Круг замкнулся

© Иван Погонин, 2022

Пролог

Нападение с бомбами и грабеж

Март 1906 года

«Небывалое в летописи вооруженное нападение произошло вчера, 14-го марта, – ограбление казначея портовой таможни. Катастрофа по грандиозности разрушительных элементов, обстоятельствам и месту действия, безусловно, напоминает нечто феерическое, но с мрачным, трагическим финалом. Вчерашний день в Петербурге только и говорят об этой сенсационной драме. Еще пока судебные и полицейские власти не могут разобраться в происшедшем; по рассказам очевидцев и невольных участников этой драмы она рисуется в следующем виде.

Вчера портовая таможня решила отправить в губернское казначейство денежные ценности, накопившиеся в ее кассах. Денег предназначалось отвезти около 500 000 рублей. Эта громадная сумма состояла из процентных бумаг, кредитных билетов и золотой монеты. Деньги лежали в трех мешках из верблюжьей кожи, именуемых баулами. В одном находилось 4 000 рублей золотом, в другом – 362 000 рублей кредитками. Третий был наполнен процентными бумагами. Ценный багаж поручили отвезти помощнику казначея таможни С.П. Гетману. С ним поехали два счетчика. Деньги везли в наемном экипаже. Карету охраняло восемь жандармов. Около 11 часов карета выехала со двора таможни и направилась с Гутуевского острова на Казначейскую улицу, где на углу Екатерининского канала находится губернское казначейство.

Около половины двенадцатого карета въехала на набережную Екатерининского канала вблизи Фонарного переулка. В обычное время эта часть набережной, находящаяся вблизи людного Вознесенского проспекта, не отличается оживленностью. Фонарный переулок на набережную имеет пешеходный мостик через канал и как бы продолжается Большой Подьяческой улицей. А по набережной в нескольких сотнях саженей высится каменный дом Казанской части. На набережной с левой стороны переулка стоит четырехэтажный дом № 83/18, где имеется в первом этаже недавно открытая пивная лавка кр. Грибкова. Ее окна выходят на переулок и набережную и дают возможность видеть далеко по улице. В нескольких минутах ходьбы от этого места по набережной канала и стоят дома казначейства.

По имеющимся у редакции сведениям, дознанием, производимым чинами Отделения по охранению общественной безопасности и порядка, было установлено следующее:

Вчера в пивную лавку Грибкова около 10 утра пришли ранние гости, их было человек пять – шесть. Они пили пиво, шутили. Несколько молодых людей в это время бесцельно бродили по набережной. Когда карета поравнялась с Фонарным переулком, сидевшие в пивной господа, очевидно, по поданному им сигналу, выскочили на улицу и один из них бросил в карету бомбу. Земля задрожала. Воздух сгустился. Облако дыма окутало карету. Со всех сторон задребезжали разбитые стекла и точно дождем посыпались сверху. Пронесся страшный гул. Из толпы вылетела и взорвалась еще одна бомба. Взрывами убило обеих запряженных в карету лошадей, погиб кучер, у портерной сорвало вывеску, лошади жандармов в ужасе понесли, не обращая внимания на острые шпоры. Господин Гетман и оба счетчика выскочили из кареты и кинулись наутек, по жандармам, которым все-таки удалось остановить лошадей, нападавшие открыли беспрерывный огонь из револьверов особой системы. Пули так и свистели, летели даже через канал, засыпали жандармов, разбивали стекла в домах на левом берегу. Один, другой, третий жандарм свалились с лошадей – они были ранены. Началась обоюдная перестрелка в тумане густого дыма от взорвавшихся снарядов. В домах № 83 и 85 паника, крики женщин, раненых. Общее смятение. И в тоже время около кареты, где лежат три мешка, уже орудует незнакомец.

Он быстро захватывает два баула и бежит с ними по Фонарному переулку. Перестрелка не утихает. Пули так и сыплются в жандармов. Еще двое из них ранены, но те, кто способен держать оружие, стараются отбить карету, а грабители постепенно рассеиваются. Часть их пустилась направо по набережной, двое быстро шмыгнули во двор дома № 81 по Екатерининскому каналу. Вот несколько человек побежали по Фонарному переулку и скрылись. Один бежит по Офицерской, другие на Казанскую улицу, третьи в Максимилиановский переулок. Тревога уже поднята. Грохот выстрелов привлек внимание. Из участков вызваны полицейские. Спешат на место стрелки лейб-гвардии стрелкового батальона, сюда же бегут измайловцы. А по улицам несется крик: «Держи, лови!»

Шайка рассеялась и разбежалась в разные стороны, не пряча, впрочем, револьверов. Началось преследование. Добровольцы-прохожие и главным образом дворники бросились по пятам исчезающих. Полицейские чины, видимо, растерялись, несмотря на свое вооружение. И безоружные дворники бесстрашно бросились на грабителей. Преследование в свою очередь оказалось кровавым и вызвало ряд вооруженных столкновений.

Один из грабителей бежал в Максимилиановский переулок. И неожиданно у него из кармана выпал снаряд вблизи угла Фонарного и Максимилиановского переулков. Последовал третий взрыв, равный по силе первым двум. Незнакомец упал раненый. Здесь же осколки бомбы ранили проходившую прислугу и дворника одного из домов на Фонарном переулке. Они стонали на панели. Всех троих быстро подняли и увезли в больницы. Грабителя отправили под конвоем в тюремную лечебницу. Новая паника охватила публику.

В тоже время по Офицерской улице быстро спешили четыре незнакомца. Случайные свидетели гнались за ними по пятам. Из ворот домов уже выбежали встревоженные дворники. К калитке № 16 по Офицерской улице, где находились два брата, младшие дворники Михаил и Алексей Харлампиевы, кто-то подбежал. «Держите вот этих господ», – крикнули дворникам. Харлампиевы подбежали к ним. Михаил Харлампиев ударил одного из них по голове и свалил с ног. Алексей то же проделал со вторым незнакомцем. Между тем два других незнакомца спешили уже бегом по тротуару. Но у дома № 5 им пересек дорогу подручный этого дома Птицын. Он ринулся на одного из беглецов и сшиб его с ног. В это время на помощь арестованным спешил новый субъект. Он неожиданно открыл огонь по Харлампиевым. Шесть пуль поразили Алексея. Четыре пули врезались в Птицына, был тяжело ранен и Михаил Харлампиев. Постовые городовые, однако, уже выручили дворника. Выстрел в одного из арестованных уложил его насмерть. Солдат стрелкового батальона ударом приклада и штыком пришиб второго, который пытался стрелять. Третий был обезоружен. Проходивший офицер ранил четвертого, которого нещадно била толпа. Его со слабыми признаками жизни увезли в лазарет к стрелкам. Пятый скрылся.

Один из участников шайки быстро бежал по Вознесенскому проспекту. Его преследовали городовые. Незнакомец свернул в Максимилиановский переулок. Здесь на углу у дома № 9 его догнал городовой. Неизвестный обернулся, выстрелил, но промахнулся. Прохожие в ужасе кинулись по сторонам. Улица на мгновение опустела. Часовой стрелкового батальона быстро взял ружье на прицел. Выстрел. Пуля впилась в витрину магазина – типографии Алексеева, помещающейся в полуподвальном этаже дома № 9. Городовой в свою очередь выстрелил. И в тот же момент со стороны Вознесенского проспекта грянул выстрел, который, как говорят, произвел какой-то офицер. Участник шайки свалился весь в крови. Городовой произвел в незнакомца еще выстрел, а затем ударами шашки разрубил ему голову. На Мариинской площади через Синий мост городовые и дворники в этот момент преследовали еще одного человека с револьвером в руках. Высокого роста, молодой, в серой шляпе, он быстро бежал. Но со всех сторон площади его окружило кольцо охраны. Незнакомец вдруг бросил револьвер-браунинг. Он быстро сунул руку в карман. Раздался сухой щелчок. Кровь залила мостовую.

Незнакомец, не вынимая оружия из кармана, произвел себе выстрел в живот вблизи здания Мариинского дворца. Сообщают, что, доставленный в участок, он скончался.

Денежные баулы исчезли, как сообщают, при следующих обстоятельствах. Один из случайных посетителей небезызвестного петербуржцам ресторана «Кина» в Фонарном переулке против Казанской улицы г. Л. рассказывал, что он сидел в ресторане и завтракал. В общем зале одиноко за столиком находилась молоденькая незнакомка. После того, как раздались взрывы и началась перестрелка, в ресторан вбежал молодой человек с двумя мешками в руках. Незнакомка встала, и оба они выбежали вон на улицу. Здесь у подъезда уже ожидал лихой извозчик. Незнакомка вскочила в пролетку, молодой человек передал ей денежные мешки. Лошадь помчалась, унося даму, а молодой незнакомец побежал по Фонарному переулку. Именно он и застрелился у Мариинского дворца.

Общая сумма похищенного исчисляется в 366 000 руб., причем 362 000 руб. кредитными билетами и 4 000 руб. золотом».

Газета «Петербургский листок» № 62 от 15 марта 1906 года.

Глава 1

Убийство или не убийство?

Муром, апрель 1906 года

Мечислав Николаевич не видел брата лет десять. Нет, они с Казимиром не ссорились, напротив – скучали друг по другу. Казик, у которого была масса свободного времени, писал в Петербург пространные письма, вечно занятый Мешко ограничивался открытками на Рождество и Пасху. Но за последние годы сыщик так и не смог выбраться во Владимирскую губернию, а уездный чиновник – посетить столицу. И вот…

После того как отец умер, Мечислава, Казимира и их младшую сестру Ядвигу взяла на воспитание бабушка. Из-за нехватки денег в высшее учебное заведение смог поступить только младший брат. Но карьеры Казик не сделал – на последнем курсе участвовал в студенческих волнениях, три месяца просидел за это на Шпалерной, после чего получил трехлетний запрет на жительство в столицах. Пришлось Кунцевичу-младшему искать место в провинции. Муромский предводитель дворянства, добрый батюшкин приятель, выхлопотал Казимиру место секретаря уездного сиротского суда. В Муроме младший брат прижился, в столицу возвращаться не стал и вел тихую скучную жизнь провинциального интеллигента-либерала. Он так и не женился, не обзавелся детьми и жил со старухой прислугой и двумя кошками в собственном доме на окраине города. О том, что заболел чахоткой, никому из родных не сообщал…

Сестра от наследства отказалась, заявив, что хлопоты по его оформлению обойдутся дороже, чем стоит дом. Мечислав Николаевич подал заявление мировому, обождал полгода и 16 апреля 1906 года, в половине девятого вечера, сел на нижегородский пассажирский поезд. Сутки спустя он очутился в городе, который во всех анкетах указывал как место рождения.

Кунцевичу повезло – в кассе что-то напутали и во второй класс продали плацкарт больше, чем было мест, поэтому обер-кондуктор разместил его безо всякой доплаты в полупустом синем вагоне[1]. В Москве в его отделение[2] зашла дама лет двадцати пяти, путешествующая в полном одиночестве. Она села напротив и с интересом скользнула по сыщику глазами такого изумительно зеленого цвета, что титулярный советник инстинктивно втянул живот и поправил и так идеально повязанный галстук. Когда кондуктор проверял билеты, Мечислав Николаевич узнал, что барыня тоже едет в Муром. Разговорились, познакомились. Наталья Романовна представилась муромской помещицей. Она ехала в свое имение, где намеревалась пробыть все лето.

В гостиницу с вокзала поехали на одном извозчике. Помещица заняла «генеральский» номер ценой в три рубля во втором этаже, чиновник – полуторарублевый в первом. Едва Кунцевич успел умыться и переодеться, как услышал осторожный стук в дверь. На пороге стояла давешняя попутчица.

– Я прошу меня простить, Мечислав Николаевич, но у меня будет к вам огромная просьба. Не могли бы вы сопроводить меня в ресторан? Я не хочу ужинать в номере, а выйти мне абсолютно не с кем, – просительница посмотрела на чиновника своими изумрудно-зелеными глазами, и он немедленно согласился:

– Почту за честь, мадам.

Вечер пролетел как один миг. Титулярный советник был в ударе – он остроумно шутил, блистал прекрасными манерами, был щедр и весел. Результат не заставил себя ждать:

– Как только все угомонятся, прошу ко мне, – прошептала Наталья Романовна, протягивая в дверях своего номера руку для поцелуя…

На улице запели первые петухи, и Кунцевич понял, что пора идти восвояси. Он спустил ноги с кровати и, стараясь не шуметь, стал шарить по полу, ища предметы гардероба.

– Жду тебя к двум часам, сходим куда-нибудь пообедать, – тихо сказала помещица.

– Всенепременно, всенепременно. Ты когда в имение?

– Не знаю. Я вчера справилась – дороги до сих пор ужасны. Подожду, пока высохнут. Да и горничную надо нанять. Есть тут контора по найму, не знаешь?

– Понятия не имею. Кстати, а почему ты без прислуги едешь?

– Я ее рассчитала перед самым отъездом за нерадение. Все, я спать хочу, прощай. Прощай до обеда.

Проснулся Мечислав Николаевич от сильного стука в дверь. Он сунул ноги в туфли, набросил на плечи халат и повернул ключ в замке. Дверь распахнулась, едва не ударив титулярного советника по лбу, и в номер вломилась целая толпа, возглавлял которую представительный мужчина лет сорока в полицейской форме с петлицами пристава и погонами коллежского секретаря.

– Господин Кунцевич? – громогласно поинтересовался полициант.

– Да, – растерянно согласился титулярный советник.

– Городской пристав Трубецкой. Вынужден вам сообщить, что вы арестованы по подозрению в убийстве вдовы отставного гвардии корнета госпожи Кошельковой. Прошу следовать за мной.

Мечислав Николаевич опешил:

– Кошельковой? Позвольте, я не имею чести…

– Ну не надо, не надо отрицать очевидных фактов. Вас половина города вчера видела вместе.

– Боже мой! Вы про Наталью Романовну? Она убита? Не может быть!

– Собирайтесь, милостивый государь, а пока вы собираетесь, мы проведем в вашем номере обыск.

– Да, но мне надобно переодеться. Не могли бы вы выйти?

– Ни в коем случае. Извольте пройти за ширму.

– Удалите хотя бы ваших спутников. Я на вас не нападу.

Пристав окинул взглядом фигуру собеседника и усмехнулся.

– Господа! – обратился он к пришедшим вместе с ним людям, – потрудитесь обождать нас в коридоре.

– Итак, вы утверждаете, что когда ушли от госпожи Кошельковой, она находилась в добром здравии?

– Утверждаю.

– А как же в ее прекрасной головке появилась дырка от пули?

– Понятия не имею.

– Значит, убили ее не вы?

– Нет, не я. Зачем мне ее убивать?

– Ну, причины могут быть самые разные – ссора, ревность, корысть…

– Да я только вчера с ней познакомился, какая ревность, какая корысть?! У нее что, что-то пропало?

Пристав на вопрос не ответил, а задал вопрос сам:

– Вы к нам зачем пожаловали?

– Наследство оформлять. Брат у меня умер, Казимир Николаевич Кунцевич. Вы же наверняка его знали.

– Знавал, знавал вашего братца. Доставил он мне хлопот.

– Это каких же?

– А то вы не знаете! Братец ваш первым красным заводилой в городе был. Во всех сборищах, во всех манифестациях – в первом ряду. Эх, были бы нонче другие времена, давно бы он у меня уехал соболей пасти.

– Больше он вас не обеспокоит.

Пристав промолчал, потом спросил:

– Значит, наследство. Велико ли оно?

– Дом с мезонином и два осминника земли с садом.

– Неплохо. А позвольте вас спросить, почему вы на гостиницу потратились, а не в унаследованном доме остановились?

– Я, знаете ли, привык жить с определенным комфортом. А дом стоит несколько месяцев нетопленным, прислуги там нет, ну не стану же я сам печку топить и завтрак себе готовить?

– Понятно-с. И что с домом собираетесь делать – продавать или сами жить станете?

– Хотел продать.

– А может быть…

Кунцевич так и не узнал, что ему хотел предложить пристав, так как дверь открылась и в кабинет стремительно вошли два человека – седовласый, пожилой, грузный мужчина в форме исправника и судейский чиновник лет тридцати пяти, в очках в золотой оправе.

Пристав вскочил.

– Ну, как продвигается дознание, Василий Николаевич? – обратился к нему исправник. – Надеюсь, вам уже удалось довести господина Кунцевича до сознания?

– Никак нет-с, – с сожалением в голосе ответил Трубецкой.

– Очень хорошо.

– Не совсем вас понимаю, ваше высокоблагородие! Чего же здесь хорошего?

– А того, – вступил в разговор судейский, – что, как мы с Владимиром Силовичем выяснили, никакого преступления и не было. Вдова сама себя жизни лишила.

– Отчего же вы так решили, Андрей Сергеевич? – с ухмылкой поинтересовался пристав.

– А оттого, Василий Николаевич, – ответил вместо судейского исправник, – что надобно начальство слушаться, а не шашкой махать. Говорил я вам, чтобы вы не спешили?

– Я и не спешил. Опрос свидетелей показал…

– Опрос показал только то, что мадам Кошелькова провела ночь не одна, – перебил подчиненного начальник. – А вот осмотр места убийства показал намного больше. Господин Кунцевич, – повернулся исправник к титулярному советнику, – разрешите от лица уездного полицейского управления принести вам свои извинения за скоропалительные действия некоторых его чинов, вызванные, впрочем, исключительно служебным рвением. Вы совершенно свободны.

Мечислав Николаевич поклонился, надел котелок, снял с вешалки пальто, перекинул его через руку и направился к двери. Он взялся за ручку, постоял несколько секунд, потом обернулся и спросил:

– Господа, а не могли бы вы мне сказать, как все-таки погибла Наталья Романовна?

– Она застрелилась, – сказал судебный следователь.

– А нельзя ли поинтересоваться, на основании чего вы пришли к такому заключению?

Следователь вскинул на Кунцевича удивленный взгляд:

– А у вас, милостивый государь, есть иное мнение на сей счет? Так мы его с удовольствием выслушаем. А выслушав, решим, не погорячились ли, принеся вам извинения. Вас отпустили, так ступайте, не мешайте людям работать.

Кунцевич вздернул подбородок, хотел сказать что-то резкое, но передумал – ему очень хотелось узнать побольше об обстоятельствах смерти своей мимолетной знакомой.

– Господа, все мы были так взбудоражены случившемся, что позабыли о правилах хорошего тона. Разрешите представиться – титулярный советник Кунцевич, чиновник для поручений столичной сыскной полиции.

Глава 2

Убийство

– Первое, на что я обратил внимание, – сказал следователь, подводя Мечислава Николаевича к окну, – вот эта двойная рама. Весна в этом году поздняя, и зимние рамы в гостинице из окон еще не вынимали. Как видите, эта рама глухая, а форточка в ней столь мала, что проникнуть через нее может разве что малолетний ребенок. Дверь в номер хорошая, крепкая, следов повреждений не имеет. Замок также не поврежден. Госпожу Кошелькову обнаружили в запертом номере, из чего следует вывод: или убийца Натальи Романовны, сделав свое дело, замкнул дверь снаружи и унес ключ с собой, либо Наталья Романовна сама свела счеты с собственной жизнью. Я внимательно осмотрел помещение и нашел ключ от номера под подушкой в постели покойной. Запасные ключи от номеров хранятся у хозяина, и господин Коротыгин, весьма уважаемый в городе человек, божится, что никому его не давал. Покойная накануне наказала разбудить ее ровно в одиннадцать, но на настойчивые стуки коридорного дверь не открыла. Портье послал к хозяину, тот выдал запасной ключ. Служащие открыли дверь и запустили в номер горничную. Та стала будить барыню, увидела кровь и лишилась чувств. Вот, собственно говоря, и все.

– А может быть, номер открыли отмычкой? – не согласился с безапелляционными выводами следователя титулярный советник.

Судейский усмехнулся:

– Я, милостивый государь, столичный университет кончал и многому там научился. Да и практикую одиннадцатый год. Так что определить, открывался замок отмычкой или нет, умею.

– Да. Доводы убедительные.

– Вы говорите таким тоном, как будто этому не рады. Понравилось находиться в статусе подозреваемого?

– Избави бог находиться в таком статусе. Но, как говорится, истина дороже. Я-то знаю, что не убивал Наталью Романовну. А вчера… В общем, она вчера абсолютно не походила на человека, решившегося на самоубийство.

– Чужая душа – потемки, а женская душа – потемки беспросветные. К счастью для вас, есть еще одно весьма важное обстоятельство, подтверждающее отсутствие в этом происшествии чьего-либо злого умысла.

– И что же это?

Следователь подошел к стоявшему посреди комнаты столику из красного дерева, раскрыл лежавшую на нем роскошную кожаную папку и достал оттуда пачку радужных листов бумаги.

– Вот, полюбуйтесь – это акции «Невских вложений». Вы что-нибудь об этой фирме слышали?

– Кто же о ней не слышал, газеты только об этой афере и пишут. Шутка ли, на десять миллионов рублей обывателей нагрели!

– Да, свыше двадцати тысяч потерпевших, вложивших в акции этого банка от десяти до нескольких сотен тысяч рублей. Похоже, наша вдова была одной из них. Тут этих бумажек на триста тысяч. Сейчас ими можно разве что печку растапливать. От такого казуса у кого угодно голова кругом пойдет.

– Триста тысяч! Вот те на!

«Выходит, я вчера капиталистку окрутил! – подумал Кунцевич. – Точнее, бывшую капиталистку».

– А что, вдова была богата?

– Понятия не имею.

– Как же так? Она же здешняя помещица.

– Это ее покойный супруг здешним помещиком был, да и то в имении почти не появлялся. А госпожу Кошелькову я живой и не видел никогда. Последнее место прописки, которое в ее паспорте указано, – Москва.

– А мне она сказала, что в свое имение едет и что пробудет там все лето.

– Очевидно, наконец-то намеревалась познакомиться с унаследованными владениями, от которых, впрочем, почти ничего не осталось. Земля и лес давно проданы, да и от барского дома Илья Никифорович давно бы избавился, но не мог, дом заложен – перезаложен.

«Муж нищий, а супруга триста тысяч рублей имела. Путешествует первым классом, номер лучший в гостинице заказала, брошками-сережками вся обвешана. Разбогатела после кончины дражайшего супруга?»

– А давно он скончался? – поинтересовался титулярный советник.

– На прошлый Покров, как мне сказали. Он не у нас умер, в Москве.

– А женаты они давно?

– Точно не скажу, но когда я его в последний раз видел, Илья Никифорович уже был венчан. А видел я его на прошлую Троицу. Правда, до этого он в наших краях лет десять не появлялся, так что ничего про его супружеский стаж сказать не могу.

– И отчего умер, не знаете?

Следователь покачал головой:

– Никогда не интересовался.

Мечислав Николаевич подошел к столику и задумчиво стал перебирать акции. Взгляд его упал на вытесненный на коже золоченый штемпель.

– Смотрите, а папочка-то именная!

Следователь взял папку в руки и прочитал:

– «Густав Бернтович Рютенен, присяжный поверенный». Очевидно, при помощи этого господина покойная и приобрела акции. А может быть, он вообще всеми ее делами управлял – барыня-то, судя по всему, при средствах.

– Скорее всего, – задумчиво сказал Кунцевич, прошелся по номеру и остановился у кровати, на которой несколько часов назад так приятно провел время. Ему сделалось не по себе.

– Тело в постели обнаружили? – спросил он у следователя.

– Да. Револьверчик на полу валялся, под правой рукой. Входное отверстие имеет характерные следы от пороховых газов, указывающие на то, что выстрел был произведен в упор. Следов борьбы на теле не обнаружено, ночная рубашка повреждений не имеет. Бумажник и кошелек на месте, наличных денег – 467 рублей. Драгоценности – в прикроватной тумбочке. Серьги, кольца, браслет и цепочка. Даже на первый взгляд – вещи весьма дорогие. Очевидно, что похищено ничего не было. Так, что самоубийство, Мечислав Николаевич, самоубийство.

– А труп вскрывать будете?

– Можно было бы обойтись и без вскрытия – причина смерти очевидна, но наш прокурор требует вскрывать трупы по всем делам. Желаете присутствовать?

– Если вы не возражаете. А из какого именно револьвера она застрелилась?

– Из дамского «Браунинга»[3], калибра две с половиной линии[4].

– А выстрел кто-нибудь слышал?

– Нет. Вы, например, слыхали?

Кунцевич отрицательно покрутил головой:

– Но я сплю очень крепко. «Да и устал вчера, – добавил он мысленно, – обессилел».

– Очевидно, другие постояльцы тоже. Вас всего четверо во всей гостинице жило. А коридорный, собака, пьян напился, его едва добудились. Если вопросов больше нет, тогда прошу следовать за мной в земскую больницу, доктор заждался уже, наверное.

В прозекторской Кунцевич долго не задержался – он осмотрел труп и, не дожидаясь, пока врач начнет пилить черепную коробку помещицы, вышел на свежий воздух. «Все-таки убийство, – подумал он. – Рассказать или промолчать? Уж больно неохота возвращать себе статус подозреваемого». Подумав с минуту, Мечислав Николаевич принял решение, и, протиснувшись через толпу ожидавших приема мужиков и баб, зашагал к гостинице.