Частицы случайности. Часть 1. Страх полета

#4

«Почему она решила сдаться? Жажда жизни, инстинкт самосохранения... Природа создала человека слабым, а эволюция приспособила к жизни. Так почему она не стала бороться? Почему замкнулась и выбрала такое бессмертие вместо жизни?» Этот вопрос не давал ей покоя с того дня, как она согласилась организовать выставку.

Последние две недели начинались одинаково.

Она просыпалась от чувства дежавю, которое преследовало её по утрам. Всплывали образы, которые она тщетно гнала от себя, и не думать о них было выше её сил. Мысли каждый раз возвращались к одному: больница, траурный зал, на следующий день урна с прахом. Картинки наваливались разом, и она сидела оглушённая, пока не отпускало.

Она отводила детей, возвращалась и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков на всём, кухня пахла бы вчерашним ужином и одиночеством. Чай остывал в её любимой кружке, пока она листала фотографии. Пятьсот снимков проходили перед глазами, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр завораживал. Каждый говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот она отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё хоть несколько значило предать что-то важное, чего она не умела назвать. Что-то ускользало от неё, будто она смотрела на мир через запотевшее стекло и не могла его протереть.

Альбина позвонила накануне, когда солнце едва пробивалось сквозь летние тучи. В её голосе было что-то надломленное, как у человека, который проплакал всю ночь, а слёз уже не осталось.

— Она вчера спросила, помню ли я наш двор. Песочницу под тополем, где мы строили замки. Я говорю: конечно, помню. А она... она засмеялась так странно. Будто вспомнила что-то, чего я не знаю.

В трубке было слышно, как Альбина курит: глубокая затяжка, пауза, медленный выдох.

— Знаешь, что пугает меня больше всего? Она спокойна. Впервые за полгода не мечется, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Будто уже там.

Она стояла посреди тёмной спальни, одной рукой раздвигая шторы, другой так сильно прижимая телефон, что он почти обжигал ухо. За окном кто-то заводил машину, хлопали подъездные двери. Обычная жизнь текла мимо и не замечала, что где-то рядом человек угасает с каждым днём.

— Николь сделала выбор, — Альбина говорила всё тише, будто боялась, что её услышат. — Вчера приходил врач, принёс анализы. Сказал про новый протокол. Она выслушала и покачала головой. Просто покачала. Выбрала жизнь вместо лечения. Последние месяцы среди тех, кого любит, а не под капельницами и обречённо сочувственными взглядами врачей.

Такое решение требовало воли. Не принять. Следовать.

Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за эти дни почувствовала, что не справляется. Под этим списком был не сайт с адресами, а чья-то последняя надежда.

Она выписала все галереи и пространства, какие хоть как-то подходили под формат. Из почти двух десятков годились три. Остальные были витринами для местных любителей с пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими салонными сюжетами, которые по ошибке называют искусством.

Дрожащими пальцами она набрала первый номер. Директор выставочного зала слушал внимательно и даже заинтересованно, изредка хмыкал, что-то записывал. Отказал вежливо, почти ласково: план расписан на год вперёд, сейчас идёт персоналка сибирского автора.

— Поймите, — сказал он напоследок, — мне очень жаль вашу подругу. Но зал подчиняется музею. Сейчас даже частные галереи выживают на энтузиазме и грантах. Мы не можем себе позволить...

Он не закончил. Было не нужно.

Второй звонок. Новый зал в историческом центре, молодой голос, полный энтузиазма. Восхищался идеей, но для такого масштаба не хватало площадей.

— А работ правда много? Может, уменьшить формат?

— Сто пятьдесят, — ответила она и вдруг поняла, что это не цифра. Это сто пятьдесят кусочков души человека, который скоро исчезнет.

Последним в списке было большое арт-пространство на другом конце города. Она попросила Альбину отвезти её и договорилась на завтра. Та приехала без четверти пять, с осунувшимся лицом и красными глазами. Попали в пробку, приехали за полчаса до закрытия.

Она помнила это место: почти всё левое крыло на четвёртом этаже торгового центра. Руководитель встретил их у входа, мужчина лет шестидесяти, в очках с цветными стёклами, в джинсах и клетчатой рубашке. Он походил на профессора истории искусств, случайно заблудившегося в торговом центре.

В зале рабочие начинали монтаж новой экспозиции. Пахло краской и пылью.

— Покажите, что у вас есть, — попросил он, и Альбина торопливо достала планшет.

Он листал медленно. Очень медленно. Она видела, как меняется его лицо: сначала профессиональный интерес, потом удивление, потом что-то ещё, отчего у неё самой забилось сердце.

— Боже мой, — прошептал он, остановившись на одном кадре. — Это невероятно. Особенно сейчас, когда соцсети наплодили миллионы фотографов и убили фотографию как искусство.

Он листал дальше. Альбина нервно сжимала ремешок сумки.

— Сильно, — сказал он наконец, снял очки и протёр стёкла платком. — Очень сильно. Таких работ я давно не видел. Кто автор?

Альбина открыла рот, но слова застряли в горле. Он ждал.

— Моя... — голос надломился. — Моя подруга.

Он понял всё без объяснений. Долго молчал, переводя взгляд с планшета на Альбину.

— Она сможет быть на открытии? — спросил тихо.

— Да. Но...

— Понимаю. — Он кивнул. — Хорошо. Берём выставку. Все расходы на вас, мы даём только пространство. Но я сделаю что смогу.

— Через месяц будем готовы, — сказала она, чувствуя, как внутри отпускает. — Можно начать монтаж за неделю до открытия?

— Конечно. Как раз закончится текущая экспозиция. — Он помолчал, глядя поверх очков. — А что дальше будет с работами?

— Хотим найти поддержку фондов, показать выставку в других городах. Дело в том, что моя подруга... — Альбина не договорила.

Он долго смотрел на неё. В его взгляде было столько сочувствия, что хотелось заплакать.

— Ничего нельзя сделать?

— Она отказалась от лечения.

— Жаль. — Он достал из кармана визитку. — Очень жаль. Но знаете что? Попрошу друзей помочь с организацией, свяжусь с прессой и телевидением. Жду вас на монтаж через три недели. Будут вопросы, звоните в любое время.

Дома она села за стол и начала считать. Печать холстов, рамы, монтаж. Цифры складывались в сумму, от которой кружилась голова. Она писала числа, зачёркивала, писала снова. Рамы оказались дороже, чем думала. Печать ещё дороже.

Хотела убрать живую музыку, но передумала: без музыки открытие будет похоже на поминки.

Телефон лежал рядом, тёмный и молчаливый. Юрий мог помочь, она это знала. Но просить деньги всегда унизительно. А просить на последнюю выставку человека, которого скоро не станет...

Она набрала первые три цифры его номера. Положила трубку. Набрала снова, сбросила. Села на диван, обхватила колени и позволила себе заплакать, уже который раз за эти дни.

Потом выбрала лучшие работы, загрузила в облако и отправила ссылку с коротким сообщением: «Юра, привет. Посмотри работы. Нужна помощь».

Через несколько минут он позвонил. Голос бодрый: она забыла про разницу в четыре часа, у него ещё шёл рабочий день.

— Слушай, — сказала она без предисловий, — мне нужен совет.

— И тебе привет. — Он явно улыбался. — Что случилось? Вернулась к проектам?

Она молчала, подбирая слова. Как объяснить то, чего не объяснишь?

— Организую выставку. Для меня это некоммерческая история.

— И? В чём проблема?

— Автор. Молодая девушка. Она умирает и... отказалась от лечения.

Повисла долгая пауза. Она слышала, как он что-то пишет.

— Прощальная выставка?

— Надеюсь, нет. Но времени мало. Пусть не прощальная, но, возможно, последняя.

— Понятно. — Голос мгновенно стал другим, серьёзным, рабочим. — Где планируете?

— Арт-пространство на северо-западе. Помещение дают бесплатно, расходы на нас.

— Дело в деньгах? Сколько нужно?

Она назвала сумму. Он присвистнул.

— Много. У фонда на разовые проекты таких денег нет, ты знаешь правила. Но... — он помолчал. — А дальше что? После первой выставки?

— Хотим показать в других городах. Если найдём поддержку.

— Вот это уже интереснее. Работы сильные. Не обещаю, но проект может лечь под крыло фонда. Турне по регионам так просто не решается, это надо защищать на совете. Сделай первую выставку, собери прессу, тогда и попробую что-то сдвинуть.

— Спасибо. Я не знала, к кому обратиться.

— Обращайся всегда. — В голосе появилось тепло. — Ты-то сама как? Что-то давно тебя не слышно. Не пропадай больше.

— Всё хорошо. Спасибо, что спросил.

— А дома? Муж, дети? — спросил он чуть суше, будто по обязанности.

— Всё в порядке. Спасибо за помощь. Будет здорово, если приедешь на открытие.

— Не обещаю, но постараюсь, — ответил он и отключился.

После разговора она долго сидела у окна, где отражались гостиная и первые вечерние огни в соседних многоэтажках. Люди жили обычную жизнь, в которой их завтра обязательно наступит. А у неё теперь была хотя бы небольшая надежда на будущее проекта.

***

Утром она позвонила Альбине. Голос дрожал от невысказанного предчувствия. Попросила отвезти её в студию Николь. Надо было спланировать экспозицию, и ей хотелось оказаться там, где рождались эти работы.

Альбина заехала в четверть десятого. Она только успела отвести детей, и её волосы хранили остатки аромата утреннего завтрака, разносившегося по коридорам детского сада.

Студия оказалась меньше, чем она представляла. Маленькая комната в бывшем фабричном здании, переделанном под офисы. Запах старых стен и сырой извести ударил в нос ещё на лестнице. Альбина открыла дверь ключом, который носила на одной связке со своими.

— Ника в больнице, — сказала она, не оборачиваясь. Плечи напряглись. — Последнее обследование, я уговорила. Так что посмотрим спокойно. Время есть.

Комната была крошечной и походила на студенческую квартирку, где каждый сантиметр приспособлен под работу. В углу у окна стоял чёрный фотофон на металлической стойке. Ткань с едва заметными пятнами и разводами была замята от частого использования. Два софита на треногах смотрели под разными углами, провода змеились по полу. У противоположной стены, рядом со старым фотоувеличителем и запылённым монитором, громоздились свежие стопки отпечатков.

Пахло здесь особенно: фотореактивы, подгоревшая на глянцевателе фотобумага, пыль старых стен и едва уловимый след женских духов. Фотографии висели всюду, приколотые кнопками прямо к обоям. Несколько сот глаз смотрели из каждого угла. Живые, грустные, смеющиеся, потерянные. Стены дышали творчеством и одиночеством.

Она стояла и чувствовала кожей все эти взгляды.

— Сколько их здесь? — Она повернулась, и от множества обращённых к ней лиц стало тесно дышать.

— Ника никогда не считала. — Альбина пожала плечами и поёжилась, словно от холода. — Говорила, это как считать вздохи.

— Вдох. Выдох. Интересное сравнение. — Она провела кончиками пальцев по нескольким снимкам. Шершавая бумага казалась тёплой и живой.

— Да. Она вообще странно говорила об искусстве. Не как профессионалы.

— А как?

— Как человек, который дышит, — Альбина произнесла это очень тихо, и слова растворились в пыльном воздухе.

На столе лежали свежие отпечатки, ещё липкие от проявителя. Она взяла верхний: женщина лет сорока на фоне автобусной остановки. Усталое лицо, морщинки у глаз, как трещины на засохшей земле. Но в глазах было что-то неподдающееся. Достоинство. Или упрямство жить дальше несмотря ни на что.

— Ника знала их? Тех, кого снимала? — спросила она, перебирая стопку.

Альбина подошла к окну, открыла створку, достала сигарету. Пальцы чуть заметно дрожали. В комнату ворвался холодный воздух с запахом дождя, пыли и тёплого асфальта.

— Нет. Она подходила к чужим женщинам на улице. Улыбалась, смотрела на них. Просила показать лицо. — Затянулась, выдохнула дым в сторону. Губы дрогнули. — Знаешь, мне иногда казалось, что она ищет себя в каждой из них. Может, ту женщину, которой хотела быть. Или которой боялась стать.

— Почему они соглашались?

— Вот что удивительно: мало кто отказывался. А она ведь не была красавицей. Обычная, худенькая, в потёртых джинсах. Но ей доверяли.

— Доверяли что?

Альбина отвернулась, но в стекле отражалось её лицо: красные веки, сжатые губы.

— Показать себя настоящих, — голос прозвучал хрипло, будто слова царапали горло.

Она перебирала фотографии, и в каждой было что-то общее. Не техника, хотя техника безупречна. Не композиция, хотя каждый кадр выстроен идеально. Взгляд. Николь смотрела на женщин без оценки, без желания что-то получить взамен.

— Вот эта должна висеть первой. — Она подняла снимок девушки у входа в старый техникум. — Смотри: девушка стоит на пороге. В буквальном смысле. И зритель тоже будет стоять на пороге.

— Я этого не понимаю. — Альбина опустилась на единственный стул, руки безвольно повисли. — Как у тебя получается видеть все эти связи? Для меня это просто снимки подруги.

— А для меня – целая жизнь, — её голос стал тише и задумчивее.

— В чём разница?

Она присела рядом с Альбиной на пол, и их колени почти соприкоснулись. Пол был холодным даже через джинсы, но сейчас это было неважно.

— Снимки подруги ты любишь, потому что любишь подругу. А то, как человек жил, ты либо понимаешь, либо нет. Независимо от того, кто рассказал его историю, — она говорила медленно, словно подбирая слова.

Они разложили все фотографии на полу. Получился ковёр из женских судеб: чёрно-белые лица, улыбки, слёзы, морщины, родинки, шрамы. Она сняла кеды и пошла между снимками босиком.

— Как ты понимаешь, что подходит? — Альбина обняла колени, едва заметно раскачиваясь на стуле. — Мне все кажутся одинаково важными.

— Потому что ты смотришь сердцем. — Пальцы её ног слегка сжались, цепляясь за неровности пола. — А я глазами. Сердце слепо к композиции.

— Зато оно видит то, что глаза пропускают. — Альбина качнулась вперёд, обхватив колени крепче. — В каждом снимке Николь есть любовь к этой женщине. К незнакомой, на остановке, у окна…

— А я это чувствую. Как музыку. — Она остановилась возле портрета пожилой женщины с морщинистыми руками. — Одна нота к другой. Несовпадение слышно сразу.

— А если я не слышу?

— Значит, у тебя другой слух.

Альбина молчала, глядя на фотографии.

— Иногда мне кажется, что ты понимаешь её лучше меня.

— Нет. Я понимаю её работы. Это разные вещи.

— А мне хотелось бы понимать работы. Тогда я была бы ближе к ней. К той части, которую она никому не показывала, — Альбина прижала кулаки к глазам и всхлипнула.

Она подняла серию снимков: обнажённые женские тела у окна, свет падал мягко, как ткань, превращая кожу в мрамор, а волосы в застывший металл.

— Эти работы должны висеть отдельно. В конце всей экспозиции.

— Почему? — Альбина взяла одну фотографию.

— К наготе надо привыкнуть. Зрителю нужно время, чтобы увидеть в этих телах не объект, а субъект. Не то, на что смотрят, а того, кто смотрит в ответ.

— Но они же не порнография.

— Нет. Но люди привыкли видеть женское тело определённым образом. — Она села рядом с Альбиной. — Тело как товар, как украшение, как объект желания. А Николь снимала тело как храм для души.

— Храм для души… — Альбина повторила медленно. — Красиво сказано.

— Это не просто красивые слова. Я правда так думаю.

— Знаешь, что мне сказала Николь, когда я спросила, почему она никому не показывает работы? «Потому что не готова отвечать на вопрос, зачем я это делаю».

— А сейчас готова?

— Вчера сказала: «Аля, я больше не боюсь быть плохим фотографом. Боюсь не успеть быть хорошим человеком».

— Что она имела в виду?

— Понятия не имею. — Альбина прижала колени к груди. — Николь всегда говорила загадками. А теперь у меня нет времени их разгадывать.

— Когда знаешь, что умираешь, многие страхи становятся смешными.

— Но не все. Она боится, что люди не поймут.

— Поймут те, кто должен. Искусство всегда находит своего зрителя. Рано или поздно.

Когда закончили, на полу лежало сто двадцать фотографий, разложенных по группам. История о том, что значит быть женщиной в этом городе, в это время. Рассказанная другой женщиной.

Альбина подошла к окну. Солнце садилось за крышами бывшей фабрики, тени фотографий на стенах вытягивались, как пальцы.

— Она увидит выставку? — прошептала Альбина.

— Увидит. Она должна её открыть. — Она собирала снимки в стопки, аккуратно, как колоду карт. — А если не успеет, откроем мы. Иначе всё это не имеет смысла.

— А если имеет смысл только для нас?

— Этого уже достаточно.

Домой ехали молча. Она держала папку на коленях, и фотографии внутри казались живыми, будто дышали. Вечером, уложив детей, она села на подоконник в гостиной и долго рассматривала каждую работу. Глаза щипало, но остановиться она не могла, словно хотела заглянуть за объектив.

***

Альбина позвонила через два дня. Голос радостный, взволнованный, как у девочки, которой обещали исполнить заветное желание.

Встретились в кафе на первом этаже старой сталинки. Высокие потолки, массивные окна, неяркий летний свет. Где-то тихо играла лоу-фай, смешиваясь с гулом кофемашины. За окном проспект жил размеренной жизнью.

Альбина сидела напротив, обхватив чашку ладонями, и рассказывала взахлёб, как Николь вчера попросила отвезти её к одной из бывших клиенток.

— Представляешь? — Глаза сияли. — Она дала деньги. Все деньги. Всю сумму!

Она смотрела на это сияние и чувствовала, как улыбка застывает на губах. Радость бывает хрупкой. Особенно когда знаешь то, о чём радующийся ещё не догадывается.

— Значит, готовим файлы к печати, — сказала она и замолчала.

В голове билась одна мысль: как объяснить Альбине, что в искусстве есть свои жестокие законы? Что иногда приходится выбирать между тем, что правильно для людей, и тем, что правильно для искусства? Ладони стали влажными.

Альбина перестала улыбаться. Брови сдвинулись к переносице. Она отставила чашку, и керамика тихо звякнула.

— Что случилось?

— Есть одно «но».

Серебряное кольцо на большом пальце Альбины дрогнуло и начало медленно поворачиваться.

— Возможно, выставка откроется без неё.

Кольцо замерло. Альбина смотрела не моргая, будто не расслышала.

— Как это... без неё? — Голос почти прохрипел. — Это же её выставка.

— Да. — Она отвела взгляд к окну, где мужчина в серой ветровке выгуливал маленькую собаку. — Мало ли что пойдёт не так. Я не буду переносить открытие. И тем более не отменю.

Кольцо закрутилось быстрее. Она уже знала эту привычку Альбины: чем сильнее волнение, тем быстрее движение.

— Это невозможно, — в голосе Альбины прорезалась твёрдость, но руки дрожали. — Это же Ника.

Внутри всё сжалось, но смягчиться она не могла. Не сейчас.

— Нет. Это неудобно. Разные вещи. Я знаю, что это Ника. — Слова вышли резче, чем хотелось. — Но выставка важнее.

— Как это «важнее»?! — Альбина почти выкрикнула, и пара за соседним столиком обернулась. Она осеклась, понизила голос, но он всё равно срывался. — Ты же знаешь, зачем мы всё это делаем. Чтобы она увидела. Чтобы поняла, что её работы ценят. Чтобы не умерла с ощущением, что прожила жизнь зря.

Она думала о том, чего Альбина не понимает: художник не живёт ради признания. Николь снимала не для того, чтобы кто-то смотрел. Она снимала, потому что не могла не снимать. Даже когда рядом никого не было, даже когда от боли дрожали руки.

— А я думаю иначе.

Она сделала глоток. На языке остался горький вкус остывшего кофе.

— Николь не первый год знает, что умирает. И продолжала снимать. Каждый день. Значит, для неё фотография была важнее смерти. А раз так... Если мы делаем выставку ради Николь, после её смерти выставка станет памятником. А если ради её работ, они будут жить дальше. Поедут по городам, как она и хотела.

— Но сначала её должна увидеть она сама, — голос Альбины стал почти умоляющим.

— Если бы мир был справедлив, таланты не умирали бы молодыми. Справедливость и искусство разные вещи.

— Нет, не разные. — Альбина подалась вперёд, на шее проступили красные пятна. — Ты не понимаешь. Она моя лучшая подруга.

— Понимаю. Потому ты и не можешь быть объективной.

— И не больно? — В голосе зазвенела злость. — Тебе не больно думать, что человек может умереть, не увидев результат всей своей жизни?

Ей было больно. Так больно, что иногда она просыпалась среди ночи. Но она знала: если начать решать сердцем, выставка станет другой. А Ника заслуживала большего.

— Больно. Очень. Но если решать сердцем, выставка превратится в жалость. «Посмотрите, как трогательно: умирающая девушка фотографировала». И тогда люди не увидят главного: что Николь была настоящим художником. Не больной девочкой с фотоаппаратом, а художником.

Альбина допила кофе и долго молчала, крутя пустую чашку.

— Знаешь, что она мне вчера сказала? «Я не хочу, чтобы люди жалели мои фотографии. Хочу, чтобы видели». Дословно так.

Эти слова попали точно.

— Видишь. Она понимает разницу.

— Понимает. Но всё равно хочет увидеть выставку. И знаешь, что ещё сказала? «Если я умру до открытия, не отменяй. Обещай, что не отменишь».

— Она это сказала?

— Вчера вечером. Когда ей стало совсем плохо и она думала, что не доживёт до утра. — Альбина попыталась улыбнуться, но вышла кривая гримаса. — А утром спросила, согласилась ли я. Я ответила, что согласилась. Но всё равно хочу, чтобы она увидела. Не как подруга. Как человек. — Она встала и взяла сумочку. — Иногда мне кажется, что ты слишком холодная для этой работы.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Может быть. — Альбина приоткрыла дверь. В кафе потянуло свежим воздухом и запахом дождя. — Но знаешь, в чём между нами разница? Ты боишься, что люди не поймут искусство. А я боюсь, что искусство забудет о людях. — На её глазах блестели слёзы. — Но мы же сделаем всё, чтобы она увидела?

— Всё, что в наших силах.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Альбина ушла. Она осталась за столиком, глядя на две пустые чашки, и думала, что иногда любовь к человеку и любовь к искусству не противоположны, а дополняют друг друга. Что искусство без любви к людям, возможно, и не искусство вовсе.

За окном женщина в джинсовой куртке докурила и пошла дальше. Первые капли дождя ударили по стеклу. По проспекту медленно проехал троллейбус, почти пустой в этот прохладный летний день.

***

Звонок из типографии пришёл в четверг утром. Она ждала его три дня, и каждый раз, когда телефон молчал, внутри всё обмирало.

— Первая партия готова, — сказал директор типографии устало, но с удовлетворением. — Можете забирать.

У неё перехватило дыхание.

— Точка чёрного правильная?

— Приезжайте, сами увидите. Думаю, останетесь довольны.

— Думаете или знаете?

— Знаю. Двадцать лет в деле.

Она взяла такси. В машине молчала, смотрела в окно и старалась не думать, но пальцы выдавали барабанную дробь по коленям. «А что если отпечатки опять окажутся бракованными? На третью попытку времени не будет. Совсем не будет».