Прекраснее, чем когда-либо

ГЛАВА 6. КОНТАКТЫ

Утро встретило головной болью и настойчивой трелью телефона.

Головная боль была тупой, глубинной — из тех, что селятся где-то в основании черепа и не уходят весь день. Ульяна нашарила трубку, не открывая глаз. Экран обжёг сетчатку даже сквозь веки.

— Алло.

— Уля! Я приехала! Открывай! — Голос Карины звучал бодро, требовательно и совершенно неуместно в этом пасмурном, промозглом утре, которое сочилось сквозь занавески, как вода сквозь треснувшую штукатурку.

Ульяна села на кровати. Комната качнулась. Перед глазами ещё стояли обрывки сна — она не помнила деталей, только холод и чьё-то отражение в зеркале. Всегда отражение. Всегда зеркало.

— Карин, сколько времени?

— Половина десятого! Ты просила помочь с магазином — я здесь. - Голос Карины звучал бодро. - И тут этот. Блондин в костюме, про которого я говорила. Я его запомнила. Стоит под дверью и говорит, что к тебе. Что происходит?

— Это Ваня, — Ульяна сползла с кровати, натягивая джинсы. Ткань показалась холодной и чужой. — Впусти его. Я сейчас спущусь.

— Ваня? А, так у него есть имя. А фамилия? Он тогда мне весь вечер голову морочил — спрашивал, давно ли ты держишь магазин, одна ли живёшь. Я ещё подумала — странный тип. А теперь ты с ним... Уля, ты мне ничего не рассказываешь!

— Потому что рассказывать особо нечего, — буркнула она, натягивая свитер. Шерсть кольнула кожу. — Это деловой партнёр.

— Деловой партнёр, который выведывал, одна ли ты живёшь? Ну-ну.

Ульяна не стала отвечать и бросила трубку.

Внизу, в магазине, уже кипела жизнь. Карина, светловолосая, с идеальной укладкой и макияжем. Яркое пятно на фоне пыльных вешалок и тусклого утреннего света, — стояла, скрестив руки, и сверлила Ваню взглядом. Тот выглядел невозмутимым, но в глазах плясали бесенята. Костюм сидел безупречно, воротник рубашки — расстёгнут ровно на одну пуговицу. Он был слишком отглаженным для этого утра, слишком собранным для этого города, который за окном медленно захлёбывался дождём.

— Значит, ты помогаешь Уле с расследованием? — допрашивала Карина.

— Можно и так сказать, — он улыбнулся той самой полуулыбкой.

— Каким расследованием? Она продаёт старые вещи.

— В этом городе всё не так просто, как кажется.

— Так, стоп! — Ульяна спустилась с лестницы и встала между ними. — Карина, спасибо, что приехала. Ты — спасительница. Магазин нуждается в присмотре. Ты знаешь, где что лежит, как пробивать чеки...

— Я помню. Всё будет в порядке. — Карина помолчала, потом добавила тише: — Кстати, я тут вспомнила кое-что. Тот следователь, которого показывали по телевизору о твоём маньяке, — Князев, кажется? — он заходил в участок, когда я подавала заявление на пропажу телефона в прошлом году. Знаешь, он показался мне споконым. Слишком. Я тогда не придала значения, но теперь, когда ты говоришь о маньяке... В общем, я навела справки через знакомого. Он сказал, что этот Князев всегда работает один, никогда не обсуждает дела. А ещё у них из архива часто крадут дела. Может, ерунда, но ты поосторожнее с полицейскими. Никогда не знаешь, кому доверять.

— Я учту, — сказала Ульяна, и от слов подруги что-то неприятно кольнуло в груди.

Карина перевела взгляд с неё на Ивана и обратно.

— Ну-ну. Потом расскажешь. В подробностях. Особенно про «делового партнёра».

Ульяна закатила глаза, схватила куртку и вытолкала Ивана за дверь. На улице их встретил дождь. Мелкий, противный, почти горизонтальный. Дома вдоль улицы стояли нахохлившись, как старые голуби, мокрые и злые. В такую погоду нормальные люди сидят по домам. Но она, видимо, уже не была нормальной. Если вообще когда-то была.

В машине пахло кожей и кофе. Ульяна выдохнула, наблюдая, как капли дождя расползаются по лобовому стеклу.

— Она всегда такая? — спросил Иван.

— Всегда. Но она надёжная. И единственная, кому я могу доверить магазин.

— Тогда цени её.

Ваня завёл двигатель. «Дворники» заметались по стеклу, размазывая воду. Они ехали через город, обсуждая план. Ульяна хотела заехать к матери. Нужно было взять старые контакты из администрации. Парень предлагал потом наведаться в морг.

— Патологоанатом, — сказал он. — Тот, кто осматривал тела. Он может знать детали, которых нет в протоколах.

— С чего бы ему с нами разговаривать?

— У меня есть подход к людям.

— Ты имеешь в виду свой дар?

— Я имею в виду обаяние.

— Это одно и то же, — передразнила она его вчерашнюю фразу, и он улыбнулся.

───

Дом матери встретил их запахом старости и лаванды. Лаванда преследовала Ульяну повсюду. Теперь она ассоциировалась не с уютом, а с кофтой. С той самой, что висела в магазине и пахла точно так же. С запахом, который возвращался каждую ночь.

Мать открыла дверь. Подтянутая, с короткой стрижкой и острым взглядом. Её лицо, едва она увидела дочь, приняло привычное выражение. Смесь беспокойства и неодобрения, отточенное годами.

— Ульяна. Ты не предупредила, что приедешь.

— Здравствуй, мам. Это Иван, мой... коллега.

— Коллега, — мать окинула Ивана оценивающим взглядом. — Молодой слишком для коллеги.

— Очень приятно, — Иван улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, которая на мать Ульяны не произвела никакого впечатления.

— Проходите.

В гостиной всё было как всегда. Идеальный порядок, ни пылинки, фотографии в рамках на серванте. На одной из них Ульяна заметила себя. Совсем юную, с глупой улыбкой. Рядом стоял парень. Сергей. Она поспешно отвела взгляд, но осадок остался.

— Нам нужны старые контакты из администрации. Ты знаешь всех, кто работает в архиве.

— Зачем тебе?

— Это связано с магазином. Нужно проверить кое-какие документы.

Мать прищурилась. Она всегда чувствовала, когда Ульяна недоговаривала. Материнская интуиция или просто многолетняя привычка подозревать дочь в неразумности.

— Ты опять куда-то вляпалась?

— Я не вляпалась. Я работаю.

— Твой магазин — это не работа, Уля. Это хобби. Ты могла бы вернуться в бухгалтерию. Серёжа говорил, у них есть вакансия.

Имя резануло, как пощёчина. Её бывший. Тот самый, который методично, изо дня в день, выдалбливал из неё веру в себя. И мать всегда была на его стороне. Всегда.

— Мам, не начинай.

— А что я такого сказала? Он до сих пор спрашивает о тебе.

— Он спрашивает, потому что хочет убедиться, что я без него пропаду. И ты ему в этом помогаешь.

— Он заботился.

— Он контролировал меня. Это разные вещи.

Повисла пауза. Густая, вязкая, как болотная жижа.

— Ладно, — мать поджала губы. — Контакты я тебе дам. Но ты совершаешь ошибку, Уля. Ты всегда выбираешь не тех людей и не те занятия.

Ульяна встала. Разговор был окончен. Мать принесла потрёпанную записную книжку, вырвала из неё листок с телефонами и протянула дочери. Их пальцы не соприкоснулись. Они никогда не обнимались. Ульяна уже не помнила, когда в последний раз мать смотрела на неё без этого выражения — смеси тревоги и разочарования. Возможно, никогда.

В машине она долго молчала, глядя на пасмурные улицы. Дождь усилился, превратив город в акварельный набросок. Слегка размытый, бесформенный, без чётких контуров.

— Бывший значит? — спросил Ваня

— Да.

— Плохой?

— Да. Но моя мать другого мнения. Он был... «перспективным».

— Она ошибается.

— В чём?

— В том, что ты выбираешь не тех людей. Ты выбрала меня. А я — отличный выбор.

Ульяна неожиданно для себя рассмеялась — коротко, но искренне.

— Я тебя не выбирала.

— Знаю, но я прав.

____

Он убивает впервые.

Он долго готовился. Месяцами изучал её — ту, первую. Она работала медсестрой. У неё были длинные тёмные волосы, которые она закалывала в высокий хвост, и привычка улыбаться пациентам. Той мягкой, тёплой улыбкой, которую его мать никогда не умела изображать. Он следил за ней три недели. Узнал её адрес, её расписание, её привычки. Узнал, что она боится змей до дрожи, до тошноты, до крика.

И когда он вошёл в её квартиру тёмным ноябрьским вечером, у него в кармане лежал не только моток прозрачной плёнки, но и маленький резиновый уж.

Она кричала. Конечно, кричала. Но он уже знал: крик — это ничего. Крик — это просто звук. Важно то, что происходит после крика.

Он заставил её смотреть в зеркало. Он держал её голову, пока она билась в его руках, и — сам не знал почему — произнёс те самые слова. Слова матери.

— Не смей закрывать глаза.

И когда плёнка запечатала её рот, когда грудная клетка перестала вздыматься, когда свет в её зрачках погас — он увидел это.

Душа. Её душа. Она прошла по стеклу рябью и втянулась в зеркало. Осталась там, за стеклом, как муха в янтаре. Её лицо, искажённое ужасом, застыло в отражении.

Он стоял и смотрел. Дышал тяжело, как после долгого бега. Сердце колотилось где-то в горле.

А потом он сделал то, чего не планировал. Он упал на колени перед зеркалом и зарыдал. Не от раскаяния — нет, раскаяния не было. От ярости. От бессилия. От того, что даже сейчас, даже после всего, он всё ещё чувствовал себя недостаточно хорошим. Даже это... даже убийство не сделало его идеальным. Не заставило мать замолчать. Не заполнило пустоту.

— Сука, — прошептал он, глядя в зеркало. — Почему ты не смотришь на меня? Почему ты никогда на меня не смотришь?

Но женщина в зеркале ему не ответила. Она была мертва. И в то же время она была там. Сохранённая. Увековеченная. Его первая.

Он собрал осколок. Достал ключ. И аккуратно, кончиком, выцарапал на стекле цифру «1».

Он сделал это, потому что мать всегда нумеровала всё, что имело для неё значение. Стеклянные банки с вареньем — по дате закатки. Его детские рисунки, которые она хранила, — подписанные снизу: «Сын, 5 лет», «Сын, 6 лет». Его самого — она редко называла по имени, но иногда ему казалось, что для неё он тоже просто номер. Порядковый. В списке вещей, которые ей принадлежали.

Теперь он продолжит эту традицию. Но цифры будут означать не порядок. Не даты. Не количество.

Цифра на осколке — это номер версии.

Так художник нумерует эскизы перед тем, как написать главную картину. Так скульптор отмечает гипсовые слепки, прежде чем взяться за мрамор. Каждая женщина — не жертва. Каждая женщина — попытка. Приближение к идеалу. К матери.

— Первая версия, — прошептал он, глядя на осколок. — Хорошая. Но не идеальная.

Он приклеил локон её волос воском и положил осколок рядом с телом. Это был его первый трофей. Его первая страница в каталоге.

Потом встал, поправил одежду и вышел из квартиры. На лестничной клетке он остановился и посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он думал, что после первого раза станет легче. Что пустота внутри заполнится. Что голос матери замолчит.

Но легче не стало. Пустота не заполнилась. Голос матери не замолчал.

Он просто стал тише. Совсем немного. Настолько, чтобы можно было жить дальше.

И чтобы создать вторую версию.

ГЛАВА 7. МОРГ

Городской морг находился на окраине, в старом здании из серого кирпича. Вокруг — ни души. Голые деревья, мокрый асфальт, ржавый забор. Здание прижималось к земле, как зверь, затаившийся перед прыжком. Даже дождь здесь, казалось, шёл тише — словно и он не хотел тревожить мёртвых.

Ульяна поёжилась, когда они подошли к дверям. Холод просачивался сквозь подошвы ботинок. Запах формалина, казалось, въелся в кирпичную кладку.

— Ты уверен, что он будет с нами разговаривать? — спросила она.

— Уверен. Патологоанатомы — одинокие люди. Им редко кто задаёт вопросы, кроме полиции. И не забывай про мои хитрости.

Внутри было тихо. Слишком тихо. Длинный коридор, тусклый свет, белые стены, которые когда-то были белыми, а теперь отдавали желтизной. Лампы гудели на одной ноте — низкой, почти инфразвуковой. Ульяна чувствовала этот гул животом.

Они нашли кабинет с табличкой «Степанов М.В., патологоанатом». Иван постучал.

— Войдите.

Михаил Степанов оказался не таким, каким она его представляла. Она ожидала сутулого старика в очках. А увидела мужчину лет пятидесяти, подтянутого, с проседью на висках и холодными, слишком светлыми глазами — почти прозрачными, как у рыбы, вытащенной из воды. Очки в тонкой золотой оправе. Руки в латексных перчатках. Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и даже не поднял головы, когда они вошли. В углу кабинета стоял человеческий скелет на металлической подставке — учебный, с табличками на костях. Но что-то в том, как он скалился в полутьме, казалось не учебным. Слишком настоящим.

— Слушаю, — сказал он сухо.

— Михаил Валерьевич? — спросил Иван.

— Допустим.

Патологоанатом наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по Ивану без интереса — так смотрят на мебель, — но когда он остановился на Ульяне, что-то в нём изменилось. Зрачки чуть расширились. Губы тронула едва заметная улыбка. Холодная. Оценивающая.

Ульяна физически ощутила этот взгляд. Он был липким, как прикосновение чужих пальцев в темноте.

— А вы кто? — спросил он.

— Меня зовут Иван, это Ульяна. Мы хотели бы задать несколько вопросов. — Иван протянул руку.

Степанов пожал её — коротко, сухо, — и Ульяна заметила, как на мгновение дрогнули его веки. Дар Ивана пошёл в дело. Но патологоанатом, кажется, этого даже не заметил.

— Кто вы? — он наконец оторвал взгляд от Ульяны и снова посмотрел на Ивана.

— Частные следователи.

— Частные, значит, — Михаил откинулся на спинку стула и медленно стянул перчатку с правой руки. Потом с левой. Движения были нарочито неторопливыми, почти театральными. Под перчатками оказались руки с длинными, ухоженными пальцами. Руки пианиста. Или хирурга. — Это что-то новое. Обычно ко мне приходят либо полицейские, либо журналисты. И те, и другие — люди скучные. А вы... — он снова посмотрел на Ульяну, и на этот раз его улыбка стала шире, обнажив ровные, слишком белые зубы, — вы не похожи на скучных людей.

— Мы хотели поговорить о жертвах «Целлофана», — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Глупое прозвище, — поморщился он. — Целлофан. Как пакет для завтрака. Убийца с таким прозвищем должен обидеться. Вы не находите?

— Мы не об этом.

— Жаль. О прозвищах интереснее говорить, чем о жертвах. О жертвах все говорят одно и то же. — Он поднял бровь. — И почему вас это интересует?

— Мы помогаем одной из семей, — сказал Иван. — Мать Алины, Веру, вы, кажется, знаете.

— Веру? — патологоанатом кивнул. — Да. Приходила. Плакала. Они все плачут. Но она хотя бы задавала правильные вопросы. В отличие от полиции.

— Какие вопросы? — спросила Ульяна.

— Про фобии. — Он произнёс это слово с удовольствием, словно смаковал его на языке. — Она рассказала мне, что Алина боялась зеркал. С детства. Спектрофобия. Вы знаете, что это такое? Нет? Это когда человек не может смотреть на своё отражение в темноте. Ему кажется, что оттуда кто-то смотрит. — Он усмехнулся. — Забавно, правда? Бояться себя.

— И вы знаете о страхах других жертв? — спросил Иван.

— Разумеется. — Он улыбнулся. — Я всё знаю о тех, кто попадает на мой стол. Это моя работа.

Он встал и подошёл к шкафу. Достал папку — толстую, в тёмной обложке, — открыл, но не показал им. Просто держал в руках, словно дразнил. Ульяна заметила, что на корешке папки было что-то написано от руки — неразборчиво, мелким почерком.

— Вы не журналисты, вы не полиция. С чего бы мне рассказывать вам что-то? — спросил он, и его светлые глаза снова остановились на Ульяне. — Хотя... лично вам, — он выделил это слово, — я, пожалуй, мог бы кое-что рассказать.

— Что именно? — спросила она.

— Например, то, что у второй жертвы была клаустрофобия. А у третьей — боязнь острых предметов. Хотя её убили не ножом, нет. Нож просто лежал рядом. Он хотел, чтобы она его видела. Чтобы боялась. — Михаил говорил тихо, почти интимно, глядя прямо на Ульяну. Его голос понизился до шёпота, и от этого шёпота у неё побежали мурашки по рукам. — Вы понимаете, что это значит? Он не просто убивает. Он изучает их. Он знает, чего они боятся. Он наслаждается их страхом. Это... искусство.

— Искусство? — переспросила Ульяна. Слово застряло в горле. — Вы называете убийства искусством?

— Я называю вещи своими именами. Убийца — больной человек, но у него есть стиль. Почерк. Он не просто так оставляет осколки. Вы знаете про осколки?

— Знаем.

— Конечно, знаете. Иначе бы вы сюда не пришли. Вы ищете что-то, что связывает жертв. Я прав?

Они молчали.

— Я прав, — кивнул Михаил. — Ну что ж. Я скажу вам то, что сказал полиции. Только полиции это было неинтересно.

— Почему? — спросил Иван.

— Потому что следователь, который ведёт дело, — человек занятой. Ему нужны факты, а не психологические портреты. — Он сделал паузу, и его губы растянулись в улыбку, которая больше напоминала оскал.

— Слышали, — сказала Ульяна. — Вера упоминала его.

— Да, Вера его не любит. И я его не люблю, если честно. Он приходит сюда, смотрит на тела, задаёт формальные вопросы и уходит. Ему плевать. А мне — нет.

— Что вы ему сказали? — спросил Иван.

— Я сказал ему, что на теле последней жертвы, Светланы, были найдены частицы краски. Такой краской красят полицейские участки. — Степанов усмехнулся. — Знаете, что он ответил?

— Что?

— «Не лезь не в своё дело, Степанов». Буквально так и сказал. — Он развёл руками. — Так что если вы ищете убийцу, возможно, вам стоит поискать среди его коллег.

— Вы думаете, убийца — полицейский?

— Я ничего не думаю. Я просто констатирую факты. Краска из участка. Следователь, который не хочет копать глубже. И жертвы, которых кто-то очень хорошо изучил. Где можно изучить человека так, чтобы узнать его страхи? В полицейском участке. В медицинской карте. В личном деле.