Прекраснее, чем когда-либо

ГЛАВА 4. НИТИ

Никаких кошмаров. Никаких зеркал. Никаких голосов. Просто пасмурное утро и тихий перестук капель по карнизу.

«Уже неплохо», — подумала Ульяна.

Спустилась в магазин, проверила кофту — висит. Вчерашний платок она решила закинуть в дальние коробки. Хватит и одной жуткой вещи.

В такую погоду нормальные люди сидят по домам, а не едут на барахолку искать вещи мертвецов. Но она, видимо, уже не была нормальной. Если вообще когда-то была.

Ровно в девять в дверь постучали. Ульяна открыла. Ваня стоял на пороге без костюма. В тёмных джинсах и сером худи. Волосы влажные после дождя, в руке два стакана из ближайшей кофейни. Один он протянул ей.

— Горячий шоколад. Сойдёт?

— Сойдёт, — она взяла стакан, и их пальцы соприкоснулись. На этот раз никакого тепла — видимо, он сдержал обещание не использовать свой дар без спроса. Она оценила.

— Ты готов? — спросила она.

— Всегда готов. Куда сначала?

— На барахолку. Хочу найти точку, куда пришли вещи первой жертвы. Если повезёт, то узнаем, кто их сдал.

Барахолка располагалась на окраине города — огромный крытый рынок, где пахло пылью, старыми книгами и сырой одеждой. В такую погоду продавцы лениво кутались в пледы и нехотя отвечали на вопросы. Но Иван, казалось, знал здесь всех. Он переходил от прилавка к прилавку, перекидывался с торговцами парой фраз, и они охотно отвечали.

— Ты тут как рыба в воде, — заметила Ульяна, когда очередной продавец махнул им в сторону дальнего ряда.

— Я скупаю здесь одежду. Для себя и немного для перепродажи. Плюс для бара — всякий винтаж, который создаёт атмосферу. У меня связи.

— У тебя знакомства на барахолке, в полиции. Свои "каналы связи" везде. В двадцать пять? — хмыкнула Уля.

— В двадцать пять лет можно иметь связи где угодно, если ты обаятельный.

— Ты не обаятельный, ты наглый.

— Это одно и то же.

Ульяна закатила глаза, но ничего не ответила.

Через час они нашли нужную точку. Пожилая женщина в цветастом платке подтвердила: да, партия вещей пришла около месяца назад. Сдала их женщина средних лет. У неё были тёмные волосы, уставшее лицо, назвалась Верой.

— Вера — это мать первой жертвы, — тихо сказал Иван, когда они отошли от прилавка. — Я проверял. Первая жертва — Алина, двадцать четыре года. Мать после её смерти продала всё, что о ней напоминало. Не могла находиться в одной квартире с этими вещами.

— Я её понимаю, — сказала Ульяна, думая о кофте в своём магазине.

— Хочешь с ней поговорить?

— Сначала вещи. Мне нужно коснуться чего-то, что принадлежало Алине.

Они нашли вещи первой жертвы в том же ряду. Старая джинсовая куртка с вышивкой на воротнике. Ульяна купила её за триста рублей. Продавец даже не спросила зачем.

— Давай выйдем, — сказала она. — Не хочу устраивать представление на людях.

Они вышли под навес, где никого не было. Иван встал рядом, готовый в любой момент подхватить её. Ульяна коснулась куртки.

Видение пришло не сразу. Сначала была только прохлада ткани. А потом мир развернулся, как старая киноплёнка.

Девушка. Алина. Совсем молодая, младше Ульяны. Она стояла перед зеркалом в примерочной и крутилась, разглядывая себя в этой самой куртке. Улыбалась. На губах — дешёвая розовая помада. В ушах — наушники, из которых доносился приглушённый бит. Она танцевала, не замечая ничего вокруг.

А потом темнота. Та же комната, но теперь зеркало разбито. Куртка сдёрнута с плеч и брошена в угол. Алина на полу. Плёнка на лице и голос.

Опять эта фраза.

Цифра на осколке — «1».

Ульяна очнулась, судорожно хватая ртом воздух. Парень держал её за плечи, но тепло не пускал, просто держал.

— Три из трёх, — прошептала она. — Я видела всех трёх жертв. Алина — первая. Лена — вторая. И та, чья кофта, — третья. Но цифры...

— У третьей тоже цифра «1», — закончил он.

— Это не номера жертв. Это что-то другое. Может, порядок ритуала. Может, какая-то классификация. Я не знаю.

— Узнаем, — сказал он. — Теперь у нас есть три вещи и три видения. Этого мало, но это больше, чем ничего.

Они вышли с рынка и направились к машине. Дождь усилился. Ульяна куталась в куртку, но холод шёл не снаружи, а изнутри. От воспоминаний. От голоса, который она теперь слышала даже наяву.

В машине она повернулась к Ивану.

— Теперь твоя очередь.

— Что?

— Рассказывать. Ты знаешь обо мне много — ну, или почти достаточно. А я о тебе — только то, что ты эмпат и что ты воруешь мои эмоции. Этого недостаточно.

Иван включил зажигание, но не тронулся с места. Смотрел прямо перед собой, на мутное от дождя лобовое стекло.

— Что ты хочешь знать?

— Откуда у тебя этот дар? Ты родился с ним? Как ты его получил?

Он долго молчал. Ульяна уже думала, что он не ответит, но он заговорил. Тихо, без обычной усмешки в голосе.

— Это наследственное. У моего отца был такой же. Только сильнее. Он мог влиять на людей — не просто успокаивать, а менять их настроение, желания. Он был... опасным человеком.

— Был?

— Умер. Когда мне было двенадцать. Мать ушла раньше, не выдержала. Она не была эмпатом, но жить с человеком, который всегда знает, что ты чувствуешь, — это пытка. Она сбежала, когда мне было шесть. Я её не виню.

Ульяна молчала.

— Отец остался один со мной. Он пытался учить меня контролю, но я был слабым. Очень слабым. Мои способности едва работали. Отец злился. Он говорил, что я позорю семью. А потом он умер. Инфаркт. И я остался один.

— В двенадцать лет? Кто тебя воспитывал?

— Никто. Была тётка, но она жила далеко и не горела желанием возиться с проблемным племянником. Меня определили в интернат. Там было... — он усмехнулся невесело. — Там было весело. Подростки с гормонами, куча агрессии. Я не мог контролировать свои способности и меня постоянно накрывало чужими эмоциями. Чужая злость, чужой страх, чужая боль. Это сводило с ума.

— Как ты справился?

— Бокс. Джиу-джитсу. Всё, что угодно, лишь бы уставать физически. Если тело измотано, голова молчит. Ну, или хотя бы орёт тише.

— Поэтому ты такой... — она неопределённо повела рукой.

— Какой?

— Подтянутый.

— Тебе нравится? — он улыбнулся — уже привычной, чуть нахальной улыбкой, — и Ульяна поняла, что он возвращается из своих мрачных воспоминаний обратно к ней.

— Я просто констатирую факт. Не обольщайся.

— Я всегда обольщаюсь. Это часть моей привлекательности.

— Это часть твоей наглости.

— Я же говорил — одно и то же.

Она покачала головой, но уголки губ дрогнули.

— Ладно, — сказала она. — Спасибо, что рассказал.

— Ты просила.

— Я знаю. Но всё равно спасибо.

Он кивнул и наконец тронул машину с места. Они ехали молча, и Ульяна думала о мальчике, который в двенадцать лет остался один, с даром, который не мог контролировать, и с отцом, который считал его позором. О том, как он научился драться, чтобы не слышать чужих эмоций. О том, что татуировки на его руках закрывают шрамы — и, возможно, не только физические.

А ещё она думала о том, что теперь понимает его чуть лучше.

Телефон завибрировал в кармане. Ульяна глянула на экран: «Карина».

— Чёрт, — прошептала она.

— Что?

— Подруга. Звонит уже третий раз за два дня. Я не отвечала.

— Ответь сейчас. Я не подслушиваю.

Ульяна вздохнула и сняла трубку.

— Уля! Ну наконец-то! Ты где пропадаешь? Я тебе звоню, звоню, а ты как сквозь землю!

— Прости, Карин. Замоталась. Дела, магазин...

— Какие дела? У тебя голос усталый. Ты ешь вообще? Спишь?

— Сплю. Иногда.

— Так, всё. Сегодня вечером встречаемся у «Марко». Я закажу нам пасту и вино, и ты мне всё расскажешь. У тебя что-то случилось, я же чувствую.

Ульяна покосилась на Ивана. Тот смотрел на дорогу, но она знала: он всё слышит.

— Карин, я не могу сегодня. Правда. У меня... дела.

— Какие дела? Уля, ты уже взрослая женщина, у тебя не может быть «дел» в восемь вечера. У тебя либо мужчина, либо ты спасаешь мир. Что из этого?

Ульяна чуть не рассмеялась. Если бы Карина знала, насколько она близка к истине со вторым вариантом.

— Ни то, ни другое, — соврала она. — Просто... новый проект. Связанный с магазином. Я расскажу тебе позже, обещаю.

— Ладно, — голос подруги стал серьёзнее. — Но если тебе нужна помощь — ты знаешь, я всегда рядом. Даже если ты просто хочешь поплакаться в жилетку. И, Уль... я тут вспомнила кое-что. Тот парень, что заходил к тебе пару раз, — блондин в костюме. Мы о нём говорили. Он спрашивал о тебе. Ну, знаешь, не прямо спрашивал, но как-то странно интересовался, давно ли ты держишь магазин, одна ли живёшь. Я тогда не придала значения, а теперь в свете всех этих новостей про маньяка... Это, наверное, ерунда, но ты будь осторожнее с незнакомцами, ладно?

Ульяна бросила взгляд на Ивана. Тот напрягся, но промолчал.

— Спасибо, Карин. Я учту.

— Всё, беги по своим делам. Но в пятницу я тебя вытащу. Это не обсуждается.

— Договорились.

Ульяна нажала отбой и откинулась на сиденье.

— Лучшая подруга? — спросил Иван.

— Единственная. Она меня с пятнадцати лет знает. Если бы не она... — Ульяна помолчала. — Она говорит, что ты спрашивал обо мне. Давно. Ещё до всей этой истории.

Иван помолчал, потом кивнул:

— Спрашивал. Не как ты думаешь — я не следил за тобой в том смысле, в каком следит он. Я просто... хотел знать, кто ты. Почему твои эмоции такие яркие. Одна ли ты. Я же говорил: я почувствовал тебя ещё когда ты только поселилась в этом районе. Пришёл в магазин — и просто... застрял. А потом увидел твою подругу, разговорился. Она сказала, что ты владелица, что работаешь одна. Я не выведывал, а просто слушал.

— А то, что ты расспрашивал Карину обо мне, — это нормально?

— Нет. Это странно. Но я странный. Это данность.

Ульяна покачала головой, но уголки губ дрогнули помимо её воли. Она злилась, но не так сильно, как ожидала.

— Ладно, — сказала она. — Пока оставим это. Но когда всё закончится, мы вернёмся к этому разговору.

— Когда всё закончится, я расскажу тебе всё, что ты захочешь знать. Обещаю.

Они поехали через город. Дождь снова начал накрапывать. Где-то впереди лежала дорога к дому матери первой жертвы. Где-то позади остались три платка, три видения и три цифры на осколках. А где-то в тени, возможно, всё ещё стоял тот, кто следил за ними от дома Марины.

Но она была не одна в этой ситуации. И это было хорошо.

───

Ему десять, и он учится прятаться.

Не физически, физически спрятаться от матери невозможно. Она находит его везде: в шкафу, под кроватью, в чулане, на чердаке. Кажется, она чувствует его запах, слышит его дыхание, знает его мысли. Он учится прятаться внутри себя. Учится улыбаться, когда хочется плакать. Учится молчать, когда хочется кричать. Учится смотреть в пол, когда хочется смотреть в глаза.

Школа не спасает. В школе он странный мальчик, который слишком хорошо учится и слишком мало разговаривает. Учительница однажды спросила, откуда у него синяки на руках. Он сказал: упал с велосипеда. У него не было велосипеда.

Дома мать продолжает свой бесконечный монолог. Она говорит о том, каким никчёмным был его отец. О том, как она пожертвовала ради него своей жизнью, своей карьерой, своей красотой. О том, что он должен быть благодарен. О том, что он никогда не будет достаточно хорош ни для неё, ни для кого-либо ещё.

Однажды она застаёт его перед зеркалом. Он просто смотрит на себя, как все дети смотрят, — но она интерпретирует это по-своему.

— Ты думаешь, ты красивый? — спрашивает она. В её голосе — насмешка, смешанная с чем-то ещё. С чем-то, похожим на ревность. — Ты думаешь, ты особенный?

— Нет, — отвечает он.

— Правильно думаешь. — Она подходит ближе, встаёт позади него, кладёт руки ему на плечи. В зеркале отражаются они оба: высокая женщина с чёрными волосами и бледный мальчик с её глазами. Она наклоняется к его уху и шепчет — тихо, почти интимно:

— Смотри на себя. Ты прекраснее, чем когда-либо. Но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.

Он вздрагивает. Слова врезаются в память. Странные, неожиданные, одновременно пугающие и завораживающие. Она говорит это так, будто делает комплимент и угрожает одновременно. Будто признаётся в любви и выносит приговор.

— Ты никогда не будешь достаточно хорош, — продолжает она. — Но я не оставлю тебя. Я всегда буду рядом. Я всегда буду в тебе. Смотри на себя. Смотри.

Он смотрит. И ненавидит. И запоминает каждое слово.

ГЛАВА 5. ВЕРА

Дом Веры стоял на окраине, в частном секторе, где улицы носили названия цветов, а заборы давно не красили. Но до того, как они туда попали, Ульяна успела пережить короткий, но бурный приступ паники.

— Я не могу просто так закрыть магазин, — сказала она, когда Иван уже выруливал на главную дорогу. — У меня покупатели. У меня аренда, налоги, обязательства. Если я буду мотаться по всему городу, кто будет торговать?

— У тебя есть помощница?

— Нет. Я не могу позволить себе сотрудника на полный день.

— Значит, повесь табличку «Технический перерыв». Или «Учёт». Что угодно.

— «Учёт», — фыркнула она. — Звучит как отмазка. Люди подумают, что я прогорела.

— Люди подумают, что ты занята. Это нормально.

— А твой бар? — она повернулась к нему. — Ты тоже мотаешься со мной вторые сутки. Кто там за старшего?

— Макс.

— Макс?! — Ульяна чуть не поперхнулась. — Тот парень, который истерил из-за заколки? Ты оставил бар на сумасшедшего?

— Он не сумасшедший, — спокойно ответил Иван. — Он просто... чувствительный.

— Он рыдал из-за заколки!

— У него была тяжёлая осень. Его девушка ушла, оставила кучу своих вещей в подсобке, и он до сих пор не может это пережить. Заколка была её.

Ульяна замолчала. Она вспомнила лицо Макса — бледное, с трясущимися губами, — и что-то внутри кольнуло.

— Почему ты не сказал раньше?

— А какая разница? Он справляется. Просто иногда его накрывает. В баре сейчас тихо, посетителей мало. Он не напортачит.

— А если напортачит?

— Тогда я разберусь. Но пока он в порядке. Я ему доверяю.

Ульяна хмыкнула, но промолчала.

Машина остановилась у покосившихся ворот. Уля вышла первой, подняла воротник куртки и огляделась. Место было тихое, почти безлюдное. Мокрые ветки свисали над забором, и с них капало.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил Ваня, захлопывая дверцу.

— Нет. Но мы уже здесь.

Она нажала кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздалась трель. Прошло полминуты, потом дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Та самая, с барахолки. Тёмные волосы с проседью, глубокие морщины вокруг рта, глаза, которые видели слишком много и уже ничему не удивлялись. Вера. Мать Алины.

— Вы кто? — спросила она без враждебности, но и без приветливости.

— Меня зовут Ульяна. Это Иван. Мы... — Ульяна запнулась. — Мы по поводу вашей дочери. Алины.

Лицо женщины дрогнуло. На секунду в глазах мелькнуло что-то — боль, надежда, недоверие, — но тут же исчезло.

— Вы из полиции?

— Нет. Мы... частное расследование.

— Журналисты?

— Нет. Просто люди, которые хотят помочь.

Вера долго смотрела на неё. Потом отступила вглубь прихожей.

— Проходите.

— Спасибо, — пробормотал Ваня и слегка коснулся руки женщины. Успокаивая.

В доме пахло старостью — не в плохом смысле, а так, как пахнут дома, где живут пожилые люди. Сушёные травы, старая мебель, немного сырости. Вера провела их в гостиную и указала на диван. Сама села в кресло у окна и сложила руки на коленях.

— Что вы хотите знать?

Ульяна переглянулась с Иваном.

— Мы хотели бы поговорить об Алине. О том, что случилось. И о вещах, которые вы продали.

— Вы уже третьи, кто приходит, — сказала Вера устало. — Сначала полиция. Потом журналисты. Теперь вы. Что вам нужно от мёртвой девочки?

— Мы пытаемся найти человека, который её убил, — сказал Иван. — И двух других.

Вера подняла на него глаза.

— Двух других?

— Лена и... ещё одна. Третья. Мы не знаем её имени.

— Третья, — повторила Вера. — Я читала про третью. Её нашли неделю назад.

— Её звали Света, — тихо сказала Ульяна. Имя пришло само — видимо, из видения, хотя она не помнила, чтобы слышала его. — Светлана. Она носила ту самую вишнёвую кофту. Мы нашли эту вещь в моём магазине. Поэтому я здесь.

Вера долго молчала. Потом встала и подошла к серванту. Достала старый фотоальбом, открыла на середине и протянула Ульяне.

— Это Алина.

С фотографии смотрела та самая девушка из видения. Живая, смеющаяся, с дурацкой розовой помадой и наушниками в ушах.

— Она была... очень жизнерадостной, — сказала Ульяна.

— Была, — кивнула Вера. — До того дня.

— Расскажите нам, — попросила Ульяна. — Всё, что помните. Даже мелочи. Даже то, что полиция не сочла важным.

И Вера рассказала.

Алина пропала вечером, три месяца назад. Ушла на встречу с подругой и не вернулась. Подруга сказала, что Алина до неё не дошла. Полиция искала плохо. Девушка взрослая, может, уехала. Тело нашли через неделю в заброшенном доме на окраине. Она сидела перед старым зеркалом. На лице была плёнка. Рядом — осколок с цифрой «1».

— Цифра была только одна? — спросил Иван.

— Одна. Я запомнила. Полицейские говорили, что у других жертв тоже были цифры. У второй — «два». А у третьей...

— У третьей тоже «один», — сказала Ульяна. — Мы не знаем почему.

Вера покачала головой.

— Он сумасшедший. Этот человек. Он что-то делает с ними. Что-то с их душами.

— Почему вы так думаете?

— Потому что Алина боялась зеркал. С детства. У неё была фобия. Спектрофобия называется. Она не могла смотреть на своё отражение в темноте. А он заставил её смотреть. Понимаете? Он знал. Он знал, чего она боится, и использовал это.

Ульяна почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Вы говорили об этом полиции?

— Говорила. Они сказали, что это совпадение.

— А про других жертв? У них тоже были фобии?

Вера поджала губы.

— Я не знаю. Но я спрашивала. У второй девушки, Лены, был страх замкнутого пространства. Её нашли в подвале, где потолок почти касался головы. А про третью... — она запнулась.

— Значит, он знает их, — закончил Иван. — Заранее. Изучает. Следит.

Повисла тишина. Ульяна вернула фотоальбом Вере. Когда их пальцы на мгновение соприкоснулись, перед глазами мелькнула короткая вспышка: осенний парк, смех, лицо Алины крупным планом, а затем — резкая смена, темнота, зеркало, и в отражении — мужская спина в форменной куртке. Видение длилось долю секунды и исчезло, оставив после себя холод в кончиках пальцев. Ульяна вздрогнула, но удержалась на ногах.

— Что? — тихо спросил Иван.

— Ничего. Просто... отголосок. Короткий, — она перевела дыхание. — Всё нормально.

— Спасибо, — сказала она Вере. — Это очень важно.

— Найдите его, — сказала Вера, и её голос дрогнул. — Пожалуйста. Найдите его. Не ради меня, а ради неё. Ради девочек.

— Мы сделаем всё, что сможем, — сказала Ульяна.

Они попрощались и вышли в моросящий дождь. Вера осталась стоять в дверях. Маленькая, одинокая фигура на фоне тёмного проёма.

В машине Иван завёл двигатель, но не тронулся с места.

— Фобии, — сказал он. — Он использует их страхи. Это меняет дело.

— Это значит, что он не просто маньяк, — ответила Ульяна. — Он кто-то, кто имеет доступ к личной информации жертв. Психолог. Врач. Или...

— Или полицейский, — закончил он. — Тот, кто может читать личные дела.

Они переглянулись. Мысль была страшной, но логичной.

— Нужно узнать, где работали жертвы, чем занимались, кто их окружал, — сказала Ульяна. — Что ты там говорил про связи?

— Говорил. Но на это уйдёт время.

— У нас его не так много. Если он знает, что мы его ищем...

— Он знает, — перебил Иван. — Тот, кто стоял за окном. Он знает.

— Поехали домой, — сказала она наконец. — Мне нужно подумать. И заодно проверю магазин. Я повесила табличку «Технический перерыв», но вдруг там уже очередь из разгневанных покупателей.

— В такую погоду? — Иван хмыкнул. — Скорее уж очередь из мокрых кошек.

— Ты не понимаешь. Это моё дело. Я его построила с нуля. Если оно рухнет, я останусь ни с чем.

— Не рухнет. Пара дней не сделают погоды.

— Ты так говоришь, потому что у тебя есть Макс.

— Макс — хороший бармен. Когда не рыдает.

— Вот именно. Когда не рыдает, — она покачала головой. — Ладно. Поехали.

В магазине было тихо. Никакой очереди, никаких разгневанных покупателей, только тишина и запах лаванды. Ульяна сняла мокрую куртку и повесила её у входа. Кофта висела на своём месте — вишнёвая, безучастная. Она прошла мимо неё, стараясь не касаться.

— Я заварю чай, — сказал Иван. — Тебе нужно согреться.

— Мне нужно не согреться, а подумать.

— Одно другому не мешает.

Он прошёл за прилавок и включил чайник. Ульяна опустилась на стул и уставилась в одну точку. Три жертвы. Три фобии. Зеркала, подвал, и что-то ещё у третьей, у Светы, — она не знала что. Убийца в форме. Цифры не по порядку. И кто-то, следивший за ними.

— Мне нужно попробовать ещё раз, — сказала она вдруг.

Иван обернулся.

— Что попробовать?

— Кофту. Я хочу увидеть больше. Может, там есть что-то, что я упустила.

— Ты уверена?

— Нет. Но у нас слишком мало зацепок.

Иван помедлил, потом кивнул.

Ульяна встала. Подошла к вешалке. Сняла кофту. Она была всё такой же мягкой, всё так же пахла лавандой. Она натянула её поверх футболки.

Вдох. Выдох.

На этот раз видение было короче, но ярче. Она снова была Светой. Снова парк, снова смех. Но теперь она заметила детали, которые ускользали раньше: в кармане кофты лежал маленький амулет — серебряная подвеска в виде глаза. Оберег от сглаза. У Светы, значит, был страх сглаза? Страх чужого взгляда?

А потом темнота. Но теперь, когда Света оказалась пристёгнутой к стулу перед зеркалом, Ульяна заметила ещё кое-что. На руке убийцы, державшей плёнку, был шрам. Тонкий, старый, пересекающий запястье. И ещё — запонка. Форменная запонка с каким-то значком.