Избранная для звёздных хищников

Жар.

Такой, от которого не спрятаться. Не отдышаться. Не вспомнить собственное имя.

Я стою на коленях. Подо мной — тёплый пол ритуального зала, вибрирующий в такт чужому пульсу. Или моему. Я уже не различаю.

Руки. Четыре руки. Две — тяжёлые, горячие, с мозолями от оружия — на моих бёдрах. Пальцы вдавливаются в мягкую кожу так, что завтра расцветут синяки. Мне всё равно. Мне так далеко от «всё равно», что это слово потеряло смысл.

Вторая пара рук — длинные пальцы, прохладные, точные — держит моё лицо. Поднимает подбородок. Заставляет смотреть.

Золотые глаза сверху. Вертикальные зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

— Скажи.

Голос — низкий, ровный, как лезвие.

За моей спиной — рык. Не человеческий. Утробный, вибрирующий, от которого сжимается всё внутри — и не от страха. Горячее дыхание на моей шее, на позвонках, на лопатках. Губы. Зубы.

— Скажи, Лира.

Я открываю рот, и из горла вырывается звук, который я никогда раньше не издавала.

Я говорю.

И всё начинается.

...Но это будет потом. Через двенадцать дней, которые разделят мою жизнь на «до» и «после».

А сначала — было крушение.

Глава 1. Крушение

Корабельная тревога звучит как крик, застрявший в горле.

Не оглушительный. Не резкий. Хуже — монотонный, ввинчивающийся в виски, выедающий мысли. Ты слышишь его и первые три секунды не понимаешь, что именно слышишь. А потом понимаешь — и кровь превращается в ледяную воду.

Я знаю этот звук, потому что слышала его однажды, на учебных испытаниях, когда получала лицензию бортового техника третьего класса. Инструктор включил запись и сказал: «Запомните. Если услышите по-настоящему — у вас будет от тридцати секунд до трёх минут. Используйте их правильно».

Я тогда подумала: ладно, запомню.

Я не запомнила. Тело запомнило за меня.

Когда «Нерида» содрогается — весь корабль, от носа до дюз, как зверь, которому врезали по хребту, — я в техническом отсеке на нижней палубе. Локтями глубоко в кишках вентиляционной системы. Фильтр тонкой очистки, серия Д-40, забился пылью за полгода вместо положенного года, и я третий час ковыряюсь в нём, тихо матерясь сквозь зубы.

Удар вышибает из меня воздух. Я влетаю виском в панель воздуховода, мир расплывается белым, и на три секунды я просто лежу на полу технического отсека, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как дышать.

Потом — звук.

Тревога.

Тело вспоминает раньше, чем я. Колени, локти, рывок вверх. Кровь из рассечённого виска заливает левый глаз — я вытираю рукавом и не чувствую боли. Адреналин. Прекрасная, ужасная химия тела, которая превращает тебя в механизм выживания.

— Внимание, экипаж. Разгерметизация палуб один и два. Метеоритный поток, множественные пробоины. Всему персоналу — аварийные протоколы.

Голос капитана Моррана. Ровный. Почти спокойный.

Капитан Морран спокоен всегда. Двадцать лет грузовых перевозок, три аварии, одна эвакуация. Он пережил их все с одним и тем же выражением лица — сонным, чуть скучающим, будто вселенная лично ему задолжала и он устал напоминать.

Я рву к двери технического отсека, и она не открывается.

Красный индикатор. Аварийная блокировка. Палуба за дверью — разгерметизирована.

Стоп.

Я — на нижней палубе. Палуба три. Тревога сказала — палубы один и два. Но замок на моей двери горит красным, а это значит —

— Внимание. Разгерметизация палубы три. Повторяю: разгерметизация палубы три.

Голос капитана Моррана. Всё ещё спокойный. Но я двадцать месяцев работала на этом корабле, и я слышу — он выдыхает перед словом «три». Короткий, рваный выдох.

Так не выдыхают, когда ситуация под контролем.

Я разворачиваюсь. Технический отсек — двенадцать квадратных метров, заваленных инструментами, запчастями, фильтрами, катушками провода. В дальней стене — аварийный шкаф. Я дёргаю крышку — заело. Дёргаю сильнее — сдираю ноготь, не замечаю. Крышка отлетает.

Кислородная маска. Аварийный скафандр — лёгкий, одноразовый, рассчитанный на два часа автономной работы. Аптечка. Аварийный маяк.

Спасательная капсула — шестая, техническая — за соседней переборкой. Доступ из отсека, без выхода в основной коридор.

Руки работают сами. Скафандр — влезть, застегнуть, загерметизировать. Шлем — щелчок замка, шипение подачи воздуха. Маяк — в карман на бедре. Аптечка — в другой карман.

Я стучу по панели связи, пока натягиваю скафандр.

— Морран? Морран, это Коул, технический отсек, палуба три. Приём.

Тишина.

— Кто-нибудь? «Нерида», кто-нибудь на связи?

Тишина. Не шум, не помехи. Тишина. Связь не работает.

Я открываю аварийный люк в переборке и протискиваюсь в отсек спасательной капсулы. Маленькая — два на три метра, капля из бронированного пластика и стали, рассчитанная на двух человек. Одно кресло, пристяжные ремни, минимальная навигация, двигатель на три импульса, запас кислорода на двенадцать часов, воды — на двое суток.

Я здесь одна.

На «Нериде» — девять членов экипажа. Капитан Морран. Штурман Ли Вэнь. Грузовой офицер Беккет — громкий, рыжебородый, вечно таскал мне кофе с камбуза, потому что считал, что я слишком худая. Медик Анна Рис. Ещё пятеро — пилоты, техники, один кок.

Девять человек.

Я набираю команду запуска на панели капсулы, и пока система прогревается, я стою у крошечного иллюминатора и смотрю на «Нериду».

Корабль умирает.

Метеоритный поток — не красивый, как в фильмах. Не огненные хвосты и величественные глыбы. Мелкий, частый, невидимый до последнего момента — как дробь из дробовика. «Нерида» нашпигована дырами. Я вижу, как из пробоин вырывается воздух — кристаллики льда, мгновенно замерзающие в вакууме, как призрачное дыхание мёртвого корабля.

Палуба один — мостик. Палуба два — жилые каюты. Палуба три — грузовой отсек и техническая зона.

Все, кроме меня, на палубах один и два.

Я нажимаю кнопку запуска.

Капсулу выплёвывает из «Нериды», как косточку из вишни — рывок перегрузки вдавливает меня в кресло, мир закручивается, стабилизаторы выравнивают вращение. Я смотрю в иллюминатор.

«Нерида» удаляется. Тёмная, дырявая, молчаливая.

Никто больше не выходит. Ни одна капсула не отстреливается.

Я жду. Считаю секунды. Шестьдесят. Сто двадцать. Триста.

Ничего.

Где-то на пятой минуте — или десятой, или тридцатой, время теряет значение — «Нерида» беззвучно ломается пополам. Просто — хрустит, как сухая ветка в невесомости, и две половины медленно расходятся, разматывая между собой кишки проводов и трубопроводов.

Я не кричу. Не плачу. Просто сижу и смотрю.

Девять человек. Восемь — за вычетом меня.

Беккет, который таскал мне кофе.

Капсула дрейфует. Двигатель на три импульса — без навигационных данных стрелять наугад бессмысленно. Маяк — активирован, мигает, посылает сигнал бедствия на аварийной частоте.

Кислорода — одиннадцать часов сорок минут. Таймер на панели мерно отсчитывает. Числа меняются так медленно, что кажутся неподвижными. И так быстро, что у меня сводит живот.

Я достаю коммуникатор. Личный, не корабельный — маленький, серый, с трещиной на экране. Записываю сообщение.

— Это Лира Коул. Бортовой техник грузового транспорта «Нерида», регистрационный номер… — запинаюсь. Не помню. Двадцать месяцев на борту — и не помню номер. — Если кто-то это найдёт. Произошла авария. Метеоритный поток. Я единственная в капсуле. Остальные… — пауза. Я сглатываю. — Передайте Беккету… нет. Не нужно. Просто — если найдёте. Я была здесь.

Выключаю запись. Закрываю глаза.

Одиннадцать часов тридцать четыре минуты.

Я начинаю считать вдохи. На восьмидесятом — засыпаю. Адреналиновый откат. Тело решило, что если умирать — то хотя бы выспавшись.

Просыпаюсь от звука, которого не должно быть.

Стук. Снаружи. По корпусу капсулы.

Не метеоритный — ритмичный. Три удара, пауза, три удара.

Кто-то стучит.

Я прижимаюсь к иллюминатору и вижу корабль.

Огромный. Чёрный. Хищный — другого слова не подобрать. Острые линии, ни одного лишнего изгиба, как скелет глубоководной рыбы, вывернутый наизнанку и закованный в броню. Ни одного опознавательного знака, который я могла бы прочитать. Символы на борту — незнакомые, угловатые, похожие на трещины в камне.

Не земной корабль. Не человеческий.

Стыковочный захват обхватывает мою капсулу — мягко, но неумолимо, — и тянет внутрь.

Таймер на панели показывает четыре часа двенадцать минут оставшегося кислорода.

У меня нет выбора.

Я проверяю, застёгнут ли скафандр, сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах, и жду, когда откроется люк.

Глава 2. На борту «Тёмной короны»

Первое, что я чувствую — тепло.

Не уютное, домашнее, с пледом и кружкой. Другое. Густое, плотное, как в оранжерее. Воздух, который обнимает — слишком тёплый, слишком влажный, слишком насыщенный чем-то незнакомым. Запах — не неприятный, но чужой. Металл, озон и что-то пряное, терпкое, на границе ощущений. Как если бы корица и грозовой разряд завели ребёнка.

Люк моей капсулы открывается не изнутри — снаружи. Кто-то вводит код или просто взламывает панель, потому что замок щёлкает с неприятным хрустом, и крышка отъезжает в сторону.

Свет. Приглушённый, янтарный, не как на человеческих кораблях, где всё залито белым. Здесь — тёплый полумрак. Потолки — высоко, выше, чем на любом грузовике. Зачем такие высокие потолки?

Ответ стоит прямо передо мной.

Я поднимаю голову. Поднимаю ещё. И ещё.

Два метра десять — это то, что я определю потом, когда смогу соображать. В этот момент мой мозг просто выдаёт: огромный. Он занимает дверной проём — не метафорически, а буквально. Плечи шириной с мой рабочий стол. Тело, собранное из литых мышц и тёмной бронзовой кожи, обтянутое чем-то вроде тактического костюма, чёрного, матового, без единого шва. На руках, на шее, на скулах — чёрные узоры. Не татуировки — другое. Они выглядят так, будто его кожа треснула, и через трещины проступило что-то тёмное, глубинное. Как корни дерева под землёй.

Лицо — нечеловеческое. Похожее на человеческое настолько, чтобы было тревожно. Тяжёлая челюсть, резкие скулы, прямой нос — всё чуть крупнее, чуть острее, чуть жёстче, чем бывает у людей. Шрам через левую бровь — белый на бронзе. Губы — полные, сомкнутые, неподвижные.

И глаза.

Янтарные. С вертикальными зрачками, как у кошки. Или как у змеи. Или как у чего-то, для чего у людей ещё нет слова.

Он смотрит на меня. Не как на человека, нуждающегося в помощи. Не как на чужака на своём корабле. Он смотрит на меня так, как —

Я не могу закончить мысль. Потому что он вдыхает.

Резко, глубоко, всей грудью — я вижу, как расширяется грудная клетка, как раздуваются ноздри. И замирает. Весь. Как хищник, который учуял что-то, чего не ожидал.

Его зрачки расширяются — я вижу, как вертикальные щели превращаются в чёрные колодцы, пожирая янтарь.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Между нами — полтора метра ангарного воздуха, пахнущего озоном и грозой.

Потом он говорит что-то. Не на земном. Низкий, гортанный звук — язык, которого я не знаю, слова, которые ощущаются как перекатывающиеся камни. Короткая фраза. Может быть — вопрос. Может быть — ругательство. Может быть — приказ.

— Я не понимаю, — говорю я. Мой голос звучит тонко и жалко после его баса. — Я… человек. Земля. Вы понимаете? Земля.

Он не отвечает. Стоит и дышит — тяжело, через рот, как будто забыл, как нормально дышать. Или не может.

Из-за его плеча появляется второй. Поменьше — хотя «поменьше» здесь означает метр девяносто пять, наверное. Тоньше, быстрее, с серой кожей и чем-то вроде гарнитуры на виске. Он бросает взгляд на первого, на меня, снова на первого. Говорит что-то — быстро, обеспокоенно. Трогает огромного за плечо.

Огромный — тот, первый, бронзовый — не двигается. Не мигает. Смотрит на меня.

Серый осторожно протискивается мимо него — я вижу, как он делает это аккуратно, как обходят спящего зверя, — и подходит к моей капсуле. Из гарнитуры на его виске раздаётся щелчок, и потом — механический голос, земной, с акцентом:

— Человек. Вы. Повреждения. Есть?

Переводчик. Плохой, но работающий.

— Да, — я сглатываю. — Нет. Я… рана на голове. Небольшая. Мой корабль — разрушен. Экипаж… — голос садится. — Мне нужна помощь.

Серый переводит. Огромный всё ещё не двигается.

Серый поворачивается ко мне:

— Вы. На борт. Корабль «Тан-Ворр-Кай». Медицинская помощь. Получите. До ближайшая станция. Двенадцать. Дней. Пути.

Двенадцать дней.

— Хорошо, — я киваю. Что ещё я могу сказать? Четыре часа кислорода, и огромный корабль, который не мой и не человеческий. — Спасибо.

Серый помогает мне выбраться из капсулы. Мои ноги подкашиваются — невесомость плюс стресс плюс адреналиновый откат, — и он подхватывает меня. Его руки прохладные и сухие, хватка уверенная, профессиональная. Медик, наверное.

Мы проходим мимо огромного. Мне приходится обогнуть его — он не сторонится. Я оказываюсь так близко, что чувствую жар, идущий от его тела. Как от печки. Или от зверя с температурой тела на пять градусов выше человеческой.

И запах. Тот самый — пряный, грозовой, терпкий. Только вблизи он гуще. Плотнее. Он забивается в ноздри, оседает на языке, и внизу живота шевелится что-то — странное, неуместное, пугающее.

Я прохожу мимо. Не оборачиваюсь.

Он оборачивается. Я не вижу — но знаю. Чувствую его взгляд между лопатками, тяжёлый и горячий, как ладонь.

Медблок на чужом корабле оказывается удивительно похожим на человеческий: койка, приборы, мигающие индикаторы. Только всё — крупнее. Койка, на которую меня укладывают, рассчитана на кого-то вдвое шире меня. Я лежу на ней, как ребёнок во взрослой кровати, и позволяю серому обрабатывать рассечение на виске.

Его инструменты гудят и светятся. Боль уходит за секунды — что-то холодное, покалывающее, и рана затягивается. Я трогаю висок — гладкая кожа, ни следа.

— Технология, — бормочу я. — Ого.

— Регенератор, — говорит переводчик на его гарнитуре. — Стандартно. Для малых повреждений.

Я лежу и пытаюсь собрать мысли в кучу. «Нерида» уничтожена. Экипаж — скорее всего, мёртв. Я — на инопланетном военном корабле, одна, без связи, без оружия, без плана.

Двенадцать дней.

— Тот… большой, — я показываю рукой, обозначая рост. — Который стоял. Кто он?

Серый смотрит на меня. Его глаза — бледно-серые, с теми же вертикальными зрачками, но не янтарные, не горящие — выражают что-то вроде профессиональной заботы. И что-то ещё. Беспокойство?

— Каэль тан-Ворр. Старший воин дома Ворр.

— Он… всегда так смотрит?

Медик молчит. Переводит мой вопрос в гарнитуру, слушает ответ, переводит обратно:

— Нет.

Одно слово. Очень информативно.

— Ладно, — я сажусь на койке. — Где мне можно находиться? Есть каюта? Комната?

Мне выделяют каюту. Маленькую по касторианским меркам — огромную по человеческим. Кровать, на которой можно спать вчетвером. Санузел с душем — горячая вода, слава всем богам всех галактик. Зеркало, в котором я вижу себя: маленькая, бледная, с тёмными кругами под глазами, в аварийном скафандре, который висит на мне мешком. Рыжие волосы — грязные, слипшиеся, торчащие из-под шлема.

Я стягиваю скафандр, залезаю в душ и стою под горячей водой, пока не перестают трястись руки.

Восемь человек. Я даже не знаю наверняка. Может, кто-то выжил. Может, на других палубах остались карманы воздуха. Может —

Нет. Я видела, как корабль сломался пополам. Я видела.

Я съезжаю по стенке душевой и сижу на полу, обхватив колени, пока вода льётся по спине. Не плачу — не могу. Слёзы где-то далеко, за стеной шока, до которых я доберусь позже. Может, через день. Может, через неделю. Может — никогда.

Когда я выхожу из душа, на кровати лежит одежда. Кто-то принёс, пока я была в санузле. Мягкая ткань — тёмно-серая, почти чёрная, похожая на шёлк, но плотнее. Что-то вроде туники и штанов. Размер — мой. Откуда они знают мой размер?

Я одеваюсь. Туника доходит до середины бедра, штаны приходится подвернуть дважды. Бельё — не было. Я надеваю своё, из-под скафандра. Не идеально, но хоть что-то.

В дверь стучат.

Я открываю — и отступаю на шаг.

Каэль тан-Ворр стоит в коридоре. В полумраке янтарного освещения он кажется ещё больше, чем в ангаре. Коридор — высокий, широкий — и всё равно он заполняет его собой. Не физически. Присутствием.

Он протягивает мне что-то. Чаша — широкая, тёплая, из тёмного материала. Внутри — жидкость, тоже тёплая, золотисто-янтарная, пахнущая чем-то пряным и сладковатым.

Еда? Питьё?

Я беру чашу. Наши пальцы соприкасаются.

И я —

Это как удар тока. Не болезненный — тёплый, мгновенный, пробежавший от кончиков пальцев вверх по руке, по плечу, по позвоночнику и вниз, в живот, ниже живота, между —

Я дёргаю руку. Чаша едва не выскальзывает. Каэль перехватывает — его огромная ладонь накрывает мою, оборачивается вокруг чаши, удерживает.

Его рука — горячая. Его кожа — сухая, жёсткая, с мозолями. Его пальцы — длинные, толстые, каждый как два моих.

Он смотрит на меня сверху вниз. Я вижу, как двигается его горло — сглатывает. Вижу, как расширяются ноздри.

Он дышит мной. Как в ангаре — глубоко, жадно, всей грудью.

Потом отпускает. Разворачивается. Уходит по коридору — тяжёлые, бесшумные шаги. Как двухметровый кот в тактических ботинках.

Я стою в дверях с тёплой чашей в руках и пытаюсь понять, почему моё сердце колотится так, что рёбра вибрируют.

Отпиваю из чаши. Вкусно — сладковато, пряно, согревающе. Похоже на чай с мёдом и специями. Допиваю, ложусь на огромную кровать и смотрю в потолок.

Двенадцать дней. На чужом корабле. С существами, которые выше, сильнее и смотрят на меня так, что —

Так — как? Я не могу подобрать слово. Не «враждебно». Не «любопытно». Не «равнодушно».

Каэль тан-Ворр смотрит на меня, как человек, который долго шёл по пустыне и увидел воду.

Я натягиваю одеяло до подбородка — огромное, тяжёлое, пахнущее тем же грозовым запахом — и закрываю глаза.

Двенадцать дней.

Я справлюсь.

Глава 3. Второй

Я проснулась от голоса.

Не громкого. Не резкого. Голос был — как прикосновение. Как будто кто-то провёл кончиками пальцев по внутренней стороне запястья: мягко, точно, невозможно проигнорировать.

— Вы спите удивительно беспокойно для человека, который пережил катастрофу. Обычно после такого или не спят вовсе, или проваливаются так глубоко, что не добудишься.

Земной язык. Чистый. С лёгким акцентом — не механическим, как у переводчика, а живым. Мягкие гласные, чуть удлинённые согласные. Как будто он пробовал каждое слово на вкус, прежде чем произнести.

Я открыла глаза.

Полумрак каюты. Янтарный свет из потолочных панелей — приглушённый, ночной режим. И силуэт у двери.

Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку. Руки сложены на груди. Поза — расслабленная, почти ленивая. Как человек, который заглянул в гости и не торопится уходить.

Не Каэль.

Другой.

Мои глаза привыкли к полумраку, и я увидела.

Высокий — но не так, как Каэль. Два метра, может чуть больше. Тоньше, суше — ни грамма лишнего. Тело, в котором каждая мышца видна не потому, что их много, а потому, что ничего другого нет. Кожа — светлее, чем у Каэля. Серебристая, холодная, как лунный свет. И узоры — не чёрные трещины, а тонкие серебряные линии, как изморозь на стекле. Они шли от висков, спускались по шее, ныряли под ворот одежды.

Одежда — тёмная, дорогая. Не тактический костюм, как на Каэле. Что-то вроде кителя — длинного, приталенного, с высоким воротником. Ткань — матовая, тяжёлая. Даже в полумраке я видела, что это не просто одежда. Это — заявление. Статус. Броня другого рода.

Лицо.

Лицо — красивое. Не так, как бывают красивыми люди — уютно, тепло, притягательно. Красивое так, как бывает красивым нож: резко, остро, опасно. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, чуть изогнутые в полуулыбке. Улыбка, от которой не становилось теплее. Подбородок — узкий, твёрдый. Брови — тёмные, прямые, выразительные.

Глаза.

Золотые. Не янтарные, как у Каэля — именно золотые. Жидкое золото, расплавленное и застывшее в радужке. Те же вертикальные зрачки. Но взгляд — другой. У Каэля — звериный, тяжёлый, прямой. У этого — многослойный. Он смотрел на меня и одновременно — сквозь меня, поверх меня, внутрь меня.

— Кто вы? — мой голос был хриплым от сна.

— Рейн тан-Ворр, — он чуть наклонил голову. Жест, который мог быть приветствием, а мог быть оценкой. — Глава дома Ворр. Это мой корабль. И вы — мой гость.

Он выделил слово «мой». Оба раза. Может, случайно. Может — нет.

Я села на кровати. Одеяло сползло — я была в той касторианской тунике, без белья сверху, и ткань сместилась, обнажив плечо и ключицу. Я видела, как его взгляд скользнул — одно движение, быстрое, точное, как взмах лезвия — по моему плечу, по ключице, по тени между тканью и кожей.

И вернулся к моим глазам. Полуулыбка не изменилась ни на миллиметр.

— Вы говорите на земном, — сказала я.

— Я говорю на девяти языках. Земной — один из самых простых. — Он отлепился от косяка, сделал шаг в каюту. — Я прочитал данные с вашей капсулы. Грузовой транспорт «Нерида». Экипаж — девять. Статус — уничтожен.

Он произнёс это ровно. Без сочувствия, без жестокости. Факт.

— Я единственная выжившая, — я сказала это вслух впервые. Слова царапнули горло.

— Я знаю. Мы просканировали обломки. Биосигнатур нет. — Пауза. — Мне жаль ваших людей.

«Мне жаль» — сказано так, как говорят люди, которые знают, что слова ничего не исправят, но культура требует их произнести. Вежливо. Дистанционно.

— Спасибо, — я ответила в том же тоне.

Он стоял посреди моей каюты — его каюты, его корабля, его пространства, — и рассматривал меня. Открыто, без стеснения. Не пялился — изучал. Как учёный, который нашёл неизвестный вид и пытается классифицировать.

— Вы мелкая, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Для человека. Мелкая. — Он чуть наклонил голову в другую сторону. — Мы не часто подбираем людей. Но те, которых я видел, были крупнее.

— Я нормального роста для земной женщины, — я выпрямилась. Метр шестьдесят четыре — совершенно нормальный рост. — Это вы ненормально большие.

Его полуулыбка дрогнула. Стала на долю шире. На долю — теплее? Нет. Не теплее. Заинтересованнее.

— Справедливо, — сказал он. И сделал ещё шаг. — Каэль принёс вам кай’ру. Вы выпили?

— Что?

— Напиток. В чаше. Тёплый, золотой.

— Да. Это было… вкусно.

— Кай’ра — ритуальный напиток. Воин подносит его тому, кого считает… — он замолчал. Подбирал слово. Или решал, какое из слов мне сказать. — Нуждающимся в защите.

— А. Типа жест заботы?

Пауза. Длиннее, чем нужно для простого ответа.

— Типа, — повторил он. И в его исполнении это «типа» звучало как дегустация — он пробовал земной сленг на вкус и находил его забавным. — Да. Типа.

Он ушёл не сразу.

Стоял в каюте ещё минуту — или две, или пять, — и говорил. Не о чём-то конкретном. Объяснял: распорядок корабля, где столовая, где можно ходить, где нельзя. Его голос заполнял пространство — ровный, негромкий, обволакивающий. Я слушала и думала: почему так трудно сосредоточиться на словах?