История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2

Во второй день державшим поле турнира был герцог Неверский, старший сын герцога Бургундского. Он носил серебряное солнце и также явился с большим блеском. Это был день оруженосцев.

На третий день ристалище было открыто для всех желающих, и вечером состоялся большой маскарад, где, как говорят, произошло множество любовных приключений, весьма достойных порицания и ставших причиной множества вражды и мести [46].

Сразу же после этого празднества король велел провести в Сен-Дени другую церемонию. Чтобы почтить память мессира Дюгеклена, коннетабля Франции, для него устроили большую заупокойную службу. Его старый соратник, сир де Клиссон, возглавлял траурную процессию, весь одетый в чёрное, за ним следовали два маршала Франции, Оливье Дюгеклен, брат покойного, и несколько других рыцарей. Епископ Осерский, который служил, вышел, как и король, к входу в хор. Там герцог Бургундский, герцоги Бурбонский, Лотарингский и Барский, сиры де Клиссон, де Лаваль и д'Альбре преподнесли двух боевых коней и двух турнирных коней. Епископ возложил на них руку, затем сиры де Бомануар и де Лонгвиль и шестеро других поднесли щиты. Герцог Туренский, брат короля, граф Неверский, принц Наваррский и Анри де Бар шли следом, неся мечи коннетабля за остриё. Другие рыцари держали шлемы, другие — знамёна с его гербами. Все эти приношения были размещены перед алтарём; прелат взошёл тогда на кафедру и произнёс хвалу этому доброму коннетаблю [47]. Когда он дошёл до слов: «Плачьте, люди войны, сир Бертрана больше нет, который вас так любил и который в своё время совершил столь славные подвиги. Да смилуется Бог над его душой, ибо ни у кого не было столь доброй» [48]; тогда принцы и рыцари залились слезами. Все были весьма удовлетворены почестями, оказанными королём столь благородному и столь доблестному рыцарю.

Вскоре после этого свадьба герцога Туренского с мадам Валентиной, дочерью Галеаццо Висконти, сеньора Милана, была пышно отпразднована в Мелене.

Но самым великолепным празднеством был въезд королевы в Париж. С тех пор как она вышла замуж четыре года назад, она часто туда приезжала. Король пожелал, чтобы её наконец приняли с великой торжественностью, и никогда до этого дня не видели ничего столь прекрасного, как эта церемония.

Королева выехала из Сен-Дени в носилках в сопровождении герцогини Бургундской, герцогини Беррийской, герцогини Барской, графини Неверской, дамы де Куси, каждая в своих носилках, и герцогини Туренской, восседавшей на прекрасном палафриде. Перед носилками верхом на конях шли герцог Туренский и герцог Бурбонский; по обе стороны — герцог Бургундский и герцог Беррийский; позади — граф Остревана и сир Анри Наваррский. Каждые носилки дам, следовавших за королевой, также сопровождались рыцарями. Сир Анри де Бар и сир Гийом де Намюр были рядом с герцогиней Бургундской. При выезде из Сен-Дени дорога была обставлена двенадцатью сотнями парижских горожан, верхом на лошадях и одетых в красные и зелёные одеяния. После того как кортеж прошёл сквозь толпу, теснившуюся на пути, он прибыл к воротам Сен-Дени; там было устроено небо и облака, полные маленьких детей, изображавших ангелов; среди них Богоматерь, держащая на руках маленького младенца Иисуса, который играл с вертушкой из пустого ореха. Золотое солнце с гербами Франции и Баварии сияло на этом небе, и ангелы мелодично пели.

На улице Сен-Дени была сооружена под синим балдахином с лилиями фонтан, колонны которого были украшены гербами самых знатных сеньоров Франции. Фонтан окружали прекрасные молодые девушки, нарядные, в красивых шапках из золотой парчи. Они пели и предлагали в серебряных кубках ипакрас и сладкие ликёры, струившиеся из фонтана.

Дальше, перед монастырём Троицы, был устроен большой помост, на котором изображалась крепость. Рядом виднелись король Саладин и его сарацины; а с другой стороны — король Ричард Львиное Сердце с его рыцарями, несущими свои щиты такими, какими они были у них в крестовом походе. Король Франции был изображён там на троне в окружении двенадцати пэров его королевства, каждый со своим гербом. Король Ричард почтительно приблизился к нему, попросил разрешения пойти сразиться с королём Саладином; и тогда увидели представление прекрасной битвы.

У вторых ворот Сен-Дени, которые позже были снесены по приказу Франциска I, было ещё одно небо, более богатое, чем первое, с Отцом, Сыном и Святым Духом. Певчие мальчики, одетые ангелами, пели, и вдруг, когда королева проезжала, двое из них механически спустились и возложили на её голову золотую корону, распевая:

Благородная дама из лилий,

Будьте королевой рая

Франции, этой прекрасной страны.

Мы возвращаемся в рай.

Вся улица Сен-Дени была покрыта и задрапирована камлотными тканями, шёлковыми материями и прекрасными гобеленами, изображавшими персонажей различных историй.

У Шатле был устроен парк, засаженный деревьями, где резвились зайцы, кролики и птицы; в этом парке был замок с башнями, каждый зубец которых охранял воин. На террасе находилось королевское ложе правосудия, где восседала святая Анна. Тогда из леса вышел большой белый олень, который мотал головой и вращал глазами; это должно было напомнить о девизе короля. Орёл и лев двинулись, чтобы атаковать оленя, но он взял меч правосудия на ложе, чтобы защититься, и двенадцать девушек с мечами в руках также пришли его защищать. Механизмы всех этих животных были, по словам каждого, весьма искусно сделаны.

Большой мост Нотр-Дам был покрыт и задрапирован ещё великолепнее, чем улица Сен-Дени. Когда королева оказалась посредине, некий генуэзец, очень ловкий человек, внезапно спустился с высоты башен Нотр-Дама, балансируя по натянутой верёвке и неся два зажжённых факела. Наконец кортеж прибыл к церкви Нотр-Дам. Епископ Парижский со всем своим клиром пришёл встречать королеву; герцоги Бургундский, Беррийский, Туренский и Бурбонский помогли ей сойти с носилок. Её также короновали ими, и после того как она сделала великолепные приношения церкви, её отвели во дворец при свете более пятисот факелов.

Утром в день этой церемонии король сказал своему камергеру сиру де Савуази: «Прошу тебя, возьми доброго коня, я сяду позади тебя. Мы оденемся так, чтобы нас не узнали, и пойдём посмотреть на прибытие моей жены». Савуази не хотел этого делать, но король был так настроен, что пришлось уступить. Он отправился сквозь толпу и получил от приставов хорошие удары палкой за то, что пытался подойти к кортежу слишком близко. Вечером он рассказывал об этом забавные истории королеве и дамам.

На следующий день во дворце на мраморном столе был дан великолепный банкет. Король был в королевских одеяниях, с алым мантием, подбитым горностаем, и в короне на голове. Королева также была в великолепном наряде. За их столом сидели епископы Нуайона и Лангра, архиепископ Руанский, король Армении [49], который в то время был во Франции, герцогини Бургундская, Беррийская и Туренская, графиня Неверская, мадемуазель де Бар, мадам де Куси, мадемуазель д'Аркур и мадам де ла Тремуйль. Толпа народа, наблюдавшая за этим пиршеством, была так велика, что от жары королева и мадам де Куси упали в обморок.

В качестве интермедии во дворе дворца был устроен замок, изображавший город Трою. Его защищали король Приам, его сын Гектор и троянские принцы в полном вооружении, несущие свои гербы на своих знамёнах; и его атаковали греческие цари, гербы которых также были изображены. Вечером в отеле Сен-Поль, где обычно жил король, состоялся большой бал. На следующий день город Париж пришёл предложить великолепные подарки королеве и герцогине Туренской. Празднества завершились турниром, где король предстал во главе тридцати рыцарей, первых в королевстве, которых он избрал рыцарями Золотого Солнца. Он сам появился на ристалище и завоевал приз за турнир [50].

С англичанами только что было заключено перемирие на три года; король оказался незанятым; он любил движение и новизну и легко позволил убедить себя тем из своего совета, особенно сиром де ла Ривьер, который прибыл из Лангедока, посетить эту провинцию и часть своего королевства. Становилось настоятельным навести порядок в ужасных поборах герцога Беррийского. Жалобы поступали со всех сторон. Монах ордена святого Бернара мужественно приехал из Тулузы, чтобы рассказать королевскому совету, как обстоят дела вдали от его глаз. Говорили, что более сорока тысяч семей уже покинули страну, чтобы поселиться в Арагоне или в Прованском королевстве [51]. Папа из Авиньона давно очень желал видеть короля и обсудить средства объединить всё христианство под одним понтификом. Наконец, королю хотелось познакомиться со знаменитым графом Фуа, который слыл самым мудрым, учтивым, богатым, одновременно бережливым и великолепным принцем своего времени. Достигнув уже старости, он всегда ставился в пример принцам и рыцарям, так умел он внушать страх и уважение [52]. Он также был большим другом учёных людей и особенно тех, кто сочинял романы, песни и поэзию. Помимо управления своим государством, в чём он был искуснее и упорядоченнее всех сеньоров, его любимым занятием была охота, а под вечер — беседа с клириками, рассказы о всех новостях христианского мира и чтение книг. Он и сам их сочинял. Он недавно послал герцогу Бургундскому прекрасный Трактат об охоте, украшенный миниатюрами и переписанный самым красивым почерком [53].

Король одновременно решил проложить свой путь через Бургундию и навестить в Дижоне герцога, своего дядю. Это был великий повод для празднества и великолепия. Герцог не был человеком, чтобы пренебречь этим. Он немедленно начал приготовления. Ограда монахов Сент-Этьена была подготовлена для турниров. Стены снесли, деревья срубили, заплатив монастырю пятьсот франков в качестве возмещения ущерба; вокруг ристалища возвели помосты и трибуны. Герцог закупил огромное количество красного и белого бархата и атласа, чтобы одеть всех своих рыцарей, и золотой и серебряной парчи для мантий дам. Король выехал из Парижа около Михайлова дня 1389 года. Герцог выехал ему навстречу до Шатийона-на-Сене со своим сыном графом Неверским и всей своей свитой. 7 февраля 1390 года король совершил въезд в Дижон. Герцог Туренский, герцог Бурбонский, сеньор де Куси были в этом торжественном путешествии. Герцог и герцогиня сделали всем им, а также королю, роскошные подарки лошадьми, драгоценностями, золотыми изделиями и драгоценными камнями. Пребывание в Дижоне длилось более недели; всё это время были лишь танцы, пиры, концерты, турниры и всевозможные увеселения. Рыцари со всех владений Бургундии, Савойи и соседних стран прибыли принять участие в этих празднествах [54]; а дамы и девицы старались понравиться молодому королю, его брату герцогу Туренскому, который был самым любезным принцем, и сиру де Куси, образцу всякого рыцарства [55].

Затем король направился в Лион, чтобы отправиться в Авиньон; однако сначала он остановился в Вильнёве, по другую сторону Роны, на французской земле. Вскоре прибыл герцог Бургундский, поспешивший последовать за своим племянником и севший на корабль в Лионе на Роне. Герцог Беррийский уже прибыл. Визит к папе был торжественным. Он принял с большой дружбой короля и его дядей; у него были на то веские причины, ибо Франция была единственным из великих христианских королевств, поддерживавшим папу из Авиньона. Помимо индульгенций, он предоставил королю, принцам и даже сиру де Куси право назначения на многие бенефиции; это не слишком нравилось духовенству и не соответствовало его правам; это было, напротив, милостью для бедных студентов, которые стали учёными и искусными и могли надеяться быть избранными королём. Тут же появился пример того влияния, которое учёные люди имели при совете. Ферри Кассенель, доктор Парижского университета и недавно ставший епископом Осера, был назначен архиепископом Реймса. Его самой прекрасной славой был великий спор, который он только что вёл против доминиканцев. Он добился осуждения папой одного из их докторов за утверждение, что Святая Дева родилась с первородным грехом. Раздоры на этот счёт были столь сильны, что университет запретил доминиканцам преподавание.

Молодой король Сицилийский также был в Авиньоне со своей матерью; папа его короновал. Это стало ещё одним поводом для ликований. Другие сеньоры, как, например, граф Савойский и граф Женевский, приехали повидать короля. Несмотря на то что были у папы и среди кардиналов, нельзя было отказываться от увеселений. Каждый день танцевали, пели, развлекались с дамами и девицами Авиньона [56].

Когда король собрался уезжать и вступать в Лангедок, его дяди рассчитывали последовать за ним; для них это всё ещё было великим огорчением — не быть ни при чём в управлении; но он попрощался с ними и сказал им, что на этот раз в их услугах не нуждается. И действительно, во время своего пребывания в Вильнёве он узнал поближе, в каком плачевном состоянии оказалась прекрасная и богатая страна Лангедок. Королю говорили: «Ах! Государь, герцог Анжуйский, а затем герцог Беррийский разорили и опустошили этот край. В этой местности, и вплоть до Нима и Монпелье, ещё есть какое-то богатство. Там ведётся торговля, и жители обогащаются по суше и по морю. Но чем дальше вы будете продвигаться, тем больше нищеты найдёте; в сенешальствах Каркассона и Тулузы не осталось ничего из того, что могло попасть в руки этих двух герцогов. Они ничего там не оставили; вы увидите людей столь бедными, что те, кто в прошлом считались богатыми, не имеют средств обрабатывать свои виноградники или пахать свои земли. Это были пять или шесть талей в год; одна ещё не была уплачена, как начиналась другая. Это был то десятый, то четверть, и до трети, а иногда и всё. В конце концов, ваши дяди-сеньоры собрали добрых три миллиона золота от Вильнёва до Тулузы. После отъезда герцога Анжуйского герцог Беррийский нашёл страну ещё довольно изобильной, ибо тот брал только с тех, кто мог платить. Но этот — самый жадный из людей. Не важно, как деньги к нему приходят, лишь бы они у него были. Поэтому он никого не пощадил… И на что он употребил эти финансы? Так же дурно, как это делали столько сеньоров прошлого и настоящего» [57]. Все эти речи тронули короля; он хотел свершить правосудие, и его совет весьма к тому склонял. Сначала он поручил архиепископу Реймсскому и сеньорам де Шеврёз и д'Этутвиль провести расследование о поборах, разоривших Лангедок. Тогда-то прелат почти внезапно умер. Каждый думал, что он был отравлен. Одни считали, что это из-за опасений его рвения в порученной ему миссии; более же обычно смерть приписывали доминиканцам, столь сильную ненависть питали они к нему [58].

Король имел твёрдое намерение облегчить участь этих несчастных провинций, и именно поэтому он не хотел, чтобы его советники были стеснены и напуганы присутствием принцев. Герцог Бургундский не стал показывать свою досаду перед королём; но когда он остался с герцогом Беррийским, он сказал ему: «Ну что ж! Вот король, который поедет осматривать Лангедок, чтобы провести расследование о тех, кто им управлял. Вот он, который будет вести переговоры с графом Фуа, самым гордым сеньором из всех, и который никогда не считался ни с одним королём христианского мира. Он берёт с собой в качестве всего совета лишь Ла Ривьера, Ле Мерсье, Монтегю и Ле Бега де Виллена. Что вы скажете на это, брат мой?» — «Король, наш племянник, молод, — ответил герцог Беррийский, — и он берёт советниками совсем новых людей; если он будет им верить, его обманут, и это плохо кончится, вы увидите. А пока нам приходится это терпеть. Придёт время, когда мы заставим раскаяться всех — и этих советников, и самого короля. Ей-богу! Пусть они делают, что хотят: мы вернёмся в наши владения. Мы от этого не менее двух величайших в королевстве, и пока мы вместе, никто не может ничего сделать против нас».

Герцог Беррийский вернулся, таким образом, в свой апанаж Оверни, а герцог Бургундский — в Дижон, где возобновил заботу о некоторых делах, которые он начал до поездки короля. Самым важным была покупка графства Шароле, фьефа, зависевшего от герцогства Бургундского и принадлежавшего Бернару, графу д'Арманьяку. Это владение было обширным, и его обладание должно было значительно увеличить богатство и могущество Герцога. Продажа была совершена за шестьдесят тысяч золотых франков, и герцог Альбрехт Баварский согласился, чтобы половина приданого герцогини Остреванской, оставшаяся депонированной в сокровищнице собора Парижской Богоматери в Камбре, была употреблена на эту цель и под этот залог. Штатам вновь пришлось озаботиться средствами выплаты долгов Герцога. Поскольку он заключил их вне герцогства, и Штаты не считали, что они относятся к интересам Бургундии, было оговорено, что большая часть субсидии будет выплачена напрямую кредиторам герцогства.

Примерно в это время один из самых могущественных сеньоров Бургундии, Жан де Шалон, убивший одного из сержантов Герцога, был по его приказу схвачен в Конфлане близ Парижа. Герцог велел арестовать его Гийомом де ла Тремуйлем, Филиппом де Баром и несколькими другими его рыцарями, которые отвезли его в тюрьму в замок Лилль. Оттуда его перевели в Бургундию, и герцогиня, согласно письмам Герцога, находившегося во Фландрии, дважды созывала большой совет, составленный из рыцарей, церковнослужителей и бальи главных городов и территорий Бургундии. Проводилось следствие по поводу этого убийства и некоторых других обвинений, выдвинутых против Жана де Шалона. В результате этого следствия шателену Жюньи было приказано выдать исполнителей преступления, укрывшихся в этом замке, сеньором которого был сир де Шалон. Этот шателен отказался, утверждая, что Жюнья — прямой фьеф Империи.

Однако главные сеньоры Бургундии ходатайствовали за Жана де Шалона и выступали поручителями за него. Герцог Беррийский присоединился к ним. С другой стороны, прокурор герцога Бургундского требовал правосудия и добивался суда над виновным. Герцог, затрудняясь, велел принести ему документы начатого процесса; принимая во внимание долгую службу дома Шалон, он заменил уголовное наказание гражданским: что в те времена было весьма в обычае, особенно когда принцам нужны были деньги. Поэтому он конфисковал часть имущества Жана де Шалона и приказал снести и сровнять с землёй барьеры и ворота оставленных ему замков. Виновному также было предписано основать на месте убийства часовню, бенефиций от которой поступал бы в распоряжение Герцога.

В то же время герцог Бургундский добился от короля, чтобы в случае смерти его супруги управление владениями, происходившими от неё, перешло бы к нему, исключая его детей [59].

Через несколько месяцев после возвращения короля из поездки по Лангедоку генуэзцы прислали к нему посольство, чтобы молить о помощи его и французских рыцарей против сарацинов африканского побережья, чьи корабли постоянно беспокоили торговлю на берегах Италии. Они даже часто совершали набеги на сушу и опустошали её. Острова Корсика, Сардиния, Майорка, Эльба, Монтекристо, Пьяноса постоянно подвергались их разорению; и вся торговля христиан в Средиземном море не могла более вестись в безопасности. Генуэзцы, видя, что Франция и Англия находятся в мире на три года, подумали, что достойным предприятием для рыцарей двух наций было бы прийти наказать дерзость этих неверных. Они предлагали предоставить свои корабли для переправы и снабжать продовольствием и припасами всякого рода. Это предложение было встречено с большим рвением рыцарями и оруженосцами, искавшими случая прославиться. Герцог Туренский хотел быть во главе этого крестового похода; не было ничего столь рыцарственного и столь авантюрного, как этот молодой принц. Он был покровителем и как бы главой всех молодых дворян; он помышлял, как и они, лишь о том, чтобы найти случай стяжать славу и пронести далеко честь Франции.

Но дяди короля и его совет не захотели на это согласиться, находя, что такое путешествие не подобает первому принцу королевской семьи. Выбрали герцога Бурбонского, и он получил от короля милость идти таким образом по стопам доброго короля святого Людовика. Самые благородные рыцари королевства добивались чести сопровождать его. Он имел под своим началом даже графа Херефорда, сына герцога Ланкастерского, который впоследствии стал королём Англии. Сир де Куси, адмирал де Вьенн, сир Ги де ла Тремуйль, мессир Филипп де Бар, сир д'Аркур, граф д'Э поспешили, как добрые и истинные христиане, отправиться сражаться с сарацинами. Они также искали отвлечься от двора [60]; они видели там зарождение стольких раздоров и столь много мало почтенных вещей, что это было великим отвращением для верных слуг короля. Сир де ла Ривьер, сир де Новиан, коннетабль управляли всем. Народ был разорён налогами, на которые никто не видел употребления; разве что многие люди обогащались и производились самые безумные расходы. Герцога Беррийского отстранили от управления Лангедоком. Его фаворит Бетизак, все поборы и грабежи которого он узаконил, был сожжён как еретик; таков был способ, который избрали, чтобы процесс не казался направленным против самого герцога Беррийского; ибо этот принц узаконил все хищения Бетизака и извлекал из них пользу [61]. Он лишь искал случая отомстить за столько обид, которые он приписывал прежде всего коннетаблю. С другой стороны, между герцогом Туренским и герцогом Бургундским начинала зарождаться большая ревность. Брат короля, сколь бы богатым он ни стал из-за приданого в миллион, которое принесла ему мадам Валентина, и несмотря на прекрасные владения, которые он приобрёл, не мог не завидовать этой великой власти, этим богатствам, этому великолепию своего дяди, которые делали его величайшим в королевстве. Герцог Бургундский сожалел, что более не стоит во главе совета. Он справедливо приписывал эту немилость влиянию герцога Туренского и его супруги, которая умела очень нравиться королю [62].

Во время африканской войны произошло ещё одно обстоятельство, повредившее влиянию герцога Бургундского. Король Англии, наслышанный о всех великолепиях французского двора и особенно о том прекрасном празднестве, данном по случаю въезда королевы, о котором столько говорили, также захотел отличиться каким-нибудь большим увеселением. Он объявил турнир и послал герольдов возвестить о нём во Франции, в Германии, во Фландрии, в Шотландии. Когда весть об этом дошла до Эно, Гильом, граф Остреванский, зять герцога Бургундского, молодой, щедрый и быстрый в решениях, вознамерился отправиться показать себя на этом празднестве и повидать Англию. Сначала он поговорил об этом со своим отцом. «Мой дорогой сын, — сказал ему граф Альбрехт, — вам нечего делать в Англии. Вы женились на дочери герцога Бургундского, а ваша сестра вышла замуж за его сына. Мы соединены и союзны с королевским домом Франции, не нужно искать других дружб и других союзов». Молодой граф настаивал: «Вы — ваш собственный господин, — добавил его отец, — делайте, что хотите; но для блага мира лучше туда не ездить» [63]. Граф Остреванский отправился; он с большим блеском появился на этом турнире и завоевал приз, который был присуждён дамами. Король и королева Англии оказали ему самый великий приём и, чтобы почтить его ещё более, предложили ему орден Подвязки. После некоторых колебаний он принял его и сильно ошибся. Все французские рыцари, приехавшие на празднества, начали говорить, что, принимая цвета и девиз короля Англии, он хорошо показывает, что у него не французское сердце; что это безумие с его стороны так признавать дружбу, которую ему оказывали король Франции и герцог Туренский, и что он скоро в этом раскается. Добавляли, что тот, кто получал ленту Подвязки, приносил присягу королю Англии никогда не вести войну против него; что это значило стать его человеком; и много других речей, не имевших большой истины. Однако, когда король узнал об этом, он подумал то же самое и сильно разгневался. «Пусть теперь приходит, — говорил он, — просить меня дать его брату епископство Камбре! Все эти люди из Эно надменны и полны гордыни; они всегда любили Англию больше, чем Францию. Я хочу, чтобы он пришёл принести мне оммаж за своё графство Остреван, или же я присоединю его к королевству». Королевский совет был того же мнения, и герцог Бургундский, несмотря на огорчение, которое он испытывал, не мог этому воспротивиться. Граф Остреванский, получая такие суровые письма и приказы от короля Франции, хорошо видел, что оказался в затруднительном положении. Никто не мог уладить это дело, кроме герцога Бургундского. Уже говорили о том, чтобы вести войну в Эно. Коннетабль и сир де Куси, возвращавшийся из крестового похода, были склонны к этому мнению; но сир де Новиан и сир де ла Ривьер проявляли больше мудрости. Граф Остреванский последовал совету своего тестя: он приехал в Париж принести оммаж за графство Эно и таким образом примирился с Францией [64].

Между тем крестовый поход длился недолго; после осады Туниса договорились с сарацинами; они выплатили крупную сумму и обещали более не тревожить торговлю христиан. Поскольку болезни и жара каждый день уносили много воинов, удовольствовались этой небольшой выгодой. Это предприятие вновь пробудило у короля и герцога Туренского вкус к войне с неверными и к прославлению христианской веры. «Если бы мы могли, — говорил король, — иметь хороший и долгий мир с англичанами, если бы мы восстановили единство в Церкви, мы исполнили бы обет нашего деда короля Жана и его отца Филиппа, которые оба приняли крест и обещали отправиться в Святую Землю». Видя нетерпение короля употребить свою юность на какую-нибудь войну, ему посоветовали подумать сначала о восстановлении мира в римской церкви. Сир де ла Ривьер и также, как говорили, сир де ла Тремуйль, большие друзья папы Климента, использовали своё влияние, чтобы убедить короля и герцога перейти в Италию, чтобы силой оружия изгнать папу Урбана. Они представляли, что это предприятие славно и легко. Снова пришёл отшельник, желавший говорить с королём и приказывать ему от имени Бога положить конец расколу; но того король не принял лично [65].