- -
- 100%
- +
Маскировка работала.
Возможно, даже слишком хорошо.
По обрывкам фраз выходило, что мы прибыли очень вовремя и теперь обязательно решим целую кучу местных проблем.
Какую именно кучу, мы поняли немного позже.
Пока мы неделю искали этот выход, в другом конце мира подходила к завершению ещё одна дорога.
***
К нашему городу возвращался Постник.
Второй раз.
Сам.
Пешком.
Сначала показался человек.
Потом по походке стало понятно, что это Постник.
Походка сообщала миру: владелец ног больше не доверяет дорогам, лесам и существам женского пола.
Демоница снова его обманула.
Что именно она сказала, пообещала или показала, мужчина сообщать отказался. Из обрывков жалоб следовало одно: он поверил.
Ещё раз.
После всего, что уже произошло.
Поверил женщине.
Это обстоятельство оскорбляло его сильнее самого похищения.
В первый раз ещё можно было сослаться на отсутствие опыта.
На внезапность.
На неизвестный навык.
На то, что никто заранее не выдал инструкцию по взаимодействию с высшими суккубами.
Второй раз требовал признать неприятное:
инструкция уже имелась.
Просто в нужный момент Постник предпочёл её не вспоминать.
Она опять утащила его в лес.
Опять произошло нечто, проходившее под грифом «маме никогда не рассказывать».
А потом Постник обнаружил себя далеко от города и был вынужден идти обратно собственными ногами.
Дорога заняла достаточно времени, чтобы мужчина успел обидеться на демоницу, женщин, лес, игру, собственную доверчивость и белый свет целиком.
Белый свет возражать не стал.
До знакомого шпиля Постник добрался сам.
И сам на него залез.
И приготовился больше никогда не спускаться в мир, где женщины сначала смотрят честными глазами, а потом оставляют приличного мужчину неизвестно где без транспорта.
Сняли его второй раз.
Быстрее, чем в первый.
Руководство тоже училось.
Сам Постник утверждал, что не прятался.
Он уединялся.
На высоте.
В труднодоступном месте.
Куда женщины теоретически не должны были добраться.
Практика уже дважды показывала, что теорию пора увольнять.
После снятия Постник добрался до кузницы.
Бледный.
Замученный.
Грустный.
Чёрный Шип поднял голову от работы и внимательно посмотрел на товарища.
Тот выглядел так, словно пережил тяжёлое потрясение и теперь никак не мог определиться, какая его часть была самой тяжёлой.
Сначала Постник был только зол.
Потом злость начала оседать.
И под ней обнаружилось нечто гораздо более неприятное.
Постник скучал.
Само по себе это было нормально.
Постник умел грустить обстоятельно, с выражением и внутренним обвинительным заключением в адрес всего женского пола.
Ненормальной была причина.
Он вспоминал.
Слишком часто.
И явно не только дорогу обратно.
Воспоминания проходили под грифом «совершенно секретно».
Никому не рассказывать.
Особенно маме.
Постник переступил с ноги на ногу, посмотрел на Ювелира и сказал:
— Пойдём покурим.
Чёрный Шип ещё раз осмотрел его с головы до ног.
— Пойдём.
Курить не собирался ни один.
Оба вообще не курили.
Но фраза была старая, действенная и понятная без должностной инструкции.
Она означала:
пошли в реал, надо поговорить.
***
Через несколько минут оба вышли из капсул.
Выбор собеседника был не случайным.
Постник и Чёрный Шип спелись неожиданно быстро.
Как два закадычных друга, которым для дружбы сначала потребовалось провалиться каждый в собственную яму, а потом встретиться где-то на дне между этажами.
У одного за плечами были неудавшаяся мастерская, долги, потерянное желание творить и год добровольного затворничества.
Отаку, успевший дорасти до хикикомори.
У второго — мама.
Этого пояснения хватало.
Депрессия одного прекрасно понимала депрессию другого.
Им не требовалось объяснять, почему иногда не хочется выходить из комнаты.
Почему простая работа внезапно кажется неподъёмной.
Почему человек может годами жить рядом с нормальной жизнью и всё равно смотреть на неё через закрытую дверь.
Они не пытались друг друга чинить.
Не требовали немедленно взбодриться.
Не советовали просто взять себя в руки.
Иногда разговаривали.
Иногда молчали.
И почему-то именно это помогало лучше всего.
Они могли обсуждать всё.
Работу.
Игру.
Женщин.
Отсутствие женщин.
Преимущества отсутствия женщин.
И неприятные исключения, после которых преимущества почему-то начинали выглядеть не такими убедительными.
Переезд пошёл Постнику на пользу.
Через пару дней он осознал страшное:
мамы рядом нет.
Следить некому.
Можно жить.
Мужчина немедленно пошёл во все тяжкие.
По меркам любого другого человека тяжкие выглядели скромно.
По меркам Постника это была полноценная криминальная хроника.
Перестал носить брюки со стрелками, выглаженными до состояния холодного оружия.
Начал спокойно есть.
Не озираясь.
Не проверяя после каждого движения, не появилась ли на ткани капля соуса, за которую придётся отвечать перед семьёй, законом и высшими силами.
Если пятно всё-таки появлялось, Постник больше не прощался с вещью и молодостью.
Он шёл в ванную.
Открывал стиральную машину.
Клал одежду внутрь.
Нажимал кнопку.
Техника стирала.
Потом автоматически сушила.
После этого из неё доставалась чистая, мягкая вещь, вполне пригодная для дальнейшего существования.
Гладить её Постник не собирался.
Ни сейчас.
Ни потом.
Ни под каким видом.
Жизнь без стрелок на брюках оказалась возможна.
Более того.
Она оказалась прекрасна.
Постник мог заляпаться с ног до головы и не услышать над собой:
«Сыночка, ну как же так?»
Он взрослел.
Медленно.
Осторожно.
С помощью стиральной машины.
Первое самостоятельное решение оказалось простым:
не гладить.
Второе — не спрашивать разрешения на первое.
На третьем Постник почувствовал вкус свободы и поставил музыку громче.
И никто не потребовал немедленно сделать её тише.
Соседи не жаловались.
Не потому, что им нравилось.
Просто звукоизоляцию в комнате сделали такую, что внутри можно было выстрелить из танка, а снаружи решили бы, что у кого-то упала ложка.
Постнику нравилось всё.
Своя квартира.
Своя дверь.
Своя громкость.
Возможность испачкать футболку и не составлять завещание.
Возможность открыть холодильник тогда, когда захотелось, а не тогда, когда обед официально разрешён.
Возможность лечь спать, не выслушав полный перечень того, что он сегодня сделал неправильно.
А когда он ещё и спелся с Ювелиром, жизнь наконец сдвинулась с отметки «мамин мальчик» в сторону «мальчик становится мужчиной».
Путь предстоял долгий.
Но начало было положено.
Поэтому сейчас первым, кому Постник решился изложить свою беду, оказался именно Чёрный Шип.
Через несколько минут они уже сидели друг напротив друга с двумя баночками смузи.
Постник изложил беду.
Не всю.
Ровно ту часть, которую можно было произнести вслух, не покраснев до ушей и не потребовав немедленно стереть собеседнику память.
Чёрный Шип слушал.
Не смеялся.
Не перебивал.
Только иногда кивал с видом человека, который хорошо понимает: из леса второй раз пешком идти не хочется никому.
Когда рассказ дошёл до второй прогулки через лес, только уточнил:
— Опять пешком?
Постник посмотрел на него с болью человека, которому напомнили худшую часть пережитого.
— Опять.
Постник закончил.
Сделал глоток.
Мрачно посмотрел на баночку.
— И что мне теперь делать?
Ювелир подумал.
— А если сделать тебе камень телепорта?
Постник замер.
— Что сделать?
— Камень. Сломал — и тебя вернуло к месту привязки. Живого. Чтобы не тащиться опять пешком.
Идея была прекрасна.
Особенно та её часть, где ноги Постника больше не участвовали в многодневном возвращении из леса.
Имелась только одна проблема.
Материалы стоили дорого.
Очень дорого.
Готовых камней в лавках не продавали.
Во всяком случае, таких.
Но Чёрный Шип считал, что создать нужную вещь можно.
При определённых условиях.
— Ты уверен?
Ювелир пожал плечами.
— Нет. Но нарисовать могу.
После последних приключений это прозвучало одновременно как обещание и угроза.
Он взял бумагу.
Начал набрасывать схему.
Провёл одну линию.
Вторую.
Добавил узор.
Остановился.
Посмотрел на рисунок.
Побледнел.
За последнее время его наброски приобрели отвратительную привычку оживать, открывать проходы, вызывать царей и устраивать капитальный ремонт там, где его никто не планировал.
Ювелир медленно оглядел комнату.
Стены стояли.
Пол не светился.
Портал не открывался.
Из рисунка никто не вылезал.
Чёрный Шип выдохнул.
Он находился в реальности.
Слава богу.
Если бы эта схема решила ожить прямо в игре и без согласования, в реальности Ювелиру понадобилось бы надгробие.
Мы убили бы его всем составом.
Потом воскресили.
И убили ещё раз.
Неоднократно.
Подчёркиваю:
неоднократно.
***
Когда оба вернулись в игру, набросок лёг на рабочий стол уже как проект.
Материалы нашли.
Дорогие.
Такие, на цену которых Постник сперва посмотрел, потом вспомнил обратную дорогу через лес и молча согласился.
В первый момент он попытался возмутиться.
Во второй пересчитал стоимость.
В третий представил ещё одну дорогу.
Вопрос закрылся.
Ювелир работал.
Постник ждал.
В этот раз рисунок оживал под присмотром.
Очень строгим.
И очень личным.
Чёрный Шип сверялся с наброском.
Останавливался.
Исправлял линию.
Снова продолжал.
Постник не вмешивался.
Он уже понял, что человеку, способному случайно открыть проход на другой конец мира, лучше не подсказывать под руку.
В итоге один друг создал для другого вещь, за которую ещё будут драться во всех игровых зонах.
Включая светлые.
Обычная смерть в «Пантеоне» работала просто только в рекламном описании.
Умер — появился у точки возрождения, к которой был привязан.
Если рядом находился жрец и успевал поднять тебя на месте, считай, крупно повезло.
Если жреца не было, начиналась логистика.
Тело оставалось там, где его бросила смерть, вместе со всеми вещами. Первые игровые сутки чужие не могли снять с него ничего. Унести само тело — пожалуйста. Обобрать — нет. Когда срок защиты заканчивался и тело растворялось, бесхозные вещи становились доступны всем желающим.
Поэтому товарищам приходилось возвращаться за телом и снаряжением, искать помощь или срочно организовывать спасательную экспедицию.
Неудобно.
Зато справедливо.
Камень решал ту же задачу заранее.
Не воскрешал.
Не ждал смерти.
Он переносил живого владельца прямо к месту привязки.
Легальная возможность при любой непонятной ситуации сломать маленькую дорогую вещь и драпануть куда подальше.
Подобных предметов в игре не существовало.
По крайней мере, до Чёрного Шипа.
Правда, в первый образец Ювелир умудрился заложить одну маленькую, но весёлую ошибку.
Во время работы ему пришло в голову: а неплохо было бы, если бы в радиусе двухсот метров всякая непотребщина склеивала крылья и теряла хвост.
Обычная праздная мысль.
Только у Чёрного Шипа мысли в последнее время имели отвратительную привычку попадать в готовое изделие без утверждённого технического задания.
Постник посмотрел на камень.
Посмотрел на Ювелира.
Выслушал объяснение.
Попросил время подумать и ушёл с этой мыслью до следующего игрового утра.
Утро вечера мудренее.
Особенно если вечером тебе предлагают повесить на шею экспериментальное устройство, которое одновременно возвращает домой и обещает в радиусе двухсот метров провести принудительную инвентаризацию крыльев и хвостов.
***
На следующий игровой день Постник вернулся.
Он переспал с идеей.
Переварил.
Почти согласился.
Хорошо, что с назначением камня он успел разобраться заранее.
Иначе следующие несколько секунд они с Чёрным Шипом начали бы в кузнице, а закончили уже где-нибудь под её обломками.
Потому что демоница появилась перед ними.
Прямо у верстака.
Без предупреждения.
Постник увидел рога.
Увидел крылья.
Увидел хвост.
Схватил камень обеими руками и случайно его сломал.
Камень хрустнул.
Воздух дёрнулся.
Постник исчез.
Появился он среди жриц Веславы, прямо у своей точки привязки.
Автоматически спасённый тем самым женским коллективом, из-под надзора которого раньше трижды пытался сбежать.
У судьбы имелось чувство юмора.
Плохое.
Но устойчивое.
Чёрный Шип остался в кузнице.
Демоница посмотрела на пустое место.
Потом на Ювелира.
— А он куда?
Чёрный Шип развёл руками.
— Не знаю.
Демоница ещё раз посмотрела туда, где только что стоял Постник.
Пожала плечами.
И растворилась.
Ушла несолоно хлебавши.
Через несколько секунд Ювелиру пришло сообщение.
«Она ушла?»
Чёрный Шип оглядел кузницу.
«Ушла».
Следующее сообщение пришло сразу:
«Точно?»
Ювелир посмотрел под верстак.
На всякий случай.
«Точно».
На второй камень пришлось раскошелиться ещё раз.
На этот раз Постник дождался окончания работы, лично проверил каждую линию и повесил готовое изделие на шею.
Больше он его не снимал.
Ни в кузнице.
Ни в походе.
Ни во сне.
Периодически трогал через одежду, проверяя, на месте ли.
Потом оглядывался.
Потом проверял ещё раз.
Паранойя была неприятной.
Зато до точки привязки теперь отделял один хруст.
Казалось бы, проблема решена.
Но через пару дней Постник поймал себя на другой мысли.
Где она вообще?
Почему больше не появляется?
И почему его это волнует?
— К чёрту, — сказал Постник вслух. — Во всём виноваты женщины.
Фраза была правильной.
Только спокойнее от неё почему-то не стало.
Глава 7. Гостеприимство авансом
Деревня приняла нас радушно.
Подозрительно радушно.
Для всей нашей компании выделили постоялый двор.
Не угол в общей комнате.
Не пару лавок возле печи.
Каждому предложили отдельную комнату.
Мы с Юристом, правда, ушли в одну.
Даша и Стас — в другую.
Павел занял третью.
Остальные комнаты остались стоять свободными, зато приличия были соблюдены в полном объёме: нам предложили по комнате, а уж как мы распорядились выделенной площадью — внутреннее дело нашей организации.
— Так удобнее, — объяснила я.
— И привычнее, — добавил Аркадий Львович.
Даша со Стасом согласно промолчали.
Павел посмотрел на нас всех, развернулся и понёс вещи в свою комнату.
Один.
Местные тоже ничего не сказали.
Правильно сделали.
Потому что некоторые вопросы лучше не задавать людям, которые вошли в деревню в сияющей броне, с благословениями на каждой застёжке и выражением лиц, не предполагающим общественного обсуждения личной жизни.
Кара небесная могла постичь любопытных незамедлительно.
Причём небеса в данном случае были ни при чём.
Мы справились бы своими силами.
На первом этаже постоялого двора располагалась таверна.
Там мы и встретились, разобрав вещи и проверив комнаты.
Столы были чистыми.
Лавки — крепкими.
Посуда — без трещин.
Еда появилась почти сразу, будто нас не просто ждали, а последние несколько лет ежедневно репетировали встречу именно нашего отряда.
Кормили хорошо.
Даже очень.
Горячее мясо.
Свежий хлеб.
Овощи.
Наваристая похлёбка, в которой ложка не стояла, но явно задумывалась о карьерном росте.
После недели дороги мы сначала ели.
Потом вспоминали, что приличные светлые люди должны сохранять достоинство.
Потом снова ели.
Хозяева постоялого двора смотрели на нас с таким счастьем, словно мы не ужинали, а уже решили все местные беды, выдали письменную гарантию и приложили печать.
Видимо, в деревню давно никто не заходил.
Или заходил, но быстро понимал, что у него имеются неотложные дела в любом другом месте.
Я отложила ложку и ещё раз осмотрела зал.
Людей собралось много.
Слишком много для обычного приветствия проезжих.
Они старались не толпиться.
Получалось плохо.
Кто-то сидел за дальними столами, не притрагиваясь к еде.
Кто-то подпирал стены.
Кто-то заглядывал через дверь и делал вид, что оказался рядом совершенно случайно.
Все смотрели на нас.
Ждали.
И чем дольше ждали, тем яснее становилось: бесплатный постоялый двор в этой деревне проходил не по статье «гостеприимство».
Это был аванс.
Проблемы здесь могли оказаться серьёзнее, чем сосед украл курицу и теперь отказывается возвращать вещественное доказательство.
Хотя с курами тоже бывает по-разному.
Иногда из одной птицы вырастает междоусобица на три семьи, два поколения и один подожжённый сарай.
Но ради курицы целый отряд в сияющей броне обычно не селят бесплатно.
Особенно отряд, который никто не вызывал, но все дружно решили считать присланным.
По лицам местных было видно: дело другого плана.
К ним не просто давно никто не заходил.
К ним отказывались заходить люди, у которых ещё работал инстинкт самосохранения.
Наш инстинкт пока не сбежал.
Только насторожился.
Поднял голову.
И начал тихо интересоваться, нельзя ли было выбрать другую деревню.
Поздно.
Нас уже накормили.
После хорошей еды отказаться помогать особенно сложно: тебя не держат, не запирают и даже не просят напрямую, но совесть уже сидит рядом и смотрит в тарелку.
Наконец один из местных решился заговорить.
Из объяснений, перебиваний и уточнений выяснилось главное.
В деревне пропадали люди.
Не один человек.
И не один раз.
Исчезновения происходили с завидной регулярностью.
Формулировка была неприятной.
Регулярность я люблю.
Но не такую.
Я снова посмотрела на собравшихся.
Людей в деревне оставалось много. На первый взгляд никакой катастрофы не происходило: дома не пустовали, улицы не вымерли, у стен не лежали аккуратные ряды тел.
Если кто-то и исчезал, со стороны это было почти незаметно.
Почти.
Но раз жители утверждали, что люди пропадают, значит, в этой отчётности имелась недостача.
И местные её уже почувствовали.
По взглядам.
По тому, как они пересчитывали стоящих рядом.
По пустым местам за столами, на которые никто не садился.
Я переглянулась с Аркадием Львовичем.
Он едва заметно кивнул.
Павел перестал есть.
Даша со Стасом подобрались одновременно.
Отдых закончился.
Началась работа.
Вперёд вышла женщина.
Местная знахарка.
Она же, как оказалось, староста деревни.
Две должности в одних руках.
Лечить последствия и одновременно разбираться, откуда они взялись.
Удобная структура управления.
Особенно когда люди начинают пропадать.
Знахарка оказалась женщиной весёлой.
Интересной.
И без одного глаза.
Зато амулетов на ней хватило бы на небольшой выездной отдел по борьбе со всем потусторонним сразу.
Они висели на шее.
Опоясывали руки.
Цеплялись за одежду.
Позвякивали при каждом движении и выглядели настолько странно, что для светлой деревни считались как минимум моветоном.
Как максимум — готовым приговором.
Будь деревня ближе к центру светлых земель, а тем более к столице, знахарку уже вели бы к ближайшему костру, а окружающим объясняли, что дым имеет исключительно очищающее значение.
Но столица про эту деревню, видимо, не помнила.
И вспоминать не собиралась.
Мы насторожились ещё сильнее.
По крайней мере, я.
Я протянула руку и взяла Аркадия Львовича за ладонь.
Со стороны — ничего подозрительного.
Сидят двое взрослых людей рядом.
Держатся за руки.
Возможно, любят друг друга.
Возможно, готовят допрос.
Одно другому не мешает.
Перед глазами открылся приват.
Эту особенность мы обнаружили совсем недавно. Чтобы написать игроку напрямую, мне обязательно требовалось взять за руку кого-нибудь нормального.
Несломанного.
Игрока.
Последний пункт в нашей компании постепенно становился самым трудновыполнимым.
Впрочем, с другими я толком не проверяла.
Возможно, приват работал только с Юристом.
Возможно, сказывалось наше слияние.
Возможно, система решила, что после всего произошедшего переписка через прикосновение — наименьшая из наших странностей.
Я написала:
«За три года игры паладином я ни разу не видела таких старост».
Не три года назад.
Три года подряд.
Срок службы большой, выборка приличная, статистике можно доверять.
Следом я коротко пояснила, что именно висит на женщине и что сделали бы с ней настоящие паладины, появись они сейчас в деревне.
Аркадий Львович прочитал.
Поднял глаза.
И немедленно взял информацию на вооружение.
Лицо у него стало таким, будто сжигать собирались не одну старосту.
Сразу всю деревню.
После тщательной юридической проверки.
Староста дёрнулась.
Амулеты на ней дружно звякнули.
Весёлость с лица немного осыпалась.