История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 4

В Мелене завязалась новая и довольно искренняя дружба между герцогом Гьеннским и его кузеном герцогом Орлеанским. В самом деле, не было принца более любезного, более совершенного. Напротив, герцог Иоанн, до тех пор обладавший полным доверием дофина, был властным и полным грубости. Герцог Орлеанский поместил при этом дворе двух своих самых преданных слуг, Жака де Ла Ривьера и другого дворянина из окрестностей Дрё, простого оруженосца, которого звали Пти-Мениль[17]. Герцог Гьеннский также приблизил к своей особе и вернул к должности камергера сира де Монтегю, возвратив ему всё его конфискованное имущество[18]. В то же время он открыто заявил, что осуждение, вынесенное против великого магистра, всегда было ему крайне неприятно, что это был приговор, вынесенный в ненадлежащей форме, слишком поспешный и имевший мотивом ненависть и абсолютную волю более, чем справедливость и разум. Прево Парижа было приказано торжественно отправиться за телом Монтегю на виселицу Монфокон и за его головой, которую всё еще можно было видеть выставленной на рынке на пике. Его останки были погребены в церкви целестинцев, которую он воздвиг в Маркусси. Позже две его дочери, овдовев, вышли замуж за двух принцев из дома Бурбонов[19].

Но вскоре герцог Орлеанский был вынужден удалиться; англичане, которых он призвал во Францию, требовали своей платы. Они прошли через Нормандию и Мэн, производя там тысячи опустошений, и теперь собирались вступить в Орлеанское герцогство; в то же время другая английская армия входила через Кале и графство Булонь. Решили противопоставить им силу. Приказы были разосланы людям с оружием Франции собраться в Мелене, людям с оружием Бургундии — быть в Монтеро. Оттуда предполагалось двигаться через Шартр. Королевская казна не давала никаких средств для выплаты англичанам. Союзные принцы истощили все свои финансы. В этой нужде канцлер обратился к городу Парижу. Ему ответили в один голос, что те, кто призвал англичан, пусть те и платят. Этот ответ был слишком справедлив, чтобы настаивать далее. Герцог Орлеанский получил разрешение взимать чрезвычайную подать в своих владениях, затем отправился договариваться с герцогом Кларенсом. Он отвез ему те небольшие деньги, которые смог добыть вместе со своими союзниками, заложив украшения и раки с мощами из церквей; он отдал в заложники для уплаты остального своего брата герцога Ангулемского и четырех рыцарей. Англичане затем продолжили свой путь к Бордо в достаточно стройном порядке, объявляя, что скоро снова войдут во Францию, чтобы вести там войну от имени своего короля.

29 сентября дофин совершил свой торжественный въезд в Париж, имея рядом с собой герцога Бургундского и графа де Верту. Король и королева также вернулись туда. Несколько дней спустя герцог Беррийский также вернулся, с большим отвращением и злобой к парижанам, в свой прекрасный отель де Нель, который они разграбили. Народ радовался, видя снова всех этих принцев; он оказывал радушный прием даже тем, кто был из партии арманьяков, и проникался к ним доверием. Но мясники и люди из ополчения смотрели на этот мир как на предательство и подозревали у всех этих сеньоров дурные намерения против общественного блага[20]. Один из слуг герцога Беррийского хотел убить жителя Парижа, городу было позволено нести дозор днем и ночью, и всем, кроме горожан, было запрещено ходить с оружием в ночное время[21].

В пышности королевского въезда заметили, что никто не был более роскошен в своих экипажах, чем сир Лурден де Салиньи, камергер герцога Бургундского, и были весьма удивлены, когда на следующий день он был схвачен по приказу своего господина и отправлен во Фландрию. Не знали ничего определенного о преступлении, которое ему вменялось. Одни говорили, что сир де Жаквиль, рыцарь из области Бос, недавно снискавший расположение герцога Иоанна и сменивший в его доверии парижского прево, раскрыл ему заговор против его жизни, составленный вдовой великого магистра Монтегю, главным орудием которого должен был стать сир де Салиньи. Другие говорили, что он был арестован по доносу герцога Бурбонского.

Герцог Лотарингский приехал в Париж под защиту герцога Бургундского, чтобы уладить там неприятное дело, навлекшее на него его неосторожность. Он утверждал, что сеньория Нёфшато зависит не от короля, а от империи. Ему был предъявлен исполнительный лист с требованием принести присягу верности своему законному сеньору. Не только судебные приставы были посажены в тюрьму, но и гербовый щит Франции, который они прикрепили к стенам города в знак сюзеренитета, был сорван и протащен по грязи. Герцог был вызван в Парламент, не явился туда и был заочно осужден как виновный в оскорблении величества; он был изгнан, а его владения объявлены конфискованными[22]. Как только Парламент узнал, что герцог Лотарингский в Париже, он приказал прокурору и адвокатам короля отправиться ко двору и требовать от короля, чтобы он свершил правосудие над герцогом Лотарингским и выдал его Парламенту. Люди короля прибыли как раз в тот момент, когда герцог Иоанн представлял королю герцога Лотарингского. Канцлер спросил их, чего они хотят. Тогда магистр Жювеналь, королевский адвокат, опустился на колени и изложил свою просьбу. «Жювеналь, — сказал герцог Бургундский, — так не поступают. — Монсеньор, — возразил королевский адвокат, — надлежит делать то, что приказал суд Парламента, и я требую, чтобы те, кто добр и верен, пошли с нами; те же, кто не таков, пусть переходят на сторону герцога Лотарингского». Тогда сам герцог Бургундский отпустил герцога Лотарингского, которого держал за рукав, и тот вынужден был смиренно просить прощения у короля, который отменил его приговор. Герцог Бургундский недостаточно любил благо королевства, чтобы быть благодарным доброму и верному слуге короля за такое исполнение долга, он затаил злобу на магистра Жювеналя.

Помимо несчастий и беспорядка в королевстве, которые необходимо было срочно исправлять, было очевидно, что война с англичанами вот-вот возобновится. Сиры де Элли и де Рамбюр, коннетабль, король Сицилии находились в Гиени, Пикардии и Анжу, чтобы противостоять их атакам; но у них было слишком мало сил для сопротивления. Королевский совет в столь печальных обстоятельствах решил собрать депутатов трех сословий королевства. Были отправлены нарочные в города с приказом прислать своих депутатов к королю. Они прибыли в Париж в течение января, и 30-го они были собраны в присутствии короля в его отеле Сен-Поль вместе с университетом и городским корпусом; присутствовали герцоги Гьеннский, Бургундский, Бурбонский, граф де Верту. Герцог Орлеанский все еще отсутствовал, а герцог Беррийский был тяжело болен. Множество сеньоров и прелатов также были созваны и входили в собрание.

Сир д'Оллеэн, канцлер Гьеннский, изложил причину этого собрания; он обрисовал бедствия королевства, настоятельно подчеркнул примирение принцев, представил его как нерушимое, говорил о необходимости объединить все усилия против общего врага и закончил вопросом о средствах для ведения войны, которая предвещалась столь грозной. «Король дает вам шесть дней на размышление, — добавил он, — по истечении этого срока вы вернетесь, чтобы сообщить ему, каковы ваши чувства и какой помощи он может ожидать от вас для своей славы и спокойствия своего народа».

В назначенный день депутаты вернулись: депутаты провинций Реймса и Руана взяли слово по очереди, изложили бедственное положение народа, весьма восхваляли принцев за прекращение столь прискорбной войны; но просили короля сжалиться над своими бедными подданными и быть уверенным, что они не в состоянии нести бремя ни малейшего нового налога. На следующий день аббат Сен-Жан говорил от имени духовенства еще более сильно; он не побоялся напасть на злоупотребления сборщиков и получателей, и еще более — на распределителей королевских финансов; он сказал, что нужно забрать у людей, которые грабили народ и королевскую казну, средства для содержания армий и ведения войны.

Два дня спустя университет и город Париж выступили перед королем; он дал им аудиенцию в клуатра, окружавшем двор его отеля Сен-Поль, где он имел обыкновение прогуливаться; ибо не было зала, достаточно большого для столь многочисленного собрания. Парламент отказался присоединиться к университету, который его к этому приглашал. «Не подобает, — ответил он, — суду, учрежденному для отправления правосудия именем короля, выступать в роли истца, требующего его. Впрочем, Парламент всегда готов всякий раз, когда королю будет угодно выбрать некоторых из его членов для занятия делами королевства. Университет и городской корпус сумеют не сделать ничего, чего не следовало бы делать»[23].

Магистр Бенуа Жантьен, монах из Сен-Дени и знаменитый доктор теологии, был оратором. Сначала он говорил о мире, заключенном в Осере, и сказал, что король особенно обязан его сохранять; что никакая милость, никакое звание, сколь бы высоким оно ни было, не должно освобождать от сурового наказания того, кто осмелится в будущем нарушить столь счастливый и спасительный мир. Темой его речи было: Imperavit ventis et mari, et facta est tranquillitas magna[24]. Он исходил из этих слов, чтобы приписать бури в государстве ветру честолюбия и ветру мятежа. Он ярко описал бедствия, порожденные честолюбием. Все узнали в этом герцога Бургундского, и многие в собрании возроптали. Затем он перешел к дурному управлению финансами, к множеству должностей, их жалованью и пенсиям, к алчности придворных, наконец, к тому беспорядку, который не оставлял королю средств содержать свой двор или ремонтировать свои замки, когда они разрушались. «Сир, — сказал он в заключение, — вы простите меня, если я осмелюсь сказать, что все ваши подданные полагают, что вы несколько отступаете от мудрого и благоразумного поведения доброго короля Карла, вашего отца, счастливой памяти. Университет, ваша дочь, и ваши добрые и верные горожане этого города испытывают от этого великую скорбь и заклинают вас не держать руку всегда открытой для назойливых просьб людей вашего дома, ваших советов и капитанов ваших крепостей; они злоупотребляют вашей щедростью; кроме того, мы советуем вам вернуть королевские деньги, которые были у вас украдены мошенничеством сборщиков».

Депутаты Сана и Буржа говорили в том же духе. Король выслушал все эти увещевания благосклонно, велел канцлеру ответить, что примет их во внимание, и собрание было распущено.

Этого было недостаточно, чтобы удовлетворить недовольный и склонный к мятежу народ, или даже людей здравомыслящих и доброй воли. Университет и город нашли, что речь магистра Жантьена, так сильно шокировавшая придворных сеньоров, не отвечала общественному намерению; и что вместо того, чтобы довольствоваться туманными и общими жалобами, нужно было назвать тех, кто извлекал выгоду из злоупотреблений и увековечивал их. Чтобы исправить эту трусость, — ибо именно так называли поведение магистра Жантьена, — поручили магистру Эсташу де Павильи из ордена кармелитов составить длинную записку и попросили у короля новой аудиенции для ее прочтения. Она была предоставлена, и ректор университета велел прочитать вслух тетрадь, содержавшую примерно следующее:

«Наивысочайший и превосходнейший принц, наш верховный сеньор и отец, вот статьи, которые составила ваша смиреннейшая и преданнейшая дочь, Парижский университет, ваши смиреннейшие и послушнейшие подданные купеческий прево, эшевены и горожане вашего доброго города Парижа, чтобы дать вам совет, утешение и помощь, как вы того просили, ради пользы, чести и блага вас самих и общественного дела вашего королевства».

Первая статья касалась мира между принцами. Короля просили заставить их принести клятву соблюдать его в его собственные руки. Жаловались на то, что он остается без исполнения, так как англичане находятся в королевстве и отряды все еще рыщут по различным провинциям, опустошая их; особенно удивлялись, что граф д'Арманьяк не разоружился и совершенно не считается с Осерским миром.

«Во-вторых, университет и город, принимая во внимание, что для чести вашего королевства, а также для продолжения и сохранения вашей сеньории и господства крайне необходимо изложить вам недостатки, которые есть в вашем королевстве, скажут вам о финансах вашего домена. Они должны распределяться на четыре различные цели: милостыня; расходы на вас, королеву и герцога Гьеннского; жалованье вашим слугам и ремонт ваших отелей, замков и владений; наконец, остаток, который, как в старину, должен откладываться в королевскую казну.

Между тем очевидно, что ваши финансы не употребляются на вышеупомянутые вещи. Что касается милостыни, часто можно видеть бедных монахов и монахинь, как из аббатств, так и из больниц, тратящих свое собственное достояние, чтобы попытаться добиться правосудия. Их церкви разрушаются, и божественная служба перестает в них совершаться в ущерб душам ваших предшественников и на совести вашей.

Что касается расходов на вас и герцога Гьеннского, доказано, что на это берется четыреста пятьдесят тысяч франков как из домена, так и из других источников. В прошлые времена это стоило только девяносто четыре тысячи франков, и тем не менее ваши предшественники содержали прекрасный двор; торговцы и другие люди получали плату за свои товары; но теперь они ее не получают. И часто случается, что служба вашего отеля прерывается, как это было видно в прошлый четверг в отеле королевы. Равным образом, на ее отель раньше брали только тридцать шесть тысяч франков, сегодня же это сто четыре тысячи франков, не считая доходов с ее собственных владений и вспомоществований, которые она там взимает. Также есть беспорядок в должности вашего казначея, равно как и в вашей конюшне, предмете больших расходов, где делается много такого, что не оборачивается вашей честью и выгодой.

Что касается жалованья служителям вашего отеля, они сильно жалуются на людей вашей денежной палаты. Часто они не могут узнать новостей о своем жалованье и живут, таким образом, в стеснении и бедности, не имея возможности появляться подле вас так прилично, как подобало бы. Однако есть другие, которым платят очень хорошо».

«Ваши здания, отели, замки, мельницы, печи, ваши дамбы, мосты, порты, паромы, переправы не ремонтируются и приходят в разрушение и запустение.

«Что касается сберегательной казны вашего домена, в настоящее время в ней нет ни денье, хотя в прошлые времена, при короле Филиппе, короле Иоанне, короле Карле, там всегда находились большие суммы.

«Всё это — вина чиновников, поставленных управлять вышеупомянутыми расходами. Раймон Рагье, магистр вашей денежной палаты, является главным управляющим и казначеем дома королевы. Он вел себя в этой должности так, что сделал большие приобретения и постройки, как можно видеть и в полях, и в городе. Шабо Пупар, ваш казначей, и Гийом Бюде, магистр ваших гарнизонов, также нажили ренты и владения и имеют ныне крупное и обширное состояние; они ведут большой дом; у них есть лошади, они ежедневно возводят замки и строения. Они не могли бы всего этого сделать на жалованье от своей должности, ни на богатства, которые имели, когда вступали в нее.

«Что касается финансов государственного домена, вот уже тридцать лет и более, как ими плохо управляют и как они пожираются многочисленными чиновниками, не для блага вас и вашего королевства, но ради их личной выгоды; по этому пункту университет и ваши подданные излагают вам следующее: во-первых, у вас чрезмерное число казначеев; в этих должностях столько выгоды, что множество людей стремятся в них попасть, так что нет года, чтобы их не меняли, не возвращали, не удаляли, в зависимости от того, у кого есть влияние в королевстве. Бог ведает, почему они так охотно в них вступают, как не ради кусков и краж, которые они там совершают; ибо если казначей не извлекает от вас четырех или пяти тысяч франков в год, ему кажется, что это ничто. Раньше их было двое; теперь их четверо или пятеро, а бывало и до семи. Они не заботятся о том, чтобы оплачивать необходимые вещи, ни о том, чтобы соблюдать приносимые ими клятвы, но о том, чтобы оплачивать крупные и чрезмерные подношения, которые они должны делать тем, кто их туда продвинул; и всё это берется из казны. Все финансы прошли через их руки, и они приобрели, как известно, высокие и бесчисленные владения. Теперешние казначеи, Андре Жиффар, Бюро Даммартен, Ренье де Болиньи, Никола Бонне и Ги Буше, бесполезны и повинны в этом дурном управлении, особенно Андре Жиффар. Он потерял всё, что нажил его отец. Тем не менее, по протекции парижского прево, чьим кузеном он является через жену, он был сделан казначеем и там так набил карманы деньгами, что теперь он весь в рубинах, сапфирах, драгоценных камнях, великолепных одеждах и лошадях; он ведет удивительный образ жизни, и у него дома только и видишь, что серебряные блюда, миски, чаши и кубки.

«Раньше для ведения в суде финансовых дел был только один советник-клирик; сегодня их четверо, с большими доходами.

«Что касается вспомоществований, ими управляют чиновники, называемые генералами вспомоществований, через распоряжение которых проходит весь продукт вспомоществований, взимаемых на войну, составляющий в обычные годы двенадцать тысяч франков. Эти генералы ведут себя не лучше ваших казначеев. Им тоже нужно платить друзьям, которые их туда пристроили; и за два года они зарабатывают, без сомнения, девять или десять тысяч франков, не говоря уже о дарах, которые они себе обеспечивают, — дарах, которые они иногда взимают от имени сеньоров, без ведома последних, как удалось обнаружить, когда хотели провести реформу.

«Существует еще одна должность — это сберегательная казна. На вспомоществованиях взимают сто или сто двадцать тысяч франков для помещения в эту кассу, у которой два ключа, один из которых должны носить вы. Эти деньги должны служить для неотложных нужд ваших и вашего королевства; Антуан Дезессар, который ею управляет, так ими распорядился, что там не осталось ни креста, ни решки. Этот Антуан Дезессар был также хранителем ваших драгоценностей и ваших ливрей; он закупал то, что вам нужно для вашего тела; чем он, говорят, весьма плохо распоряжался.

«Была создана еще одна должность — хранителя сундуков, которую занимает Морис де Рёйи. Он получает ежедневно десять золотых экю монетой, чтобы вы тратили их по своему удовольствию; но у вас нет из них ни денье, он раздал их по своей прихоти. Когда вам срочно нужны финансы для вашей войны или ваших важных дел, денег не находят. Тогда идут к купцам, которые продают деньги и нажили их ростовщичеством и грабежом; им отдают в залог ваши драгоценности и вашу посуду; посредством ростовщичества и обмена вы платите пятнадцать тысяч франков за то, чтобы получить десять, что ясно показывает, что ваши служители участвуют в таких делах и делят барыши. Так же происходит и у других сеньоров вашей семьи, не исключая никого. Другая практика генералов ваших финансов — это отстранять от должности сборщиков, когда они имеют на руках пять или шесть тысяч франков аванса; тогда они назначают другого, который получает всё, что подлежит взысканию; затем первого восстанавливают, требуя с него изрядную сумму, и он снова занимает свою должность, не для вас, а чтобы возместить себе то, что ему причиталось. Вот как они перекидывают один год на другой и заставляют вас пить ваше вино как незрелый виноград. Вы так стеснены в деньгах, что часто, когда нужно отправить посольство, не находят средств отправить даже простого каноника; посольство не отправляется или прибывает слишком поздно, к вашему великому ущербу.

«Кроме домена и вспомоществований, за последние два-три года взимались тальи, десятины, полдесятины, налоги, мальтоты, сборы по результатам реформы и различные другие способы получения финансов. Этим занимался парижский прево. Он велел называть себя верховным распорядителем финансов и генеральным управляющим. Он, а также другие ваши высшие сановники, владели также большим числом должностей, затем продавали их и получали за них деньги, которые клали себе в карман, в ущерб вам и общественному делу, помещая на вышеупомянутые должности бесполезных и невежественных людей. Так, парижский прево некоторое время занимал должность генерального управляющего и магистра вод и лесов. Он уступил ее сеньору д'Иври и получил за это шесть тысяч франков. Кроме парижского превотства, у него есть капитанство в Шербуре, которое приносит ему шесть тысяч франков, и в Немуре — две тысячи франков.

«Этот прево и другие управляющие вашими финансами имеют еще один способ наносить вам ущерб: это давать сборщикам, хранителям соляных амбаров, их клеркам, их служителям дары, которые они регулярно получают каждый год как ренту, сверх их обычного жалованья; так что когда какой-нибудь молодой человек поступает на службу к генеральному сборщику или хранителю соляного амбара, хотя он низкого звания и малых знаний, вскоре он богатеет, ведет большой дом и покупает, за ваш счет, должности и наследства. В то же время задерживается выплата жалованья честным людям, рыцарям, советникам и другим. Часто с них требуют расписки, подписанные вчистую, и используют их во зло. Велика жалость слышать жалобы этих рыцарей на то, как им платят. Теперь стало общим правилом, что люди с оружием живут за счет страны, не получая своего жалованья. Университет также полагает, что, вообще, всевозможные чиновники ведут слишком большой образ жизни и опасается, что Бог наконец разгневается на проистекающие от этого бедствия.

«Что касается вашего великого совета, в нем не соблюдается должный порядок; туда принимают на легких условиях. Однако туда следовало бы допускать только честных людей, мудрых клириков или рыцарей, получающих жалованье или пенсию от вас, а не от какого-либо другого сеньора; следящих за вашими интересами, вашей честью и честью вашего королевства. Часто случается, из-за множества присутствующих, что прошения, которые вам подаются, и ваши дела остаются без движения. Послы, как иностранные, так и из королевства, остаются без ответа. Когда там принимается хорошее решение, что иногда случается, нужно, чтобы оно не задерживалось с исполнением и чтобы оно не было впоследствии отменено в день, когда в совете присутствует мало людей, как это уже бывало. Это большое неудобство — такая медлительность в ведении дел. Слышно, как сеньоры жалуются, что ваш совет не дает им никакого ответа, даже когда речь идет о благе вашего королевства; есть и такие, которые говорят, что если не навести порядок, им волей-неволей придется заключить мир с вашими врагами; этим вы подвергаетесь опасности потерять многих из ваших добрых вассалов.

«Переходя к правосудию вашего королевства, ваша Парламентская курия, которая является верховным судом в вашем королевстве, управляется не так, как было заведено. Раньше туда назначали высоких и превосходных клириков, достойных честных людей зрелого возраста, сведущих в праве и правосудии. Такова была слава правосудия, отправлявшегося в этом суде, без снисхождения к кому бы то ни было, что не только христиане, но даже сарацины приходили туда просить суда. За последнее время, по блату, по родству, по дружбе, по просьбе, туда были назначены молодые люди, не знающие судебного дела и недостойные столь благородной и превосходной должности; авторитет и слава этого суда оттого сильно умалились. Там также заседают вместе сыновья и отцы, братья, дяди и племянники, свойственники, и из этого могут проистекать большие неудобства. Говорят также, что дела многих бедных людей там как бы погребены и они не могут добиться правосудия.

«Что касается Счетной палаты, там накопились всевозможные неудобства; хотя недавно назначили новых магистров, не похоже, чтобы дело пошло лучше. Среди этих новых — Александр Бурсье, который был генеральным сборщиком вспомоществований и до сих пор не закрыл свои счета; так что тот, кто сам подлежит реформированию, поставлен реформировать других.

«Относительно генералов правосудия, уполномоченных выносить решения по делам о вспомоществованиях, заметим, что при покойном короле Карле их был только один или два, а теперь их семеро, каждый из которых имеет сто франков жалованья и писца, не говоря уже о клерках и сержантах, все с большим жалованьем и получающие подарки.

«Кто захотел бы говорить о магистрах прошений королевского отеля, Бог ведает, что бы он сказал! В прошлые времена туда назначали старых и опытных людей, знающих обычаи королевства; они умели отвечать на все прошения и просьбы и подписывать те, которые следовало, после чего они направлялись в канцелярию. Ныне эти молодые люди, ничего не знающие, не могут вести дела, иначе как по воле канцлера; отсюда следует, что вынуждены, для их замещения, назначать чрезвычайных чиновников, которым хорошо платят.