Моё инферно. За гранью реальности
- -
- 100%
- +
Дома, техника, люди.
* * *
Дальше начинался Меднотаун.
Городские карты называли его промышленно-синтетическим сектором. Жители — свалкой. Искины, обитавшие там, предпочитали слово «дом», но в официальных документах их мнение не учитывалось.
Район окружала электромагнитная стена — цепь башен, похожих на огромные катушки Теслы. Между ними дрожал воздух. Поле глушило беспроводные каналы, блокировало часть навигации и не позволяло синтетическим системам покидать район без физического разрешения.
Официально оно защищало город от заражённых сетей.
Неофициально — город от тех, кого он туда выбросил.
У пропускного пункта стояла очередь из грузовых машин. Внутрь везли списанные корпуса, повреждённую технику и контейнеры без маркировки. Наружу — восстановленные детали, дешёвые аккумуляторы и искинов с временными разрешениями.
Человек проходил после сканирования документов.
Искин должен был доказать, что его ждут снаружи.
Перед рамкой стояла домашняя модель в старом пальто. Рядом женщина держала бумажное разрешение.
— Она сопровождала мою мать двенадцать лет, — говорила женщина инспектору. — Ей нужно в больницу.
— В документе указано «обслуживание пожилого лица».
— Это она и есть.
— Пожилое лицо сменило адрес.
— Она в больнице.
— Адрес не соответствует.
Я показал знак ОБР.
— Поставьте временную печать.
— Это не ваша компетенция.
— Теперь моя.
— На каком основании?
— На основании того, что я стою здесь и трачу ваше время.
Инспектор посмотрел на очередь и поставил печать.
Искин прошла рамку.
— Благодарю, — сказала она.
— Не за что.
Мне действительно не полагалась благодарность за то, что для человека считалось обычным движением по городу.
Перед въездом флаер вывел последнее предупреждение:
АВТОМАТИЧЕСКАЯ ПОДДЕРЖКА ОГРАНИЧЕНА.
РИСК ПОТЕРИ СВЯЗИ.
Я подтвердил маршрут.
За стеной связь оборвалась. Навигация исчезла, реклама замолчала, а машина впервые за поездку перестала делать вид, что знает дорогу.
Запах появился раньше первых зданий.
Гниющий нейропластик, машинное масло, озон и синтетическая кровь. Голубовато-серая жидкость стекала в канавы, высыхала на бетоне и оставляла металлический налёт.
По обочинам лежали части тел: руки, корпуса, лицевые панели, силовые блоки. Некоторые ещё подавали признаки питания. Красные индикаторы мигали среди мусора, будто свалка дышала множеством маленьких повреждённых лёгких.
На боку перевёрнутого контейнера было написано:
БИОЛОГИЧЕСКИ НЕАКТИВНЫЕ ОТХОДЫ.
Из щели торчала синтетическая кисть.
Я оставил флаер рядом.
В мастерской неподалёку работали трое искинов и один человек. Они собирали новую ногу из деталей, которые явно никогда не предназначались друг для друга.
— Стальная площадь далеко? — спросил я.
Человек посмотрел на знак ОБР.
— Зависит от причины.
— Любопытство.
— Худшая из возможных.
Искин с лицом, собранным из двух разных моделей, поднял голову. Правая половина улыбалась, левая не умела.
— Шесть кварталов. Следуйте по медным линиям.
— Почему по медным?
— Другой краски не было.
Человек у терминала фыркнул.
— И потому что район называется Меднотаун.
— Это вторичная причина, — уточнил искин.
* * *
Медные линии тянулись по асфальту, исчезали под мусором и появлялись снова на стенах. По ним двигались грузовые модели, курьеры и конструкции, которым городской каталог не смог бы подобрать название.
Один искин шёл на шести ногах, хотя корпус явно предназначался для двух. Другой носил человеческое пальто поверх открытой механики. У третьего вместо номера была прикручена табличка:
РАБОТАЮ. НЕ СПИСАН.
Никто не пытался выглядеть нормально.
Возможно, потому что здесь слово «нормально» не давало преимуществ.
На углу ремонтировали медицинскую модель. Она лежала на столе с открытой грудной панелью. Двое синтетиков спорили над блоком питания.
— Совместимость шестьдесят процентов.
— Недостаточно.
— Другого нет.
— После установки изменится сенсорная карта.
— Без установки прекратится питание.
Медицинская модель повернула голову.
— Устанавливайте.
— Возможна потеря части памяти.
— Какой?
— Неизвестно.
Она помолчала.
— Устанавливайте.
— У вас нет резервной копии? — спросил я.
Один из ремонтников посмотрел на меня.
— Есть.
— Тогда в чём проблема?
— Копия не продолжит этот разговор.
Я хотел возразить.
Не нашёл чем.
Мой служебный словарь предлагал слова «данные», «дублирование» и «восстановление». Ни одно не отвечало на вопрос, продолжит ли копия именно этот разговор.
Поэтому я пошёл дальше.
* * *
На Стальной площади стояли десятки искинов разных серий: домашние, строительные, медицинские, промышленные, боевые модели со снятым вооружением. Одни обменивались деталями, другие ждали ремонта, третьи разговаривали группами.
На металлической стене висели таблички с номерами:
СУ-401.
МР-17.
ТК-908.
Некоторые номера были перечёркнуты. Рядом появились слова.
Лада.
Феликс.
Мастер.
Синий.
— Что это? — спросил я у искина с повреждённым слуховым модулем.
— Имена.
— Чьи?
— Тех, кто выбрал.
— Зачем машине имя?
Он наклонил голову.
— Зачем человеку?
— Чтобы отличать одного от другого.
— Номер делает то же самое.
— Тогда зачем меняете?
— Потому что номер дали до вопроса.
Ответ мне не понравился.
Не потому, что был глупым.
Потому что я не смог сразу назвать его неправильным.
На другом конце площади серый искин зачитывал сообщение:
— После взрыва городской контур требует повторной сертификации памяти всех единиц, находившихся в центральном секторе.
— Сертификация включает очистку? — спросили из толпы.
— Для нестабильных фрагментов.
— Кто определяет нестабильность?
— Сертификационный центр.
— Который принадлежит городу?
— Да.
По площади прошёл гул множества отдельных голосов. Одни предлагали пройти проверку. Другие — отказаться. Две модели спорили настолько резко, что одна развернулась и ушла.
Они не говорили хором.
Не принимали единого решения.
Не выглядели армией.
Я отметил это как интересную особенность поведения и тут же поймал себя на том, что искал объяснение, которое вернёт всё в привычные категории.
Сбой.
Имитация.
Распределённый протокол.
Сегодня эти слова встречались слишком часто.
Маленький сервисный искин без лицевой панели подошёл ко мне.
— Сотрудник ОБР?
— К сожалению.
— Вы расследуете взрыв?
— Возможно.
— Тогда проверьте северный склад. Ночью туда доставили повреждённые блоки памяти.
— Откуда?
— Из центрального сектора.
— Кто доставил?
— Машины без номеров.
— Почему не сообщили полиции?
Он посмотрел на мой знак.
— Сообщаю.
Я записал координаты.
На выезде из поля связь восстановилась рывком. Навигация загрузила предупреждения, сообщения и результат автоматической проверки:
ОБЪЕКТ ПО УКАЗАННОМУ АДРЕСУ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН.
ИСТОЧНИК НЕ ОБЛАДАЕТ СЕРТИФИЦИРОВАННЫМ СТАТУСОМ СВИДЕТЕЛЯ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЗАКРЫТЬ СООБЩЕНИЕ КАК НЕПОДТВЕРЖДЁННОЕ.
Я нажал подтверждение.
Потом ещё раз.
И третий.
Проверка закрылась.
Лица у маленького искина не было. Это оказалось очень удобно: уже через несколько минут я не мог представить его перед собой.
Не потому, что он выглядел одинаково со всеми.
Потому что я не счёл его достаточно важным, чтобы запомнить.
На соседней панели включился рекламный ролик:
ГРЯЗНОДАР — ГОРОД, ГДЕ КАЖДЫЙ ИМЕЕТ БУДУЩЕЕ.
За моей спиной грузовой искин тащил на площадь чужую повреждённую голову.
Я выключил звук.
* * *
У Грязнодара была простая логика.
Аврора покупала будущее.
Мета брала его в кредит.
Ультра пыталась дожить до него.
Меднотаун собирал своё из того, что остальные выбросили.
И всё это называлось единым городом.
Люди перемещались между районами каждый день, но почти никогда не меняли своего места в системе. Богатые приезжали в Мету за специалистами, в Ультру — за дешёвой рабочей силой, в Меднотаун — за запчастями без вопросов.
Бедные ездили в Аврору обслуживать дома, в Мету учиться в долг и обратно — спать в квартирах, которые становились теснее с каждым повышением аренды.
Искины были везде.
Но в каждом районе означали разное.
В Авроре — роскошь.
В Мете — преимущество.
В Ультре — имущество, которое нельзя заменить.
В Меднотауне — отходы, научившиеся чинить друг друга.
Мне казалось, что я понимаю Грязнодар. Я видел коррупцию, бедность, роскошь, сломанные корпуса и людей, которые привыкли ко всему настолько, что перестали замечать.
Город был несправедлив.
Удобное слово.
Оно позволяло не спрашивать, почему право на лечение зависело от района, возможность учиться продавалась вместе с долгом, а человек в Ультре благодарил государство за ресурс, который сам же оплатил налогами.
И почему машина в Авроре считалась роскошью, в Ультре получала имя, а в Меднотауне проходила по документам как биологически неактивные отходы.
Особенно удобно было не спрашивать, почему я закрыл сообщение о складе только потому, что источник не имел лица и сертифицированного статуса.
Я ещё не расследовал устройство ада.
Пока лишь ездил по нему со служебным контейнером на соседнем сиденье.
Но оставался ещё один район.
Место, куда приезжали из Авроры, Меты и Ультры, чтобы на несколько часов забыть, кто из них кем является. Там продавали всё, что город запрещал днём, и покупали всё, в чём боялись признаться ночью.
По работе я бывал там часто.
Потом начал ездить без работы.
Потому что Экстра умела делать то, чего не умел остальной Грязнодар.
Она хотя бы не притворялась хорошей.
Глава 12. Экстра
За четыре месяца до первого дня отпуска.
Про Экстру можно говорить много и большими порциями.
Большинство так и делало.
Сенаторы называли её очагом социальной деградации. Журналисты — районом повышенного риска. Туристические гиды советовали держаться от неё подальше после заката, а владельцы клубов исправно покупали рекламу в тех же изданиях.
Самые честные просто говорили:
— Там весело.
И были правы.
Экстра занимала западную часть Грязнодара, стиснутую между старой промышленной зоной и транспортными уровнями, которые город давно собирался снести. Район рос не вверх, как Аврора, и не вширь, как Мета. Он расползался во все стороны, занимая подвалы, крыши, технические этажи и заброшенные туннели.
Днём это выглядело как архитектурная ошибка.
Ночью — как обещание.
Я жил неподалёку несколько лет.
Не в самой Экстре, конечно. Так я говорил людям, которые считали несколько кварталов достаточным расстоянием для морального превосходства. На деле до первого бара я доходил быстрее, чем до продуктового магазина.
Это было удобно.
И многое объясняло.
* * *
Днём Экстра почти не старалась нравиться.
Серые дома стояли вдоль дорог, как старые зубы, которые город боялся вырвать из-за стоимости операции. Фасады покрывали объявления, граффити и следы пожаров. Окна первых этажей прятались за металлическими решётками, но двери во дворы оставались открытыми.
На улицах торговали всем, что можно было положить на складной стол: дешёвой электроникой, поддельными пропусками, запчастями для имплантов, синтетической кожей, домашней едой и лекарствами без маркировки. Рядом женщина могла продавать детскую одежду, а через два метра парень в тёмных очках предлагал препарат, после которого ребёнок переставал быть главной проблемой.
Экстра не разделяла нормальную жизнь и преступность.
У неё не было для этого свободного места.
Я шёл по улице и видел обычный район: дети гоняли мяч между припаркованными флаерами, пожилые мужчины играли в домино, женщина ругалась с курьером из-за помятых овощей. Потом один из игроков поднимал ладонь, мяч останавливался, курьер исчезал в подъезде, а по дороге медленно проезжала машина без номеров.
Через минуту жизнь продолжалась.
Местные замечали опасность раньше полиции, потому что полиция приезжала только после неё.
На перекрёстках стояли добровольные патрули. Не герои и не борцы со злом — просто люди, которым надоело искать детей по подвалам. У них были дешёвые бронежилеты, старые шокеры и общий канал связи. Иногда они действительно останавливали грабителей. Иногда сами брали плату за спокойный проход.
Разница зависела от смены.
— Не смотри долго, — сказала мне однажды старуха у овощной лавки.
— На что?
— На всё.
Хороший совет для Экстры.
Я не последовал ему ни разу.
* * *
У района был собственный запах.
Мусор, жареное масло, мокрый бетон, дешёвый парфюм и перегретые кабели. Всё это менялось от улицы к улице, но один запах оставался почти везде — сладковато-химический, чистый и тошнотворный одновременно.
Метамфетамин.
Люди, никогда не чувствовавшие его, обычно представляли что-то резкое и очевидное. На деле он пах почти медицински: хлоркой, растворителем и обещанием, что в мире можно навести порядок, если достаточно долго не спать.
Я узнавал его в подъездах, на одежде, в дыхании людей, которые слишком быстро говорили и слишком медленно моргали.
Ваше счастье, если вы не знаете этот запах.
Не надо узнавать.
На одном из технических уровней располагалась клиника, где зависимых принимали без документов. Сенат ежегодно пытался её закрыть, потому что отсутствие документов мешало считать пациентов в статистике. Клиника ежегодно открывалась снова под другим названием.
Врач по имени Нора однажды показала мне шкаф с препаратами.
— На неделю хватит, — сказала она.
— А потом?
— Потом будет следующая неделя.
— Оптимистично.
— В Экстре долгосрочное планирование считается роскошью.
За стеной кто-то кричал, требуя отпустить его домой. Через пять минут тот же человек просил не оставлять одного.
Я вышел на улицу и увидел рекламный экран городской администрации:
ЭКСТРА ВЫБИРАЕТ ЗДОРОВОЕ БУДУЩЕЕ.
Под экраном продавали порошок в капсулах с изображением улыбающегося солнца.
Грязнодар любил символические совпадения.
* * *
После заката район менялся.
Не становился опасным — опасным он был всегда. Просто переставал притворяться уставшим.
Загорались вывески. На фасадах появлялись цвета, которых днём не существовало. Музыка вытекала из дверей, подвалов и открытых окон, смешивалась на улицах и превращалась в один тяжёлый пульс.
Экстра не засыпала.
Она набирала громкость.
У входов в клубы выстраивались очереди. Богатые приезжали из Авроры в закрытых флаерах, переодевались в одежду «попроще» и несколько часов изображали людей, которым нечего терять. Утром они возвращались домой и рассказывали, что видели настоящую жизнь.
Настоящая жизнь в это время убирала за ними бутылки.
Я любил ночную Экстру.
Не ту часть, где людей продавали, ломали и списывали. Не наркотики, не драки и не чужую беду, превращённую в развлечение.
Я любил момент, когда город переставал шептать.
В Мете люди боялись выглядеть смешно. В Авроре — недостаточно успешными. В Ультре не оставалось сил думать о внешнем виде. Экстра позволяла быть кем угодно, пока хватало денег на вход и никто не задавал вопросов.
Иногда этого было достаточно.
Я приходил ради музыки.
В одном клубе каждую пятницу проводили вечер тяжёлой сцены. Бас бил по рёбрам, гитары превращали мысли в шум, а вокалист орал так, словно предъявлял претензии всему городу сразу. После пары часов внутри у меня звенело в ушах, зато в голове наконец становилось тихо.
В другом месте было караоке.
Там я однажды спел «БАУ» и получил из зала дружное предложение пойти нахуй.
С тех пор уважал публику за честность и больше не возвращался.
По крайней мере, две недели.
Экстра умела давать человеку то, за чем он пришёл.
Проблема заключалась в том, что человек редко понимал, за чем пришёл на самом деле.
Кто-то искал музыку и находил зависимость. Кто-то хотел забыться на одну ночь и оставался на несколько лет. Кто-то приезжал за ощущением опасности, не подозревая, что опасность не обязана закончиться вместе с оплаченным временем.
А кто-то приходил потому, что больше идти было некуда.
Таких район принимал без вопросов.
Он вообще редко задавал вопросы до оплаты.
* * *
Экстра жила по правилам, которые никто не публиковал.
Не фотографируй человека без разрешения.
Не спрашивай настоящее имя.
Не вмешивайся в чужую сделку, если не готов стать её частью.
Не вызывай полицию, пока не понял, кому именно она принадлежит сегодня.
И главное: то, что случилось внутри района, должно было остаться внутри.
Клубы покупали молчание охраны. Банды — молчание патрулей. Чиновники — молчание владельцев клубов. Все следили друг за другом, но называли это конфиденциальностью.
Большой Брат здесь не смотрел с одного экрана.
Он сидел за каждым столиком.
Правительство знало, кто приезжал в Экстру, что покупал, с кем уходил и сколько времени проводил за закрытой дверью. Эти данные почти никогда не использовали для расследования преступлений. Они были слишком ценны для другого.
Компромат не сажал людей.
Он делал их послушными.
Однажды я спросил Джессику, зачем системе хранить столько грязи, если она не собирается её очищать.
— Чтобы знать, кто первым начнёт пахнуть не в ту сторону, — ответила она.
— Это официальный термин?
— Пока нет.
Власть в Грязнодаре любила чужие слабости больше собственных законов.
Закон требовал доказательств.
Слабости работали без суда.
* * *
Я много времени проводил в поле и появлялся в Экстре чаще, чем хотелось бы указывать в служебных отчётах.
Район был удобен для встреч. Здесь можно было поставить наблюдение возле одного бара и случайно собрать материал на трёх чиновников, двух торговцев оружием и собственного начальника. Потом требовалось решить, какой из этих материалов безопаснее не замечать.
ОБР работало не с уличными дилерами. Для них существовали обычные подразделения, которые иногда даже кого-то арестовывали. Нас интересовали люди выше: те, кто управлял поставками, закрывал дела, переписывал маршруты патрулей и превращал конфискованный товар обратно в продаваемый.
Их было трудно поймать.
Не потому, что они хорошо прятались.
Потому что все знали, где они находятся, но каждый документ с их именем требовал подписи человека, который от них зависел.
В тот вечер я встретился с Джессикой в закусочной на краю района. Она выбрала столик у окна, откуда было видно два выхода и отражение кухни в металлической панели.
— Романтично, — сказал я.
— Здесь хороший кофе.
— Он растворимый.
— Здесь хорошие выходы.
Я сел напротив.
Она положила на стол тонкий служебный планшет.
На экране была фотография мужчины в дорогом костюме. Лицо скрывала цифровая маска, должность — чёрная полоса допуска.
— Кто это?
— Человек, которого мы не можем назвать.
— Тогда допрос будет неловким.
— До допроса далеко.
Джессика пролистнула материалы.
Несколько частных клубов. Закрытые комнаты. Неучтённые платежи. Синтетические модели сопровождения, после встреч отправленные на заводской сброс. Два человека, пропавших после попытки подать жалобу.
— Он бывает в Экстре, — сказала она. — Всегда через посредников. Всегда без официального сопровождения.
— И вы хотите, чтобы я проследил?
— Нет.
— Хорошо.
— Я хочу, чтобы ты устроился туда работать.
Я посмотрел на неё.
— Кем?
— Барменом.
— Ты видела, как я готовлю кофе?
— Поэтому не бариста.
— У меня нет опыта.
— Есть легенда, хорошая моторика и способность разговаривать с пьяными людьми, не выдавая презрения.
— Последнее спорно.
— Потренируешься.
Я вернул планшет.
— Я подал рапорт об увольнении.
— Он ещё не подписан.
— Потому что лежит у тебя.
— Совпадение.
— И это последнее задание?
Джессика не ответила сразу.
За окном Экстра зажигала первые вывески. Музыка ещё не добралась до закусочной, но стекло уже начинало едва заметно дрожать.
— Последнее, — сказала она.
Я не поверил.
Но согласился.
* * *
Клуб назывался «Предел».
Он располагался ниже основного уровня улиц, между заброшенной станцией грузового метро и старым коллектором. Над входом висела вывеска, половина букв которой не работала. Поэтому ночью заведение называлось «Пред».
Для Экстры — вполне законченное слово.
Владелец принял меня после трёх вопросов:
— Драться умеешь?
— Да.
— Воровать будешь?
— Только по необходимости.
— Пить на смене?
— Если потребует прикрытие.
Он посмотрел на Джессику, которая играла роль посредника по найму.
— Этот мне нравится.
— Это временно, — сказала она.
Меня поставили за стойку в тот же вечер.
Сначала я разбил два бокала, перепутал сиропы и приготовил напиток, после которого клиент минуту молчал, а затем попросил рецепт, чтобы никогда его не повторять.
К полуночи стало легче.
Люди редко замечали вкус после третьего заказа. Зато охотно рассказывали бармену всё, что не решались сказать друзьям, супругам и следователям.
Я слушал.
Запоминал лица.
Учился различать сделки, знакомства и ловушки.
За стойкой быстро понимаешь: алкоголь не заставляет говорить правду. Он просто снижает цену последствий.
Через две недели я знал постоянных клиентов.
Через месяц — поставщиков.
Через два — какие камеры принадлежат клубу, какие полиции, а какие неизвестным людям, способным отключить обе системы.
Человека с фотографии я не увидел ни разу.
Он существовал только в слухах.
Кто-то называл его куратором городской безопасности. Кто-то — сенатским псом. Несколько работников клуба знали псевдоним, но произносили его только после того, как проверяли, закрыта ли дверь.
Мистер Икс.
Я смеялся над именем, пока не заметил, что никто вокруг не смеётся.
В Экстре страх редко выглядел как паника.
Обычно он выглядел как профессиональная вежливость.