История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2

Герцог Бретонский, слыша такие разумные речи своего совета, не знал, что ответить и что думать. Он ходил по покою, прислонялся к окну, глядя во двор. Затем он повернулся к своим советникам: «Я хорошо вижу, — сказал он, — что вы даёте мне добрые советы, и они мне нужны; но как заменить ненависть дружбой? как смогу я полюбить Оливье де Клиссона, который так часто меня оскорблял? Ах! Почему я не умертвил его, когда он был в моей власти!»

« — Эх! Будь он убит, — сказали советники, — стали бы вы от этого в выигрыше, монсеньор, и смогли бы лучше удержать его замки и наследство? Мы в юрисдикции Парижского парламента; после его смерти Жан де Блуа и виконт де Роган, его зятья и наследники, обратились бы в палату этого парламента, чтобы потребовать его наследство, и у вас был бы тот же самый процесс, что и сегодня. Вы его проиграете, ибо у вас нет никого, кто мог бы ответить на обвинения, по которым мессир Оливье де Клиссон предал вас суду в парижском дворце. Всё это заставляет о вас дурно говорить во Франции. Гораздо лучше до окончания процесса вернуть замки, не дожидаясь приговора. Тем самым вы избежите всякого народного скандала, столь опасного для чести; вы заключите мир с теми, кто должен быть вашими друзьями, с королём Франции, вашим сюзереном и естественным господином, с герцогом Бургундским, вашим родственником. Посмотрите, как хорошо пришлось вашему двоюродному брату, графу Фландрскому, снискать их благоволение: без короля, его дядей и знати Французского королевства он был бы навсегда изгнан из своего наследства».

« — Ну что ж, — сказал герцог Бретонский, — я хочу вам верить и сделаю, как вы мне посоветовали». Действительно, он отменил арест замков коннетабля. Но это было не всё; королевский совет требовал возврата денег; необходимо было, чтобы герцог лично явился перед пэрами Франции, извинился и подчинился их суду. Вот чего должны были добиться от него сир де Куси и другие депутаты: герцоги Бургундский и Беррийский особенно рекомендовали им говорить с ним мягко и ни в чём не настаивать. Они обещали сами выехать ему навстречу до Блуа, чтобы оказать ему честь.

Никто не был лучше избран для этого поручения, чем сир де Куси. Помимо того что он был шурином герцога и его большим другом, он был сеньором, исполненным наибольшей любезности и умения убеждать во всём христианском мире; повсюду, где он бывал, во Франции, в Англии, в Германии, в Ломбардии, никто не умел так нравиться, как он; это было его природным свойством, и, кроме того, он повидал много стран, многих людей и много дел. Герцог весьма обрадовался его прибытию, взял его за руку: «Ах, мой дорогой брат, — сказал он, — как я рад видеть вас в Бретани; вы любите охоту; прежде чем вы уедете, я дам вам поохотиться с собаками и соколами». Сир де Куси и не думал ему о чём-либо говорить и вёл с ним лишь пустые беседы, ради времяпрепровождения, как подобало между великими сеньорами, давно не видевшимися. Затем мало-помалу, своей лёгкой и изящной манерой, мягкими и любезными речами он растопил всё, что оставалось в нём от гнева; другие тоже хорошо говорили; но такой принц, как сир де Куси, был лучше приспособлен, чтобы убедить другого принца.

Короче говоря, герцог Бретонский отправился в Блуа. Туда прибыл герцог Беррийский, а вскоре после него в великой пышности явился герцог Бургундский с Гильомом Эно, своим зятем, и Жаном, графом Неверским, своим старшим сыном. Герцог Бретонский не замедлил прибыть. У него была небольшая свита, и он привёл с собой почти что лишь свой двор, что составляло около трёхсот коней. Он не намеревался ехать в Париж: хотел лишь повидать дядей короля и затем вернуться домой. Когда они настаивали, чтобы он завершил так хорошо начатое и прибыл в Париж, он отказывался и оправдывался плохим здоровьем; но ему предлагали носилки или колесницу: затем ссылался на малочисленность своей свиты; но ему отвечали, что это даже более уместно, когда он едет [27] к своему сюзерену. Тогда герцог Бретонский говорил: «Но я встречу там мессира Оливье де Клиссона, который будет говорить со мной гневные и неприятные речи, и посмотрите, какие беды могут из-за этого случиться». — «Нет, — отвечал герцог Бургундский, — не бойтесь этого, мой дорогой кузен; мы вам торжественно клянёмся, что вы не увидите, если того пожелаете, ни коннетабля, ни Жана де Блуа; вы увидите лишь короля, который окажет вам большой приём, как и бароны и рыцари Франции». После этих уверений герцог Бретонский согласился приехать в Париж. Он совершил туда торжественный въезд 23 июня 1388 года в сопровождении блестящей свиты рыцарей, между графом Эно и графом Неверским. Он проследовал по улице Арп и мосту Сен-Мишель среди толпы народа, который уже некоторое время только и слышал об этом герцоге Бретонском, которого столько раз посылали за ним, а он не желал являться. Он сошёл с коня у ворот Лувра и нашёл там первых сеньоров королевства, которые его ждали, — сира де Куси, графа Савойского, мессира Жана де Вьенна, мессира де ла Тремуйля, графа Мо, мессира Жана де Руа и других. Он вошёл к королю; все выстроились по обе стороны; он преклонил колено, переступив порог, поднялся, второй раз преклонил колено и, наконец, встал на колени, приветствуя короля и сняв шляпу: «Монсеньор, — сказал он, — я приехал вас повидать, да хранит вас Бог». — «Большое спасибо, — сказал король, — у нас было большое желание вас видеть; у нас будет время поговорить». Тогда он поднял его, и герцог приветствовал всех принцев и сеньоров, находившихся там. Королевские метрдотели поднесли ему кувшин для омовения рук и полотенце, которых он коснулся кончиками пальцев; вскоре после этого он откланялся королю и был с великой церемонией отведён в свой отель [28]. Впоследствии он не раз виделся с королём и его дядями и получил самый милостивый и публичный приём. Многие люди этому удивлялись. Коннетабль был весьма недоволен таким поведением по отношению к себе [29] и охотно бы действовал силой; он хотел проверить, поднимет ли герцог вызов на поединок, который он бросил. Дяди короля изо всех сил старались его успокоить: дело было нелёгкое. Наконец, он согласился положиться на решение королевского совета. Но его гнев вспыхнул вновь, когда он узнал, что король по просьбе своих дядей простил герцогу всё оскорбление и всё посягательство; так что теперь речь шла лишь о гражданском процессе между ним и этим принцем. Он, однако, предстал перед королём в его совете и изложил свою жалобу, напомнив о беззакониях герцога и бесчестной манере, в которой тот себя вёл. Люди герцога Бретонского, выступавшие за него, извиняли его как могли. После выслушивания сторон дело было передано на рассмотрение, и канцлер сказал, что король свершит правосудие над тем, кто в нём нуждается: было ещё много совещаний в совете; дело тянулось долго, как часто случалось с делами в те времена; наконец приговор был оглашён канцлером. Он обязывал герцога Бретонского возвратить вышеупомянутому коннетаблю де Клиссону город Жюгон и замки Жосселен, Блен и Ла-Рош-Дерьен со всеми находившимися там драгоценностями, сокровищами и движимым имуществом, и сверх того сто тысяч франков в качестве ущерба и издержек. Так была заключена между герцогом и коннетаблем мир, который вряд ли мог долго продлиться.

Тогда стало возможным предпринять войну против Гельдерна. Сир Гийом де ла Тремуйль и бургундские рыцари уже показали там свою доблесть и дали почувствовать своё присутствие. Они захватили врасплох город Асселен, который их слуги разграбили; затем они разместили гарнизоны в трёх замках на берегу Мааса, которые атаковал герцог Гельдернский и которые были первой причиной его войны с герцогиней Брабантской. Но брабантцы были позорно обращены в бегство в битве, где их было по крайней мере шестеро против одного. Этот славный подвиг немало увеличил спесь и самонадеянность герцога Гельдернского. Герцогиня Брабантская посылала одно посольство за другим к своему племяннику герцогу Бургундскому, чтобы ускорить помощь со стороны Франции; но хотя дело её касалось, она не проявляла большего нетерпения, чем сам король Франции. Вызов герцога Гельдернского сильно оскорбил его; кроме того, он не желал ничего так сильно, как стяжать славу на войне. Он находился в Монтеро, он привёз туда герцога Бретонского, которому очень не терпелось вернуться домой и который день ото дня ждал окончания своего дела. В то же время по всему королевству были разосланы приказы собрать воинов; ибо формировалась совершенно королевская армия, почти столь же многочисленная, как когда собирались идти на Англию. Делались также огромные запасы, и были наложены новые тальи [30]. Во главе всего этого дела стоял герцог Бургундский; если это стоило денег королевству, его собственные владения не щадились более. Он добился выплаты ста тысяч франков городами Фландрии. Что же касается Бургундии, Герцог ограничился тем, что получил субсидии и тальи, наложенные там королевским советом [31].

Однако все мудрые люди королевства и даже королевского совета считали, что ничто не было более бесполезным, чем столько шума и расходов; достаточно было бы, говорили, послать против этого мелкого князя шесть-семь тысяч копий под командованием одного из дядей короля или коннетабля.

Герцог Бургундский хорошо видел, что это мнение было разумным, и он хотел бы воспрепятствовать королю лично участвовать в гельдернской войне. Он мягко попытался убедить короля отказаться от этого. Но молодой принц так увлёкся этой войной, что ответил своему дяде: «Если вы пойдёте без меня, это будет против моей воли, и я не дам вам ни денье; это мой единственный способ вас принудить» [32]. Королю было тогда двадцать один год, и он начинал проявлять волю. Его дяди имели много врагов даже в совете. Их поведение по отношению к коннетаблю особенно настроило умы против них. Поэтому им приходилось не перечить королю и угождать ему.

Какие бы нетерпение и спешка ни сопутствовали этому предприятию, необходимо было принять одну меру предосторожности. Герцогство Гельдернское было частью Германской империи; король Франции был обязан по договорам, скреплённым клятвой перед папой, никогда не вступать с оружием в руках на земли, находящиеся под сюзеренитетом императора; поэтому сочли, что посольство должно быть отправлено к императору, чтобы объяснить ему мотивы этого нападения и оскорбление, которое король получил от герцога Гельдернского. Сир Ги д'Онкур и магистр Ив д'Ориент из Парижского парламента были уполномочены на эту миссию [33]. В ожидании ответа всё же выступили в поход. Было два пути: один через Брабант, который был легче, и где армия должна была найти больше средств к пропитанию; другой — через французские провинции и Шампань, затем с большим трудом предстояло пересечь обширный Арденнский лес. Поэтому король написал герцогине Брабантской, чтобы испросить проход через её земли. Она охотно бы согласилась; но добрые города Брабанта и рыцари этой страны, думая о всех опустошениях, которые причинят французы, категорически отказались; они сказали, что запрутся в своих городах и замках и будут обращаться с королевской армией как с вражеской. Герцогиня посоветовала им послать депутатов к королю, чтобы передать ему этот ответ; она не хотела, чтобы такой отказ можно было приписать ей. Герцог Бургундский выступил покровителем посланцев Брабанта и добился принятия решения в пользу другого пути. Поэтому пришлось выслать вперёд две тысячи пятьсот работников, чтобы срубить деревья, кустарники и изгороди в Арденнах, чтобы проложить путь для этой большой армии и всех её обозов, где насчитывалось двенадцать тысяч повозок, не считая вьючных животных.

Это решение пощадить Брабант, рискуя остаться без продовольствия и заставляя армию много страдать, усилило ропот против герцога Бургундского. Его упрекали больше, чем когда-либо, в том, что он думает лишь об интересах своих собственных владений; ибо Брабант должен был ему достаться. Потребовалась вся его власть и его умение хорошо говорить, чтобы он смог преуспеть в том, чтобы взять верх в советах короля; там уже начинали с каждым днём уставать от его абсолютной власти [34]. Чтобы немного пощадить провинции своего королевства, которые так много претерпели, король приказал, чтобы воины ничего не брали без оплаты; но поскольку им не выплачивали жалованье, они не подчинялись этому приказу, и страна сильно страдала. В Шалоне король получил ответ императора Германии. Тот весьма благосклонно принял двух посланцев и ограничился тем, что сказал им: «Я удивлён, что мой кузен, король Франции, собрал столько людей и сделал столь большие расходы. Ему стоило лишь обратиться ко мне. Я бы заставил этого герцога Гельдернского образумиться без стольких приготовлений». — «Государь, — ответили посланцы, — король, наш государь, никогда не считается с расходами, когда дело касается его чести». — «В таком случае, — сказал император, — он может действовать по своей воле, а я не стану этим тревожиться» [35].

Армия продолжила свой путь, переправилась через Маас в Музоне, вступила в герцогство Юлихское и начала его опустошать. Герцог Юлихский, однако, не был ни в чём виноват в поведении своего сына; напротив, он всеми силами старался обуздать его гордыню. Это и пришёл изложить королю и его дядям епископ Льежский, умоляя пощадить эту несчастную страну. Королевский совет постановил, что необходимо, чтобы сам герцог Юлихский явился с извинениями. Он действительно прибыл, представленный герцогом Лотарингии и архиепископом Кёльнским, своим братом; весьма смиренно, на коленях, он заверил короля, что прилагал усилия, чтобы воспрепятствовать безумству своего сына, но тщетно, ибо герцог Гельдернский поступал лишь по своей воле; что, однако, он просит разрешения отправиться к нему, чтобы ещё попытаться сделать его более разумным. Он предлагал, если не сможет в этом преуспеть, открыть свои собственные города и замки для королевской армии, чтобы разместить там гарнизоны [36]. Король поднял его и, посмотрев на своего брата, своих дядей и людей своего совета, находившихся там, ответил, что он об этом подумает. Герцог Бургундский, которого это дело касалось более всех прочих, как наследника Брабанта и того, ради кого король и армия пришли сюда, найдя его предложения разумными, принял их. Всё было согласовано. Герцогу Юлихскому оказали большой приём; он принёс клятву верности и принёс оммаж за сеньорию Вьерзон, которая была ему возвращена, и он вновь стал человеком короля. Затем он отправился в Неймеген к своему сыну; он застал его поначалу столь же самонадеянным и не желавшим слушать никаких доводов. Герцог Гельдернский рассчитывал на помощь короля Англии. Когда его отец и архиепископ Кёльнский представляли ему, что англичане целиком заняты своими внутренними раздорами, что испанская экспедиция и война с Шотландией разорили их армию и финансы, он оправдывался союзами, которые он поклялся соблюдать: «Вы хотите меня обесчестить, — говорил он; — я не могу теперь стать человеком короля Франции, которому я бросил вызов, и врагом короля Англии, который имеет моё слово и мою печать. Оставьте мне следовать моему замыслу. Я мало тревожусь об угрозах французов. Воды, дожди, холод будут сражаться за меня; и пусть наступит январь, мало кто из них здесь останется. Немцы из-за Рейна уже собрались в отряды. Это самые лютые грабители в мире; они следуют за французской армией и держатся рядом, как стаи хищных птиц; они захватывают фуражиров, отставших; как только рыцарь хочет отклониться и отважиться вперёд, они его скоро берут или убивают. Чем больше французов, тем меньше они найдут пропитания. Если они останутся вместе, они умрут с голоду: если разделятся, нашим людям будет с ними легко справиться» [37]. Герцог Юлихский не мог поколебать его во всех этих рассуждениях; в течение шести полных дней его отец говорил с ним тщетно. Герцогиня Юлихская, его мать, также пришла умолять его. Его дядя, архиепископ Кёльнский, человек большой мудрости, также не слишком был выслушан. Наконец, герцог Юлихский разгневался из-за такого упрямства и серьёзно пригрозил лишить его наследства. Тогда герцог Гельдернский сказал ему: «Мой долг — повиноваться вам, и я готов, из любви к вам, выслушать предложения; но сохраните мою честь».

И вот что было условлено: он отречётся от своего письма с вызовом, сказав, что доверил свою печать рыцарям, уполномоченным вести переговоры о его союзе с королём Англии, и что это они, без его ведома, написали письмо; что, впрочем, он не расторгнет свой союз, но обязуется под присягой никогда не начинать войну с королём Франции, не предупредив его за год.

Король и его дяди удовлетворились этим соглашением, тем охотнее, что то, что думал герцог Гельдернский об их армии, не лишено было истины, и она начинала сильно страдать. Герцог Юлихский привёл своего сына в королевский лагерь, тот извинился в предписанных выражениях и, стоя на коленях, принёс свою клятву: затем он был весьма хорошо принят королём и отужинал за его столом. Он попросил, чтобы ему вернули пленников, которые у него были взяты, и это было удовлетворено. Но когда король также попросил вернуть своих, а среди них были важные, как сир де Бусико и сир де Жьяк, сын канцлера, герцог Гельдернский ответил: «Государь, я всего лишь бедный человек, и когда я хотел защищаться от вас, я воспользовался, как только мог, помощью рыцарей из-за Рейна, пообещав им оставить всю прибыль, какую они смогут извлечь из этой войны. Я не могу отнять у них их пленников или лишить их выкупа. Они начали бы войну со мной самим» [38]. Король хорошо видел, что большего он не получит. Он подумал, что великому принцу, как он, подобает не придираться к мелочам и позволить бедным людям хорошо устроить свои дела [39]. Герцог Бургундский способствовал облегчению всех этих переговоров. Он заплатил из своих средств выкуп за сира де Жьяка, который был его камергером, и за некоторых других рыцарей. Он также возместил герцогу Юлихскому часть ущерба, причинённого его стране.

Был конец октября, король вернулся на дорогу во Францию. Погода была плохой, пути непроходимыми. Обозы увязали в грязи или терялись в разлившихся реках. Герцог Бургундский, пожелавший утихомирить некое волнение в своём городе Вердене, ещё задержал движение, направившись туда. Переправа через Маас была трудной, там утонуло много людей. Все роптали на Герцога, и эти бедствия приписывались ему. Мало-помалу те из королевского совета, кто был против его дядей, преуспевали в том, чтобы настроить его против них. Особенно герцог Туренский, брат короля, старался дать ему знать мнение стольких верных слуг и убедить его, что герцоги Бургундский и Беррийский всегда действовали ради своей выгоды или выгоды своих приверженцев, но никогда ради общественного блага. Король прибыл в Реймс накануне Дня Всех Святых; после празднования этого праздника и на следующий день праздника Мёртвых он собрал большой совет в зале архиепископского дворца, где остановился. Там присутствовали его дяди, брат, кузены, главные прелаты и сеньоры. Канцлер сначала изложил, что король приказал обсудить, уместно ли, чтобы отныне он сам управлял своим королевством. Затем, обращаясь к Пьеру Эселену де Монтегю, кардиналу Лаонскому, он попросил его высказать своё мнение. Кардинал хотел отказаться говорить первым, но по прямому приказу короля он показал, что король достиг подходящего возраста, что он теперь хорошо знает положение и нужды своего королевства, и заявил, что для предотвращения действия ненависти, которую сеньоры питали друг к другу к великому общему вреду, он полагает, что король один должен иметь управление своим королевством и более не быть под управлением кого-либо. Тут он указал, не называя имён, на дядей короля и особенно на герцога Бургундского. Архиепископ Реймсский и военачальники также придерживались этого мнения; совещание было таким образом завершено: король, взяв слово, милостиво поблагодарил своих дядей за попечение, которое они имели о его особе, и за труды, которые они понесли ради дел королевства, прося их всегда сохранять к нему свою любовь. Они были весьма удивлены и не ожидали столь внезапной перемены. Они попрощались с королём, потребовав больших компенсаций и вознаграждений. Герцог Беррийский отбыл в своё наместничество Лангедок, а герцог Бургундский — в свои владения, забота о которых вполне могла его занять; от этого он не стал более довольным, потеряв таким образом власть и управление королевством. Его слуги были ещё более раздосадованы, ибо они извлекали из этого немалую выгоду, и именно они получали все должности и все милости; впрочем, дело показалось всем хорошим и разумным [40].

Король был приятной наружности, мягок и благожелателен; его лицо, его учтивые и негорделивые манеры нравились всем. Невозможно было видеть его без того, чтобы не проникнуться к нему любовью, столько было в нём милости и доброты в обращении. Народ чувствовал к нему нежность и любил видеть его проезжающим по улицам. Говорили, что он обладает большим умом и прямотой. Старые друзья и слуги короля Карла V вновь взяли верх. Коннетабль, сир де Куси и сир де ла Ривьер начали иметь большую долю в управлении; Жан ле Мерсье, сир де Новиан, большой друг короля, сир де Монтегю, сир де Виллен также имели большое влияние. Они все входили в совет из двенадцати человек, который был тогда поставлен во главе дел [41]. Герцог Бурбонский, которого все уважали, сохранил доверие короля.

Народ особенно обрадовался этой перемене. Налоги были уменьшены. Были упразднены многие пенсии и ненужные должности, которые дяди короля раздавали. Добрый город Париж вернул себе часть своих свобод. Ему вернули прево купцов, но сделали его королевским чиновником, а не более коммунальным, как в прошлом.

Вскоре после этого кардинал Лаонский, первым высказавший своё мнение на совете в Реймсе, внезапно умер. Он настойчиво просил перед смертью, чтобы не было никакого расследования или наказания относительно его смерти. Однако его тело вскрыли, и стало ясно видно, что он был отравлен.

Герцог вернулся в Бургундию и занялся приведением своих дел в порядок. Он был всё более обременён долгами. Ничто не могло удовлетворить его великолепие и расходы. Он собрал Штаты в Дижоне и добился от них субсидии в 25 000 ливров, из которых 1000 ливров были даже непосредственно переданы кредиторам, снабжавшим его дом. Для большей безопасности сборщик налога должен был платить им напрямую.

В то же время Герцог был поражён состоянием грязи, в которой пребывал его добрый город Дижон; более нельзя было, во времена зимы и дождей, пройти там пешком или верхом без больших трудностей; он приказал, по решению своего совета и счетоводов, после выслушивания церковных лиц, мэра и эшевенов упомянутого города, чтобы город был вымощен. Жители должны были очистить и выровнять улицу перед своим домом, и комиссары могли даже возложить на богатых обязанность по бедным. Эти комиссары выбирались из мэра и эшевенов для горожан, а духовенство назначало своих. Мощение производилось за счёт герцогства, и уже в первый год Герцог назначил две тысячи золотых франков на эту цель. Работы длились шесть лет [42].

Ему также пришлось начать войну с архиепископом Безансонским, который утверждал, что хартия императора Фридриха I даёт ему право чеканить монету. Герцог конфисковал временные владения архиепископа, хотя тот прелат ссылался на то, что его временные владения являются непосредственным доменом Империи. Папа, чтобы уладить этот раздор, назначил архиепископа кардиналом и вызвал его к себе [43].

Но хотя Герцог более не принимал такого участия в управлении королевством, король, его племянник, не имел намерения удалять его от своей особы, и тот вскоре вернулся во Францию. Его призывали туда уже не для дел, а для того, чтобы своим присутствием почтить и своим великолепием украсить непрерывные празднества, которые давал король. Никогда ещё принц не проявлял такого рвения, такой большой активности для пышных церемоний, турниров, всевозможных увеселений.

Поэтому надежды народа получить некоторое облегчение продлились недолго. Расходы производились не теми же людьми, но от этого они не уменьшались. Король был весьма расточителен и мотоват. Там, где его отец дал бы сто экю, он давал тысячу [44]. Финансы нисколько не шли на благо общественного дела и целиком утекали в частные кошельки. Камер-де-компт сколько ни делала представлений против этих чрезмерных злоупотреблений, дела шли своим чередом. Вскоре повысили габель на соль и начали изменять монеты, чтобы извлечь выгоду. Сир де Новиан, управлявший финансами, решил, что для лучшего сохранения королевской казны следует хранить её не в монете, а в слитках, как делал король Карл V. Он даже взялся отлить из неё статую оленя. Это было тело девиза короля, и, без сомнения, надеялись таким образом приохотить его не тратить это золото. Отлили лишь голову оленя; дальше дело не пошло [45].

Первое большое празднество было дано для посвящения в рыцари короля Сицилийского и герцога Мэнского, сына герцога Анжуйского, погибшего несколькими годами ранее в своей итальянской экспедиции и чья вдова нашла убежище при короле. Эта церемония была торжественно проведена в Сен-Дени. Он сам дал accolade своим юным кузенам. Всё было тщательно соблюдено, как предписывали обычай и правила рыцарства. В течение трёх последующих дней состоялись большие турниры. В первый день рыцари участвовали в турнире, и король был держащим поле; он носил в качестве эмблемы золотое солнце; его свиту составляли принцы его крови и все главные сеньоры королевства. Каждого рыцаря к входу на ристалище приводила дама, великолепно одетая, которая вела его коня за золотую ленту и сама ехала на амблирующей лошади. Когда прибывали на ристалище, дама сходила с коня, давала рыцарю поцелуй, наставляла его вести себя доблестно, затем поднималась на трибуны, которые были возведены и покрыты гобеленами.