресловутым человеческим фактором». Он искал глазами знакомые силуэты зданий. «Сегодня воскресенье. Есть ещё два дня, чтобы решить с переводчиком. Очень хочется верить, что наши успеют всё оплатить и не придётся опять краснеть. А впрочем, какая разница. Нужно отключиться от работы и попробовать выдохнуть. Лето, выходной, а у меня сначала самолёт, теперь электричка, до которой ещё вагон времени, и это время надо куда-то деть».

Воскресное солнце катилось к полудню, когда машина, миновав мост и покружив узкими улочками, подъехала к зданию главного железнодорожного вокзала.

«Поездка будет оплачена картой», — прозвучал привычный голос, оторвавший Кира от размышлений.

Выходя, Кир с грустью оглядел здание. По первоначальному проекту вокзал должен был стать огромным кубом из стекла и бетона, вызовом всему, что отжило. Но индивидуализм был не в чести в эпоху коллективизации, и история распорядилась иначе. Бирюзовое здание с триумфальной аркой главного входа возвышалось над привокзальной площадью приветом из позапрошлого века: монументальный сталинский ампир, высокие арочные окна, башенки, декорация к старому фильму о великих стройках, где судьбу проекта решала не красота, а верность партии.

Внутри было душно, запах пота и еды мешался с табаком и моющими средствами. Современность уже вступила в реакцию со стариной: трещины на штукатурке, потёки от газировки, следы жвачки на колоннах. И всё же зал был по-своему красив. Под высокими потолками с лепниной и люстрами-тарелками тянулись ряды новых деревянных сидений медового цвета, с тем изгибом спинки, который когда-то был визитной карточкой каждого вокзала страны. Если бы не смартфоны и электронные табло, можно было подумать, что эти молодые люди вот-вот с песнями под гитару отправятся стройотрядом на социалистическую стройку века.

Оставив вещи в камере хранения, Кир решил во второй раз испытать судьбу и побрёл по пыльным улочкам. У выхода сидел бездомный. Кир взглянул ему в лицо и замер. В чертах было что-то очень знакомое. Он подошёл ближе. Нет, этого просто не могло быть.

— Приятель, угости сигареткой, — хрипло протянул бродяга и закашлялся. Он поднял тусклые покрасневшие глаза и с надеждой улыбнулся потрескавшимися, кровоточащими губами.

— Не курю, — быстро сказал Кир и, резко отвернувшись, пошёл прочь.

Он достал телефон, набрал номер старого знакомого.

— Слушай, я, похоже, совсем перегрелся на этой работе. Помнишь Стаса? Того, с телевидения... ну который... Кажется, я его сейчас видел.

Пауза на том конце.

— Кир, у тебя всё в порядке? Стаса похоронили. Я видел свидетельство о смерти. Дружище, тебе бы в отпуск. Я серьёзно.

Шаги мягких кроссовок гулко отдавались по брусчатке. Где-то в глубине, как яд, сочилось воспоминание из далёкого прошлого. Кир обернулся. Бездомный смотрел ему вслед и улыбался. Улыбкой Стаса.

***

Кир тогда только закончил университет и искал работу. Перебивался случайными заказами, писал кому-то курсовые и контрольные, пил пиво с друзьями, копил на первый компьютер.

Стасу было под сорок. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и глазами человека, который слишком много видел и ничего не забыл. За плечами военный вуз, служба на Ближнем Востоке, умение выжить в девяностые. Как он выжил, он не рассказывал. Просто выжил и шёл дальше. В нём всё держалось, осанка, походка, движения рук, будто он продолжал играть кого-то, кем был когда-то. Или кем хотел остаться.

Он работал продюсером на региональном телевидении и вёл собственную юмористическую программу. Тогда это значило почти всё. В начале двухтысячных людей из телевизора узнавали в магазинах, эфир был сильнее закона, и за кофе можно было не платить, просто потому что тебя знают по фамилии в титрах. Проект Стаса назывался громко и чуть нарочито, но его действительно смотрели. Стас ездил за границу, знал нужных людей. Про него говорили как про одного из «тех». Сильных. Успешных. Недостижимых.

Однажды он позвонил сам. Кто-то сказал ему, что Кир ищет подработку. Голос был хрипловатый, но твёрдый. Спросил, не поможет ли Кир на съёмке, «мелочь, камеру подержать». Кир пришёл. Потом ещё раз. И ещё. Стас платил неровно, иногда не платил вовсе, извинялся, обещал наверстать. Но Кир возвращался. Не из-за денег. Там, на площадке, казалось, будто стоишь рядом с чем-то настоящим. Вся эта суета, свет, штативы, монтаж, напоминала театр, в котором Кир был не зрителем, а частью действия.

Запах алкоголя он заметил не сразу. Со временем это перестало быть случайностью. Сначала лёгкий, потом постоянный. Стас делал вид, что не замечает. Кир тоже. Стас мог пропасть, задержаться на день, потом появлялся с глухой тенью под глазами, с извинениями и конвертом, из которого торчала часть возвращённого гонорара.

Канал начал давить. Сначала намекнули. Потом отобрали монтажку. Потом сказали, что закроют проект. Стас держался как мог. Всё чаще Кир ловил его взгляд, в котором было что-то знакомое: будто человек уже простился со своей жизнью, но продолжает делать шаг за шагом, потому что ещё не знает, где упадёт.

Иногда они выпивали вместе. Немного, по бутылке пива после съёмок. Постепенно завязалась дружба. Стас делился внутренней кухней телевидения, опытом, советами. Однажды поздним вечером, возвращаясь со съёмки по пустой улице, где от домов шёл сырой пар, а от асфальта пахло бензином и мокрыми листьями, Стас долго молчал, отхлёбывал пиво из горла, прикуривал следующую сигарету от ещё тлеющей.

— Я её застал, — сказал он тихо.

— Кого?

— Жену. С другим. Просто открыл дверь. Они стояли, смотрели на меня. И я смотрел. Только сказать ничего не смог. — Он говорил почти монотонно, будто репетировал эту фразу много раз. — Сын тогда спал. Я собрал вещи и ушёл. Как мужчина... я не знал, что должен делать. Просто ушёл. Гордо. Не стал устраивать разборок, бить кому-то морду.

С тех пор он скитался. Снимал комнаты на пару недель, жил у друзей, пил. Пил запойно, тяжело. Когда были деньги, уходил в глушь. Когда не было, спал в офисе, на полу в монтажке, в съёмочном павильоне, в гримёрке.

— У меня остались только выходные с сыном, — сказал он тогда. — Всё остальное можно выкинуть.

Он пил не для удовольствия. Пил, чтобы заглушить тот самый звон внутри: обиду, стыд, страх. Кир знал, что алкоголь не отдых, а иллюзия спасения. На пару часов дофамин подскакивает и шепчет «всё хорошо», а потом обвал, глубже всякого дна. Алкоголь не глушит боль. Он стирает память, волю, самоуважение. Человек остаётся, но только наполовину.

Однажды Кир осмелился спросить:

— Чем тебе помочь?

Стас посмотрел на него с удивлением, будто такого вопроса ему не задавали годами. Потом медленно кивнул:

— Уже помогаешь. Тем, что не сбежал.

Он держался. Пока Кир был рядом. Будто каждый съёмочный день был попыткой остаться на поверхности. Кир знал: если он уйдёт, Стас утонет.

А потом всё сломалось. Проект закрыли. Оборвали провода, разогнали команду, удалили почту, стёрли страницу сайта. Стас исчез. Пейджер отключён, мобильный молчит, общие знакомые разводили руками: «Не знаем. Просто исчез. Как сквозь землю провалился». Кир уехал, устроился младшим сотрудником в банк. Всё пошло своим чередом. Почти.

Ближе к весне до него дошли слухи. Стаса нашли на остановке за несколько дней до Нового года. Пустая улица, снег вперемешку с реагентом, припаркованные машины под слоем январского инея. Он сидел на лавке. Костюм. Туфли. Осенняя куртка. Лёгкая вязаная шапочка. Глаза закрыты, руки в карманах, в крови алкоголь. В руках зажаты потрёпанный кошелёк и обрывок фотографии. На фото он и сын. Второй половины не было. Карточка была старая, мятая, будто он держал её всё время, даже когда пил. Документов при нём не нашли. Его никто не опознал, и Стаса похоронили в общей могиле для бездомных. Без даты, без таблички. Ещё одно тело без биографии. Опознали потом, когда подали в розыск.

Когда Кир узнал об этом, он долго сидел и смотрел в одну точку, будто пытался выловить в себе хоть какую-то реакцию. Реакций не было. Ни один мускул не дрогнул. В душе ничего не перевернулось. «Жаль. Хороший был человек» — это всё, о чём он подумал. Доверился жене — потерял всё. А он, Кир, стоял рядом, держал, и всё равно не удержал. Полагаться можно только на себя. Но это не точно. А точно то, что он другой. Он опираться не станет. «Нельзя привязываться к кому-то или чему-то, что ты без труда не сможешь бросить». Эту фразу он слышал в каком-то старом гангстерском фильме. Там благородный бандит давал кому-то наставления. В этот раз наставления дала сама жизнь.

И вот теперь этот бездомный. Как взрыв из прошлого. Похож на друга, которому Кир так и не сумел помочь. Отгоняя мысли о прошлом, он пересёк привокзальную площадь и направился в город.