История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 5

Не было никакой возможности пытаться штурмовать столь хорошо защищенный город: это было бы предприятием безрассудным и бесполезным; король Англии всегда этому противился. Осада длилась уже некоторое время, когда прибыл герцог Роже Баварский, приведя с собой многочисленное подкрепление к бургундской армии. Он начал удивляться, что не дают приступа; король Генрих с терпением и мягкостью изъяснил ему, что это неподходящее дело, но не мог преодолеть его самонадеянности. Герцог Бургундский, который также уставал от благоразумия англичан, был только рад попытать эту атаку; король предоставил им действовать, сказав лишь, что когда приступ будет даваться с той стороны, где находится он, он и его англичане исполнят свой долг. Оба герцога велели готовить лестницы и все необходимое; это не было сделано столь скрытно, чтобы Барбазан того не заметил. Он дал бургундцам подойти до края рва; они уже начинали спускаться в него и приставлять свои лестницы, трубя в трубы и крича: «На приступ!» Стену защищало лишь около пятидесяти лучников и горожане, готовые скатывать большие камни и лить на осаждающих кипящую воду или жир. Атака началась, и многие уже добирались до верха стены, несмотря на камни и на все то, что осажденные дождем обрушивали на них, когда внезапно трубы города звонко зазвучали, и гарнизон, вдруг выскочив через потерну в ров, обрушился на бургундцев и немцев. Им пришлось в большой спешке карабкаться из рва, возвращаясь в свой лагерь, под стрелами, которые поражали их в спину; многие были убиты или ранены, и предприятие обернулось, таким образом, к их посрамлению. Англичане были не недовольны этой неудачей и уроком, полученным их самонадеянными союзниками. Впрочем, король Генрих говорил, что, если они и не достигли успеха, то вели себя доблестно и что на войне ошибки, в которых проявляют мужество, стоят успехов.

Видя, что осажденные обороняются столь хорошо и не желают идти ни на какие переговоры, хотя съестные припасы были уже скудны в городе, англичане начали рыть подкопы [30]. Люди из гарнизона подозревали это и тщательно прислушивались, не раздается ли в подвалах какого-либо глухого подземного шума. Однажды Луи Жювенель дез Юрсен, доблестный оруженосец, сын генерального адвоката, разобрал, как ему показалось, что вражеский подкоп приближается к посту, ему вверенному; он взял свой топор и побежал к месту, где слышался шум. Барбазан повстречал его, когда он бежал туда: «Луи, куда ты?» — сказал он ему. И, когда узнал, в чем дело: «Брат, ты еще не знаешь хорошо, что значит сражаться в подкопе; вели мне обрубить рукоять твоего топора; подкопы часто узки и извилисты; там надобны короткие палки, чтобы биться врукопашную». Они спустились в подвал и послали за рабочими, чтобы вести встречный подкоп. Продвигались в ту сторону, откуда слышался шум, стараясь всегда ставить крепкий заслон впереди себя. Наконец оба подкопа встретились; рабочие отошли, и воины обеих сторон порешили, из любопытства к приключению, устроить несколько доблестных поединков в этом подземном и темном месте. Первым, кто бился там со стороны французов, был Луи Жювенель, которого Барбазан посвятил в рыцари. Можно было ранить, но нельзя было захватить друг друга, ибо между бойцами была преграда высотой в половину человеческого роста. При факелах и светильниках проходил этот поединок. И те и другие получали от него великое удовольствие; в течение нескольких дней совершались там прекрасные ратные подвиги. Многие рыцари были посвящены по этому случаю. Король Англии и герцог Бургундский сами пожелали там преломить копья. С сиром де Барбазаном бился король, сперва не давая себя узнать; но, как только рыцарь узнал, кто его противник, он почтительно отступил. Эти бои были своего рода турниром и праздником, так что вначале, когда осаждающие слышали колокольный звон города, они думали, что там радуются какой-то подоспевшей помощи; но они узнали, что это праздновали те поединки. Все проходило с великой учтивостью, и король Англии охотно воздавал похвалы доблести рыцарей Дофина.

Этот принц ничего так не желал, как прийти к ним на помощь; он разослал уполномоченных во все земли своего повиновения, чтобы собрать воинов. Собрали около пятнадцати тысяч человек, и они выступили в поход. Но когда они прибыли в Блезуа, стало известно, что англичане и бургундцы столь многочисленны и их лагеря столь хорошо укреплены, что нечего было и пытаться что-либо против них предпринять.

Барбазан и его люди не пали духом. Они питались кониной; хлеба не хватало; болезни опустошали гарнизон; однако он не желал слушать никаких предложений. Король Генрих велел привести в лагерь короля Франции, чтобы его присутствие сильнее подействовало на осажденных; они ответили, что охотно откроют ворота ему, но отнюдь не смертельным врагам королевства. Что поддерживало их стойкость, так это то, что и осаждающие страдали жестоко. Эпидемия уносила у них много народу; воинам не платили жалованья; нужда царила у них, как и в Париже и во всей этой стране, столь давно опустошаемой. Все лошади дохли.

К тому же англичане и бургундцы с каждым днем все хуже ладили между собой; у них беспрестанно бывали ссоры. В Сансе, после взятия города, возник великий спор из-за постоя, и дело едва не дошло до драки. Что более всего оскорбляло французов, так это малое уважение, оказываемое их королю, и то жалкое положение, в котором его держали: окруженного малым числом слуг и посредственно одетого, тогда как король Англии имел двор более пышный, чем когда-либо. Повадки его были также более надменны, чем то подобало во Франции, где дворяне и прочие не привыкли, чтобы их государи обращались с ними столь грубо [31].

Однажды маршал де Лиль-Адан, который начальствовал в Жуаньи, прибыл в лагерь по каким-то военным делам; он явился к королю Генриху, отвесил ему почтительный поклон и начал излагать причину своего приезда. Король, которому, без сомнения, показалось, что маршал предстал перед ним без достаточной церемонности, сказал ему насмешливым тоном: «Лиль-Адан, разве это одеяние маршала Франции?» Тот, не смутившись и глядя на короля, возразил: «Сир, я велел сшить это платье серовато-белым, чтобы прибыть сюда водой, на судах по реке Сене. — Как! — живо сказал король, — вы смотрите в лицо государю, говоря с ним! — Сир, — возразил Лиль-Адан, — во Франции таков обычай, что когда человек говорит с другим, какого бы звания и могущества тот ни был, он считается дурным и бесчестным человеком, если не осмеливается смотреть ему в лицо. — Это не наш обычай», — прервал король. И было ясно, что он сильно невзлюбил сира де Лиль-Адана; дальнейшее показало это еще лучше.

То, что произошло с принцем Оранским, было еще серьезнее: он вел подкрепления к армии. Король Англии захотел потребовать от него клятву, установленную миром в Труа. «Я прибыл сюда, — сказал он, — служить монсеньору Бургундскому; но что до принесения клятвы старинному и смертельному врагу королевства Франции, — этого я не сделаю никогда». Он уехал бы обратно, если бы не настояния герцога Бургундского.

Сир де Люксембург также привел новые подкрепления королю Англии и Герцогу, которые в них сильно нуждались, настолько поредела их армия. Несчастные осажденные, видя издалека знамена, приближающиеся к городу, вообразили, что Дофин наконец шлет им помощь [32]. С высоты своих стен они издали радостные крики, говоря англичанам, чтобы те седлали коней и уезжали; но когда они заметили свою ошибку, они спустились обратно в город печальные, понурив головы и упав духом. Вскоре после этого прибыло также парижское ополчение под началом Ле Гуа и Сен-Йона [33]. Гарнизон, истощенный пятимесячной осадой, не замедлил сдаться. Осажденным воинам была дарована жизнь, за исключением тех, кто, будучи подозреваем в соучастии в убийстве герцога Бургундского, должен был быть предан суду; на прочих было наложено условие представить поручительство, что они не будут вооружаться против короля Англии; буржуа и прочие оставались во власти победителя, равно как и шотландцы или англичане, находившиеся в гарнизоне; наконец, двенадцать заложников были взяты из числа военачальников и шесть из числа буржуа; сир де Бурбон, сир де Барбазан, сир Жювенель были потребованы в заложники.

Этот договор получил истолкование вероломное и недостойное столь доблестного государя, как король Англии. Кроме заложников, пять или шесть сотен человек из гарнизона были задержаны и отправлены в тюрьмы Парижа, и на их жалобы отвечали, что им сохранена жизнь, как и было обещано. Шотландцы были повешены; различные лица из города и два монаха из аббатства Жуарр были обезглавлены [34].

Когда герцог Бургундский пожаловался, что один гасконский дворянин, подданный и слуга короля Англии, за деньги дал бежать Раймону де Луару, обвинявшемуся в соучастии в смерти герцога Жана, король Генрих приказал отрубить голову этому дворянину. Герцог не требовал такой строгости и умолял о помиловании; герцог Кларенс также ходатайствовал перед братом; все было тщетно: он не внял ни жалости, ни привязанности, которую всегда выказывал к своему слуге, — столь велика была его суровость.

Восемнадцатого ноября Мелён сдался. Пробыв некоторое время в Корбейе, короли совершили свой въезд в Париж. Уже ранее герцог Бургундский передал англичанам Бастилию, Лувр, Нельский отель, Венсен; первым употреблением, которое король Англии сделал из своей власти, было отнять у графа де Сен-Поля должность первого капитана Парижа и передать ее своему брату, герцогу Кларенсу. Город продолжал страдать от ужасной нищеты; хлеб с каждым днем становился реже и дороже; нужно было вставать ночью, чтобы идти толпиться у дверей булочников, и все же хлеба не хватало на всех [35]. Богачи, которые могли сверх платы за хлеб заплатить за пинту или полпинты вина булочным подмастерьям, одни только и получали хлеб. Видно было, как бедные малые дети тащатся по улицам, плача и крича: «Я умираю с голоду». Они падали на навозные кучи, где их находили мертвыми от истощения и холода; ибо дрова стали также крайне редки, и это было не из меньших страданий.

Именно это плачевное состояние города внушило бедному народу великое усердие в праздновании въезда короля Англии; люди так страдали, что надеялись, будто всякая перемена принесет какое-нибудь облегчение; ничем не дорожили, чтобы угодить господам, чье сердце хотели смягчить, дабы они сжалились над столь великой нуждой. Оба короля въехали через ворота Сен-Дени под приветственные клики народа, кричавшего «Ноэль». Богачи облачились в красное платье в честь англичан; священники устраивали процессии, выходили перед своими церквами, поднося реликвии для целования обоим королям, с пением: «Te Deum laudamus» или «Benedictus qui venit». Вдоль всей улицы Каландр был воздвигнут большой помост, где представляли мистерию Страстей Господних в том виде, как она была изображена в виде рельефов вокруг хора собора Нотр-Дам. Именно в эту церковь направились сначала оба короля и принцы, проехав через Париж. Они ехали верхом один подле другого, король Франции справа. Позади них следовали, с одной стороны, герцоги Кларенс и Бедфорд; с другой — герцог Бургундский и его слуги, одетые в черное. Возблагодарив Бога и сотворив молитвы, король Франции возвратился в свой отель Сен-Поль, король Англии — в Лувр, герцог Бургундский — в отель Артуа. На следующий день обе королевы также совершили свой торжественный въезд. Это возвращение короля, это стечение французских и английских сеньоров не имели иного действия, кроме как еще более увеличить дороговизну съестных припасов и голод в Париже; с каждым днем город обезлюживался. Добрые жители основывали госпитали в разных кварталах, чтобы призревать несчастных сирот, умиравших от голода. Зима была очень холодной; волки приходили на кладбища и даже на улицы пожирать мертвые тела, которые они находили в изобилии.

Король Англии тотчас велел собрать депутатов трех Штатов королевства; они поклялись соблюдать договор в Труа на святых Евангелиях, и великие сеньоры вручили королю Генриху свое изъявление покорности и клятву, скрепленные их печатями [36]. Бедствия и затруднения королевства также были изложены Штатам; у них попросили средств на войну, им сказали, о чем надлежит позаботиться, приглашая их о том поразмыслить [37].

Среди всего ущерба, понесенного общественным делом, одним из величайших было обесценивание монет [38]. Марка золота, которая в царствование Карла V стоила 63 ливра 17 су 6 денье, составляла теперь 171 ливр 13 су. Марка серебра была повышена с 5 ливров 16 су до 28 ливров. Оттого все товары стали весьма дороги. Торговля пришла в расстройство. Должники и откупщики расплачивались к великому ущербу своих кредиторов и владельцев. Против этого беспорядка раздавался всеобщий вопль.

Штаты ответили, что они готовы исполнить то, что будет угодно королю и что прикажет его совет. Косвенные налоги и габель были восстановлены, как король Англии уже сделал в Руане. Что касается монет, король объявил, что он повелит чеканить добрую и полновесную монету как золотую, так и серебряную, и что, дабы иметь из чего ее чеканить, он повелевает, с соизволения людей трех Штатов, собрать в добрых городах королевства со всех, какого бы звания они ни были, налог в марках серебра. Марки эти должны были быть сданы на монетный двор, и каждый получил бы затем по 7 ливров за каждую марку серебра, которая была у него взята в долг. Между тем, по пробе этой новой монеты, марка должна была бы стоить 8 ливров. То был, следовательно, тяжкий налог. Против него много роптали. Университет явился с ремонстрациями от имени людей церкви и потребовал своих изъятий. Король Англии ответил им с грубостью, и когда они хотели возражать, он заставил их замолчать. Пришлось подчиниться, ибо этот король отправил бы их в тюрьму. Надобно было повиноваться с покорностью; иначе человека сочли бы арманьяком и подвергли бы великой опасности.

Однако королевские приказы о перечеканке монеты не могли быть исполнены. Так как Дофин сохранил слабую монету и даже еще более ее обесценил, все звонкие деньги уходили в его земли; но зато там и платили за вещи гораздо дороже.

Как только герцог Бургундский вступил в Париж, он занялся, наконец, добиваясь правосудия за смерть своего отца, как к тому давно побуждала его герцогиня-мать. 23 декабря король, заседая в торжественном судебном присутствии в отеле Сен-Поль, в своей судебной палате Парламента, в присутствии депутатов Штатов, имея короля Англии подле себя как регента, — герцог Бургундский в траурном одеянии, сопровождаемый герцогами Кларенсом и Бедфордом, прелатами и сеньорами своего совета, выступил вперед и сел на скамью по другую сторону залы. Мессир Никола Ролен, его адвокат, испросил у обоих королей позволения говорить; затем от имени Герцога и герцогини, его матери, он изложил обстоятельства убийства, совершенного над особой Жана, герцога Бургундского, Карлом, именующим себя дофином Вьеннским, виконтом де Нарбонном, сиром де Барбазаном, Таннеги дю Шателем, Гийомом ле Бутелье, Жаном Луве, Робером де Луаром, Оливье Лейе и прочими сообщниками, и потребовал, чтобы их возили в течение трех праздничных дней по парижским перекресткам на позорной телеге, с непокрытой головой, держа в руке свечу, громогласно возглашая, что они злобно, предательски, проклятым образом, из зависти и без разумной причины убили герцога Бургундского; чтобы они повторили те же слова в Монтеро, на месте преступления; чтобы они построили там церковь и учредили в ней двенадцать каноников, шесть капелланов и шесть клириков, равно как в Париже, в Риме, в Генте, в Дижоне, в Сантьяго-де-Компостела и в Иерусалиме, повелев высечь крупными буквами на камне портала причину сего учреждения [39].

Мэтр Пьер де Мариньи, адвокат короля, также выступил с уголовными заключениями против обвиняемых. Кроме того, мэтр Жан Ларше, доктор богословия и представитель Парижского Университета, говорил еще с большей силой, увещевал обоих королей внять требованиям герцога Бургундского и свершить над ним правосудие; затем, как лицо духовное, он выступил с заключениями только по гражданской части.

Наконец, канцлер от имени короля объявил, что виновные в этом проклятом преступлении совершили преступление в оскорблении величества, подлежат наказанию лично и имущественно, что они неспособны и недостойны всякого наследования, достоинств, почестей и преимуществ, каковы бы они ни были, сверх кар, которые законы предписывают против совершителей преступлений оскорбления величества и их потомства; сверх того, что сказанные преступники подпали под кары, означенные в мирном и союзном договоре, подписанном в Понсо; что все их люди, вассалы, подданные и слуги, нынешние и будущие, разрешены и освобождены от всякой присяги верности, от всякого обещания или обязательства службы по отношению к ним и их преемникам.

Это объявление короля не было приговором; это было то, что называли судебными грамотами; они завершались приказом судебным и королевским чиновникам приступить, каждому в своей юрисдикции, против сказанных виновных чрезвычайным порядком, если потребуется, и свершить правосудие над сторонами.

В силу этих грамот Парламент начал судопроизводство. 3 января 1421 года, по требованию генерального прокурора, был вызван в трехдневный срок, под страхом изгнания, при трубных звуках, на мраморный стол мессир Карл Валуа, дофин Вьеннский, по делу об убийстве, совершенном над особой Жана, герцога Бургундского. По соблюдении всех формальностей, принятых в правосудии, он был по приговору изобличен в деяниях, ему вменяемых, и как таковой изгнан и навечно исключен из королевства и объявлен недостойным наследовать все владения, настоящие и будущие. Этот приговор, который все добрые и верные французы находили несправедливым, ничтожным и безрассудным, мало тронул Дофина; он апеллировал к острию своего меча и дал обет нести свою апелляцию как во Францию, так и в Англию или во владения герцога Бургундского [40].

В то же время владычество англичан становилось суровым и тягостным; король Генрих начинал всем править по своей единственной воле; он ставил собственных слуг на все должности, не считаясь с теми, кого король, герцог Жан или герцог Филипп на них назначили. Герцог Эксетер, его дядя, стал капитаном Парижа; граф Хантингтон начальствовал в Венсене, сир д'Амфревиль — в Мелёне. Он вел в Лувре веселую жизнь и большие траты, тогда как бедный старый король Франции оставался одиноким в своем отеле Сен-Поль, покинутый всеми, так что в день Рождества, когда прежде его столь торжественно окружали, его навестили лишь старые слуги и несколько буржуа, хранивших ему верную приязнь [41].

Герцог Бургундский также имел повод жаловаться на короля Англии таким образом, который сильно затрагивал его сердце. Среди пленных из гарнизона Мелёна, которых обвиняли в участии в убийстве герцога Жана, самым значительным был сир де Барбазан. Герцогиня Маргарита велела своему совету в Дижоне составить, на основе всех собранных свидетельских показаний, вопросные статьи, по которым этот рыцарь должен был быть допрошен [42]. Король Англии не позволил предать его суду. Уверяли, что сир де Барбазан, сославшись на права побратима по оружию, которые, согласно правилам рыцарства, он приобрел, сражаясь один на один с королем в подкопах Мелёна, — этот государь принял сие честное обязательство и решил спасти храброго Барбазана [43]. Он отправил его в заточение в Шато-Гайяр, но выдал правосудию бастарда Таннеги де Кемереля и Жана Готье, которые были четвертованы по приговору Парламента [44].

Уже в январе король Генрих покинул Париж, чтобы возвратиться в Англию с мадам Екатериной, а Герцог снова отправился во Фландрию, задав перед тем прекрасные празднества и ристалища городу Парижу, дабы выказать ему всю свою приязнь.

Во время путешествия, которое он совершал по своим добрым городам, он проявил наследственную склонность Бургундского дома к великолепию и пышной обстановке. Он выказывал еще больше роскоши, чем его отец или дед. Когда он совершал въезд в города, он приказывал нести перед собой обнаженный меч и появлялся окруженный всеми чиновниками своего дома. Сеньоры не преминули составить ему благородную и блестящую свиту. Богатые буржуа Фландрии, которые жили мирно и свободно, в то время как Франция и Англия были несчастны и опустошены войной, купцы, обогатившиеся во все возраставшей торговле, выказывали свою признательность своему государю, устраивая для него прекраснейшие праздники. Герцог Филипп, какова бы ни была его любовь к державной пышности, был мягок и приветлив со всеми и всегда с удовольствием возвращался к этим фламандцам, среди которых он провел счастливую юность. Повсюду только и были что ристалища и турниры; особенно великолепные состоялись в Брюсселе у его племянника герцога Брабантского. Герцог приказал изготовить двадцать четыре одеяния алого цвета, усыпанных золотым шитьем, для рыцарей, которые должны были сражаться с ним. Его слуги и пажи были также расшиты самыми блестящими вышивками, изображавшими огниво для высекания огня, которое тогда называли фузилем, с его девизом.

Сам он был одет самым изящным образом; его котта д'арм и плащ были украшены сорока локтями серебряной ленты в узлах и розетках; но ничто не было так прекрасно, как плюмаж его шлема: султан состоял из двадцати одного пера цапли; нашлемник — из двадцати четырех страусовых перьев; сзади развевалось семнадцать павлиньих перьев.

В то время как герцог Бургундский предавался таким образом благородным развлечениям в своем Фландрском владении, а король Англии также выказывал все великолепие своего королевства при короновании мадам Екатерины, приверженцы Дофина с каждым днем вновь обретали почву во Франции. Они захватили врасплох Вильнёв-ле-Руа; гарнизоны Компьеня, Пьерфона, Шато-Тьерри выходили в поле и опустошали Валуа, Бовези, Вермандуа и вплоть до Камбрези. Бастард де Ворю, один из начальников, командовавших в Мо, доходил до самых ворот Парижа и своей жестокостью сеял ужас по всей округе [45].

Но самые большие силы Дофина находились в Перше и в Анжу под началом маршала де Ла Файета и графа Бьюкена, который привел ему шотландцев. Накануне Пасхи герцог Кларенс напал на них близ Боже. Столько побед вселило уверенность в англичан. Герцог Кларенс, который давно уже был мучим сожалением, что не оказался при Азенкуре, считал, что не сможет атаковать достаточно быстро. Не дожидаясь лучников, он перешел с тяжелой конницей реку, отделявшую его от французов; те обрушились на него прежде, чем граф Солсбери подвел главные силы. Бой был жаркий. С самого начала схватка стала кровавой. Сир Шарль ле Бутелье вскоре захватил герцога Кларенса и сделал его своим пленником, надеясь обменять на герцога Орлеанского; англичане силились его освободить; в этой схватке граф Бьюкен добрался до принца и убил его собственноручно, в то время как сир ле Бутелье пал, пронзенный ударами, на тело своего пленника; лорд Рос, Жильбер д'Амфревиль также погибли; граф Сомерсет, граф Саффолк были взяты в плен. Когда, наконец, граф Солсбери и бастард Кларенс прибыли на помощь, цвет английского рыцарства уже пал на поле битвы или был уведен в плен.

Эта прекрасная победа подняла мужество французов. К тому же королевство не могло привыкнуть к грубому и тираническому правлению своих старинных врагов [46]. Многие из французских сеньоров, которые долго держали сторону Бургундии, обратились против него. Уже несколько лет мессир Жак д'Аркур, называя себя союзником и другом Герцога, вел упорную войну с англичанами; он даже посадил в тюрьму графа д'Аркура, своего родственника, за то, что тот был им благоприятен; наконец, он полностью перешел на сторону Дофина. Он удерживал сильный замок Кротуа в Пикардии, на берегу моря, и оттуда совершал набеги на суше и на море. На границах Пикардии находились также два самых доблестных и искусных рыцаря Дофина: Потон де Сентрай и Виньоль, прозванный Ла Гир. Вместе с ними сеньор де Рамбюр, Луи де Гокур и множество других доблестных дворян из Вимё и Понтье начали сражаться с англичанами.

В Париже народ был недоволен; голод и болезни продолжали уносить бесконечное множество людей; указы о монетах беспрестанно менялись, и никто не знал, сколько ему должны и сколько он должен; налог на марки серебра взимался, а между тем полновесная монета, которую обещали, не чеканилась [47].

Англичане нашли усердного и ревностного слугу в Филиппе де Морвилье, первом председателе Парламента; за малейший ропот он приказывал прокалывать язык тем, на кого ему доносили. Дабы бороться с дороговизной припасов, была установлена такса, которая еще увеличила скудость, ибо ни один купец не хотел больше ничего привозить. Первый председатель приказывал ставить к позорному столбу, возить в позорных телегах или телесно наказывать тех, кто нарушал эту таксу. Было также запрещено золотых дел мастерам торговать золотом и серебром; менялы были обязаны сообразовываться с правилами о монете; никогда не видели такой жестокой тирании в Париже.