Тутанканара. Тот, кого остановить невозможно

— Не-е, — не согласился с моим предположением Молком. — Продают рабов в Проносе на ежедневных торгах, туда весь Пандерлонос съезжается.

— Хараментаро, — неожиданно вмешался в наш разговор Хара. — Хар.

Парнишка удивлённо посмотрел на варнавалийца и, не дождавшись от того объяснения, спросил меня:

— Что он сказал, Джаггер?

— Я не совсем понял, — признался я. — Хара сказал: «Живущий глубоко внизу, Ментаро — похититель умов».

— Выходит, всё-таки там у рабов высасывают мозги, — предположил паренёк.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Непонятно всё это: мозги — там, органы — в разделочной.

— В разделочной? — не понял я.

— Ну да, — удивился моей непонятливости Молком. — Так у отработавших своё или покалечившихся рабов вырезают органы. Сердце или, к примеру, печень. Потом всё это добро в дело идёт. Для гладиаторов, скажем, — эти поценнее нас будут, а раны получают будь здоров. Для придворных рабов — руки, ноги. Поговаривают, Карнава крут с домашней прислугой. Чуть что не по нему, рубит, не глядя, руки в мелкую крошку тесаком, который всегда с собой таскает. Вспыльчив, говорят, наш господин, как тот вулкан Грови. Потом, правда, отходит. Вот приходится рабам руки на замену и пришивать. Опять же приторговывают органами налево надзиратели, наверное. В третьи миры продают. Такой товар всегда в цене. А может, себе чего оставляют. Тоже, ведь, не вечные.

— Неужели это правда?

— Зубами клянусь! — Парнишка провёл рукой по губам. — Сам видел. Точнее, как-то прибирался в разделочной, такого страху натерпелся. Жуть. Всё там в крови, все стены забрызганы. А посредине стоит стол с захватами. На нём нашего брата и разделывают. Всё в ход идёт. Даже пенисы.

У меня сразу после слов парнишки пропал всякий аппетит. Картины, нарисованные говорливым Молкомом, были просто ужасны. Даже с животными так не поступают.

«В Галактической Федерации не поступают», — поправил я сам себя.

Есть уже совершенно не хотелось, и, чтобы поддержать разговор, я вновь спросил:

— А почему эту камеру называют Кацеуновой?

— Так это у нас старший надзиратель Кацеун. Такой мерзкий старикашка. Он и выбирает, кто пойдёт к нему в камеру. Когда на работу в котлован идём, он стоит у входа и всё вынюхивает. Рабы мимо идут, а он, как тот иканейский ястреб, высматривает добычу. Вдруг цап — хватает раба, надзиратели тому руки заворачивают, и только видели беднягу. Почти каждый день кого-нибудь этот паук утаскивает.

Я хотел было выяснить, по какому признаку Кацеун выбирает жертвы, но не успел.

К нам подсел высокий рыжеволосый человек, одетый в форму наподобие той, что имели «опытные», но тёмно-красного цвета. На правом рукаве у него виднелась повязка с надписью «старшина механиков».

Я, насторожившись, замолчал. Я был здесь новеньким, не знал всех правил и обычаев, сложившихся в среде рабов, поэтому ожидал неприятностей от всего. Но в этот раз беспокоился я, похоже, зря. Рыжеволосый добродушно улыбнулся, отчего его лицо покрылось тысячью морщинок.

— Конрад Тройский рад приветствовать тебя, Джаггер, в нашей обители, — сказал старшина механиков, протягивая мне через стол сильную руку.

— И я рад приветствовать тебя, старшина, — ответил я, пожимая широкую ладонь.

— Хорошо ты осадил «опытных», — усмехнувшись, бросил Тройский, кивнув в сторону раздаточной тележки.

Там как раз в это время происходило небольшое столпотворение. Пятеро или шестеро рабов в чёрной форме «опытных» подбирали с пола своих раскоряченных сотоварищей. По взглядам, бросаемым в мою сторону, я решил, что сейчас будет продолжение схватки, и внутренне приготовился к драке, но продолжения не последовало. «Опытные», подобрав с пола подбитых приятелей, удалились восвояси, даже не подойдя к нам. Оставили на потом выяснение отношений.

— Говорят, ты чемпион по диоке? — спросил рыжеволосый.

— Правильно говорят.

— Послушай, Джаггер, хоть ты и чемпион, но одному тебе здесь не выжить. Тем более, если на тебя точат зуб «опытные». Вступай в нашу общину «механиков», и никто тебя не тронет, никакие «опытные», — неожиданно предложил Тройский. — Один в поле не воин — это все знают.

— Тутанканара! — внезапно выдал старик-варнавалиец и тут же повторил: — Тутанканара!

Старшина недоумённо посмотрел на Хару и вновь предложил:

— Ты подумай, Джаггер.

— Я подумаю, старшина, — серьёзно ответил я.

Едва старшина, понимающе кивнув, ушёл, как Молкома тут же прорвало.

— Соглашайся, Джаггер! — затараторил паренёк. — И харч у «механиков» отменный, и никакие «опытные» тебя не тронут. Это же чудо — на второй день перейти в «механики»! Новичка и в «механики» — такого ещё не бывало!

— Тутанканара! — вновь с выражением произнёс Хара.

Молком недоумённо уставился на варнавалийца.

— Ты что, Хара, совсем на линке говорить разучился? По-человечески не можешь сказать! Заладил «Тутанканара» да «Тутанканара». А что это значит?

Так и не дождавшись ответа от старика, сосредоточенно дожёвывающего свой завтрак, Молком выжидательно посмотрел на меня, всем своим видом спрашивая: мол, что хотел сказать старик?

— Ну, не знаю, что Хара имеет в виду, — чистосердечно признался я. — Буквальный перевод звучит так: «тот, кого остановить невозможно». Тутанканара зовут ещё варнавалийского волка. Надо сказать, это не простой волк, хищник, какого ещё поискать. Около метра в холке, лапы мощные, что у падейского медведя. Запросто один разделывается со стаей мешавских гиен. А гиены эти с лошадь величиной и злые, как сто удавов Рокка. Только не спасает это их. Этот волк, словно боевая машина, словно молния, врезается в стадо гиен, и отгрызенные лапы и вырванные сердца падальщиков летят в разные стороны. Живёт один-одинешенек, лишь на период спаривания подыскивает себе подружку. Никаких стай не признаёт. Действует всегда один. В общем, волк-одиночка. Но волк не простой. Необычайно выносливый. Может сотни миль преследовать добычу. При этом не есть, не пить, не спать по нескольку суток. До тех пор, пока не настигнет добычу или врага. А настигнув, первым делом вгрызается страшной пастью, всеми шестью рядами острых, как лезвия, зубов в грудь противнику. Вгрызается и одним движением вырывает сердце. Причём остановить его действительно практически невозможно. Я сам видел, как варнавалийский волк с перебитым позвоночником, с отстреленной передней левой лапой и раненой правой упорно и достаточно быстро полз, цепляясь зубами за землю, стремясь к своему врагу — охотнику, убившему его подружку-волчицу. И он таки дополз. Непонятно, каким чудом добрался до врага и вырвал сердце у опрометчивого охотника.

Я сделал небольшую паузу, посмотрев в сторону Хары. Старик удовлетворённо кивнул.

— Варнавалийцы издревле приручали Тутанканара, — продолжал я рассказывать внимательно слушающему Молкому. — Точнее сказать, приручить Тутанканара невозможно. Слишком уж он гордый и свободолюбивый. В неволе не живёт, так что дрессировке не поддаётся. Можно лишь подружиться с варнавалийским волком. Сделать это, конечно, нелегко, но, подружившись с человеком, Тутанканара становится преданным ему до конца. Это не щенячья преданность собак. Это преданность настоящего друга. Друга, который не оставит в беде. Который будет с тобой до конца. Который вырвет сердце врагу, убившему хозяина-друга.

— И которого остановить невозможно, — эхом отозвался вслед за мной Молком.

Я хотел ещё что-то добавить, но в этот момент завыла сирена, и по всему пространству барака пронеслось: «Свиньи, на работу!»

Всё вокруг засуетилось, торопливо собираясь на выработки.

— Давай быстрей, Джаггер, к выходу, — сказал Молком, быстро засовывая в рот последние макаронины. — Не дай бог, опоздаем к погрузке, надзиратели так уделают, мать родная не узнает.

Протараторив это и залпом допив остывший чай, паренёк стремительно двинулся по направлению к выходу. Я старался не отставать от юркого парнишки, и вскоре мы, усиленно работая локтями, пробираясь сквозь копошившихся рабов, оказались у дверей, в самом конце очереди, стоящей к выходу из барака.

У дверей стояли два надзирателя. Рабы проходили мимо них с вытянутыми руками, и надзиратели при помощи дистанционного управления активировали ручные браслеты энергонаручников. Процедура была отработана до мелочей, заминок не возникало, и вскоре мы с Молкомом, а следом за нами и Хара, проскочили сквозь выходное отверстие и, миновав уже знакомые мне тройные решётчатые двери, попали в коридор. Здесь ещё несколько надзирателей строили рабов в колонны по трое. Собрав отряд человек в пятьдесят, охранники отправляли их дальше по коридору к общему выходу из бараков.

Я оказался с Харой и Молкомом в одном отряде, и нашу группу, конвоируемую двумя надзирателями, повели по зигзагам длинного коридора. Мимо камеры пыток, мимо разделочной, мимо Кацеуновой камеры. А также мимо дверей женского барака, который сейчас был заперт. Попала ли туда моя Майя, я не знал, но очень надеялся на это. Уже одна возможность того, что моя девочка могла находиться так близко от меня, придавала мне силы и уверенности в том, что и из этой передряги я выберусь целым и невредимым.

Выберусь вместе с Майей.

О том, что любимая может находиться и на другом конце планеты, и на другом конце Галактики, я старался не думать.

По коридору шли ровно, строем, чеканя шаг, словно солдаты на параде. За порядком бдительно следили охранники, и при малейшем подозрении на расхлябанность виноватые тут же наказывались небольшим разрядом электрошокера или просто пинком. Рабы, стараясь не сбиться с ритма, рядами по трое вскоре вышли на крытую платформу.

Вдохнув глоток свежего воздуха и зажмурившись от лучей яркого светила Голосе, я огляделся, увидев монопоезд, состоявший из десятка вагонов, во главе которых находился видавший вид топ-локомотив. Состав стоял на единственном пути платформы. Все вагоны в нём, кроме последнего, были битком набиты рабами.

«Свиньи, в вагон!» — раздалась команда, и наш отряд без лишних разговоров принялся грузиться в свободный вагон.

Платформа располагалась внутри огороженной высоким пластобетонным забором территории. Кроме огромного ангара, в котором находились бараки рабов и откуда нас вывели, на территории лагеря имелись также: здание энергоблока, длинная одноэтажная серая казарма надзирателей с пристроенной к ней столовой, школа гладиаторов и небольшой, аккуратный, из красного кирпича домик старшего надзирателя — Кацеуна. В дальнем от платформы конце лагеря размещалась посадочная площадка, предназначенная для небольших валолетов. Сейчас она была пуста. По всему периметру лагеря виднелись наблюдательные вышки с вооруженными охранниками. Пластобетонный забор сверху был покрыт несколькими рядами силовых разрядников. Перепрыгнуть, а тем более перелезть через такой забор невозможно. Любой предмет, оказавшийся в радиусе действия разрядников, то есть в радиусе десяти-пятнадцати метров, мгновенно превращался в горсточку пепла, тотчас развеянного пандерлоносским ветром по лагерю господина Карнава.

Кроме того, периметр лагеря круглосуточно охранялся кибернетической охраной, которая, как известно, не спит, не ест и от экранов следящих мониторов не отрывает взгляд ни на секунду. К тому же вмонтированные в наши ошейники индивидуальные сигнализаторы наверняка подадут сигнал охране, если даже каким-то чудом и удалось бы покинуть территорию лагеря.

В общем, о побеге из лагеря пока стоит позабыть, но ещё оставался шанс покинуть гостеприимного господина Карнава с изорениумных разработок, куда нас всех и направили. Небольшой, но всё же шанс.

Внутри самого лагеря рабов особо не охраняли. Лишь несколько вооружённых энергоавтоматами охранников в броне класса «Охрана порядка» прохаживались по краю платформы, изредка бросая ленивые взгляды в их сторону. Беспечность вполне понятная: все рабы были в энергонаручниках, которые хоть и не находились сейчас в состоянии активации, могли быть мгновенно, любым из охранников активированы. Например, сигналом «общая опасность». И тогда все рабы, находящиеся в радиусе сотни метров, попали бы в положение с конечностями, скованными мощным силовым полем ближнего действия, которое ещё называют шанхайским узлом.

Мне досталось место рядом с небольшим решетчатым окном. Скамеек в вагоне, переоборудованном из пассажирского, не было. Как не было и потолка, вместо которого имелась решётка из стальных в палец толщиной прутьев. В центре решётки лежали узкие мостки, по которым проходили охранники, когда им нужно было добраться из одного конца состава в другой. Рабы, держась за приваренные к стенам поручни, расположились вдоль стен вагона. Кому не досталось места у бортов, держались за потолочную решётку. Все стояли — сидеть не разрешалось.

Погрузка прошла быстро, без заминок; наконец, лязгнула запираемая дверь вагона, и монопоезд, секунду подумав, тронулся в путь.

На прииски.

Медленно набирая скорость, он пополз сначала по территории лагеря, затем, миновав открывшиеся большие металлические ворота, тяжёлой гусеницей вылез наружу. Мелькнула надпись над воротами «Лагерь его Высочества господина Карнава, эрц-герцога Пандерлийского», и поезд, набирая обороты, с каждой секундой всё более удаляясь от мрачных стен лагеря рабов, помчался вперед.

— А что за фрукт этот господин эрц-герцог Карнава? Ты, Молком, когда-нибудь его видел? — спросил я стоявшего рядом паренька.

Молком, оглянувшись и убедившись, что нас никто не подслушивает, ответил:

— Да, видал. Пару раз, и всё со спины. Его Высочество не очень жалует нас, свиней; он всё больше наведывается к бойцам, к гладиаторам. Они у него в любимчиках. За хорошего бойца господин Карнава готов выложить целое состояние. Да и то сказать, несколько сотен гладиаторов приносят ему больше дохода, чем все остальные тысячи простых свиней.

— Почему свиней? — спросил я.

— А мы для них свиньи и есть, — вновь оглянувшись, тихо ответил парнишка. — Безотходное производство. Пашем много — едим мало. Еда два раза в день: утром завтрак, который ты уже видел; второй раз поздним вечером, после десятичасового рабочего дня. А работа-то будь здоров: надорваться — раз плюнуть.

— Так ведь и загнуться недолго, — покачал головой я.

— Да кому мы нужны? — удивился паренёк. — Через два-три года мы и так пойдём в утиль. Или под нож пустят в разделочную камеру, а потом налево куда-нибудь перепродадут по дешёвке. После изорениума долго не живут. Хара — тому пример. Ему и пятидесяти нет, а выглядит, как семидесятилетний старец. Он уже три года на приисках вкалывает, скоро на описание пойдёт. Да что там! Все мы пойдём на списание рано или поздно. Только на стимуляторах и держимся; их вечером всем вкалывают. Правда, говорят, что бойцам не делают биостимуляции.

— Бойцам? — переспросил я.

— Ну да, бойцам. Гладиаторам. Тем, что до смерти дерутся на потеху публике. Ставки на этих боях, знаешь, какие? Бешеные! Поэтому Карнава и любит бойцов своих проведывать, а к нам, простым свиньям, не очень-то вхож.

— Что, так и приходит? Прямо на выработки?

— Да! Сам видел! Правда, с ним четверо стеротаргов всегда неотлучно находятся; следят, чтобы никто не смел покуситься на жизнь их драгоценного господина. И, причём, бдительно следят. В прошлый раз один раб случайно поскользнулся, падать стал и махнул рукой. Ну, тарги, видно, и посчитали, что он что-то имеет против нашего Карнава, и до земли долетели лишь ошмётки раба. Роботы из четырёх энергоружей разом пальнули. Хотя насчёт того, что сам Карнава на выработках бывает, я всё же сомневаюсь. Голограмма всё это. Станет ещё Карнава — солнце на земле и тому подобное — своим бесценным здоровьем рисковать. Фантом, наверное, вместо него путешествует по приискам.

— Тогда зачем стеротарги? — недоумённо спросил я.

— Как зачем? А голограмму охранять! Чтобы никто не смел даже на голограмму великого Карнава покуситься. Да и так, для солидности. Как это такой господин, пусть и голограммный, а без охраны? Непорядок.

Ответив мне, Молком, задумавшись, замолчал: наш поезд к этому времени миновал череду возделанных полей и с ходу влетел в укутанный прохладой высокий лес. Широкие кроны вековых деревьев вмиг погасили палящие лучи светила Голосе. Сразу стало намного прохладней: холодный ветерок приятно обдувал лицо, кругом защебетали птицы — беззаботные создания. Одна из них, весело чирикая, села на прутья потолочной решётки.

«Вот вольное создание, — подумал я, глядя на крохотное существо. — Не знает ни забот, ни тревог. Летает где хочет и куда хочет, и никто ей не указ, никакой господин Карнава. Летает и не ведает, что обладает самым бесценным даром во Вселенной. Даром, который дан Богом всем, но не все вольны им распоряжаться. И который зовётся простым словом — свобода».

— Бойцы, свиньи. А ещё кто есть? — отвлёкшись от невесёлых мыслей, вновь спросил я Молкома.

— Свиньи — это самый низ, дно, хотя и среди них есть тоже разделение. Всякие там козлы, опущенные и тому подобные. Тех зовут швалью или мразью. Над свиньями командуют бригадиры. Бугры, если короче. Из свиней выбирают кого получше и определяют: одних в «механики» — это те, что работают с техникой, других в «головастые» — это инженеры, а особо отличившихся — в «опытные». Это которые уже сами присматривают за рабами. На разработки надзиратели не ходят: излучение всё-таки. Жить хотят. А за порядком следить всё же надо. Вот «опытные» и следят.

— Понятно, — сказал я и, секунду подумав, вновь спросил: — А женский барак? Что ты, Молком, про него знаешь?

— Почти ничего, — ответил парнишка. — От Тоскана знаю, что есть такой, но самих женщин из него ни разу не видал. Говорят, не гоняет Карнава их на разработки, для своего гарема бережёт. Очень он озабоченный в этом плане, наш великий господин. Вот человекоподобных видал, и не однажды. Их на неделю увозят в глубь леса, на дальнюю выработку. Там этого изорениума, как грязи. Ну и излучение соответственно побольше, чем на нашей выработке. Поэтому мрут человекоподобные как мухи; больше года никто не протягивает. Так что нам ещё повезло. А про женщин ничего не могу сказать, не видел ни разу.

После такого ответа Молкома мне сразу стало как-то не по себе. В голову полезли мрачные мысли, и остаток пути я молчал. О плохом думать не хотелось, другое же в голову не шло. Отгоняя непрошеные мысли, я сосредоточился на планах побега. Из лагеря не убежать — это факт. По дороге на выработки — тоже. Оставалось место добычи изорениума. Похоже, это единственный шанс спастись.

Наш мрачный поезд, гремя и лязгая, выскочил из леса и, натужно ревя, устремился вверх на гору. Медленно, с усилием поднявшись на вершину небольшой горы, монопоезд резко кинулся вниз навстречу изорениумным разработкам.

Глава 4

Но и этого единственного шанса не было. Вероятность убежать с изорениумных разработок равнялась абсолютному нулю. Легче было удрать из хорошо охраняемого лагеря, перепрыгнув забор, напичканный разрядниками, разорвать потолочную решётку вагона и выпрыгнуть на полном ходу из монопоезда, чем сбежать из котлована, в котором добывали изорениум для господина Карнава.

Мы работали в котловине уже три часа, и я всё больше и больше убеждался в этом. Из котлована с изорениумной рудой сбежать было невозможно. Если ты, конечно, не птица. Я же птицей не был, а, не имея крыльев, покинуть это гиблое место нереально.

Изорениумный котлован представлял собой огромную, диаметром в несколько сот метров яму, вырытую многими поколениями рабов Пандерлоноса. Прямые отвесные стены котлована уходили вниз метров на сто. В центре котлована располагалось поднимающееся на двадцать-тридцать метров изорениумное плато, нигде не соприкасающееся со стенками котлована. Расстояние между крутыми стенами котлована и краями плато было везде одинаково — около пятидесяти метров. Рабов на выработки доставляли при помощи выдвижного подвесного моста, убираемого на период работы. Длинная лента моста выдвигалась из специального подъёмника, закреплённого на краю котлована. К подъёмнику рабов переправляли из изорениумной усадьбы, огороженной таким же высоким забором с разрядниками, какой окружал лагерь с бараками.

И сама усадьба напоминала уменьшенную копию лагеря господина Карнава, имея такой же энергоблок, такую же казарму надзирателей и даже такой же из красного кирпича домик старшего надзирателя. Имелась в этом мини-лагере также и посадочная площадка. Вот только ангара для рабов и школы гладиаторов здесь не было. К усадьбе вёл длинный крытый пластобетоном туннель, по которому рабов гнали к разработкам от монодорожной платформы.

Там и разыгралась одна неприятная сцена, свидетелем которой я стал. Рабов уже выгрузили и, построив в колонну, провели к подъёмнику. Они стояли, терпеливо ожидая, когда опустится подвесная лестница, как вдруг неизвестно из какой двери в помещении подъёмника появился старший надзиратель Кацеун — маленький сухонький старичок с острым, словно лезвие Акирана, взглядом, пробирающим до костей. Взглядом, способным пригвоздить к полу кого угодно.

Кацеун быстро, так что двое сопровождающих надзирателей едва поспевали за ним, просеменил вдоль колонны рабов. Рабы стояли по трое в ряд; весь наш поезд — всего около пятисот человек.

Глядя прямо в глаза потенциальных жертв, старший надзиратель быстро прошёл почти до конца колонны и вдруг остановился недалеко от меня с Молкомом и Харой. Постояв немного, словно принюхиваясь, Кацеун вытащил из кармана небольшой приборчик и, направив его в сторону помертвевших от ужаса рабов, махнул сухонькой рукой на одного из них. На бородатого мужичка, того, что всё время ворчал и каркал. Того, который так боялся Кацеуновой камеры.

Бородатый даже рта не успел открыть, как к нему подскочили надзиратели и, ткнув электроразрядником, потащили бесчувственное тело обратно по туннелю и наверняка в Кацеунову камеру.

А сам старший надзиратель как ни в чём не бывало сунул приборчик обратно в карман и махнул ожидавшим его приказаний надзирателям рукой: «Мол, грузите свиней».

Хотя мне и был неприятен тот бородатый, всё же стало жаль беднягу: вот уж действительно пути Господни неисповедимы. Бородатый попал именно туда, куда так страшился попасть.

Мне же надо было стремиться побыстрей выбраться из этого дерьма. Но как это сделать, я пока что не имел ни малейшего представления.

Охранялись изорениумные разработки не хуже лагеря. Кроме того, что по окружности котлована располагались четыре наблюдательные вышки, из которых прекрасно просматривалась и простреливалась вся выработка, в довершение ко всему, по дну котлована бегали голодные стаи пандерлоносских летающих собак.

Страшные твари, эти собаки. Злые, как черти. Летать они, конечно, не могут, но подпрыгивать метра на четыре в высоту благодаря воздушному пузырю, расположенному в их брюхе, эти опасные животные вполне в состоянии.

Пандерлоносские собаки не нападают поодиночке. Они действуют всегда стаей, поначалу кружась вокруг жертвы, затем внезапно подпрыгивают вверх и стремительно пикируют, вырывая куски мяса из тела обречённого. Рабы зовут их грызоловами, и загрызть этим тварям человека ничего не стоит.

Молком рассказал, как на прошлой декаде один раб поскользнулся и, скатившись по стене плато, оказался на дне котлована. Стенки плато достаточно пологие, так что раб почти не пострадал. Похоже, только руку сломал, пока кубарем летел вниз — навстречу пандерлоносским собакам. Если бы не рука, возможно, раб и смог бы спастись. Но рука подвела, и пока раб безуспешно пытался взобраться на край плато, грызоловы настигли его. За считанные минуты они, резко пикируя и вырывая куски плоти, разделались с беднягой. От неосторожного раба ничего не осталось. Грызоловы сожрали даже голову.

Всё это мне рассказал Молком, когда мы трое — я, парнишка и старик Хара — отдыхали после первого трёхчасовика. Рабочий день раба делился на три части, по три часа каждая. Между ними полагался получасовой отдых, и изморённые тяжёлой работой, мы сидели в тени изорениумной тележки.

Работа была адской; добывать изорениум нелегко. Кроме опасности лучевой болезни, добыча этой редкой руды сопряжена со многими трудностями. Изорениум — необычайно прочный минерал. Отбить даже крохотный осколок этого ценнейшего камня очень сложно. К слову сказать, за день весь наш барак добывал не более одной-двух тонн изорениума. Говорят, что на других выработках добывать изорениум ещё сложнее.