Геометрия чувств

6 глава.

— Тём, ты едешь? — поворачиваюсь к Громову, прерывая их битву, всем видом показывая, что разговор с Тимофеем для меня окончен.

Артём медленно, будто нехотя, отрывает взгляд от Тима. В его глазах еще плещется остаточная стальная волна, но, когда он поворачивается ко мне, она тает, сменяясь теплым, безоблачным спокойствием. Уголки его губ ползут вверх, вырисовывая ту самую, знакомую до боли улыбку — ту, что всегда была моим личным противоядиемот всех бед.

— Еду, Фисташка, еду, — произносит он и, развернувшись, мы уходим.

Садимся в машину. Дверь захлопывается с глухим, изолирующим звуком, отсекая тот мир, где остались боль, недосказанности и взгляд Тима, полный ярости. Артём поворачивает ключ зажигания, и мотор оживает с ровным, утробным урчанием — этот звук почему-то всегда успокаивал меня. Он плавно трогается с места, и универ с парковкой начинают уплывать за стеклом, словно кадры из чужого кино.

— Куда поедем? — интересуюсь я у Громова, глядя, как солнечные зайчики пляшут на торпедо.

Артём поворачивает голову, и в его глазах — озорные искорки.

— Хочешь, чтобы ветер выдул из головы всю дурь? — спрашивает он. — Поехали на набережную. Помнишь, как в десятом классе я учил тебя на роликах кататься?

Сердце неожиданно ёкает от этого воспоминания. Я тогда дважды упала ему на руки, а он делал вид, что чуть не рухнул вместе со мной, просто чтобы я не смущалась.

— Да-а-а!

Через двадцать минут мы уже стоим на залитой солнцем набережной. Артём достает из багажника две пары роликов — мои старые, с розовыми полосками, и свои, профессиональные.

— Ты что, их все эти годы хранил? — не веря своим глазам, касаюсь пальцами знакомых ребристых колёс.

— Ага, — хрипит он, затягивая шнурки на моих коньках так же бережно, как тогда, в мои школьные годы. — Знал же, что пригодятся.

Когда Артём поднимает голову, наши взгляды встречаются, и в его глазах я читаю то же, что и несколько лет назад: «Я не дам тебе упасть. Никогда».

Первый толчок — и вот я уже лечу вдоль реки, чувствуя, как ветер срывает с губ горький привкус сегодняшнего утра. Артём легко догоняет меня, двигаясь с грацией большого хищника.

— Не забыла, как тормозить? — кричит он мне на ходу, и его голос тонет в шуме ветра.

— Забыла! — честно кричу в ответ, и мы оба смеемся, как сумасшедшие. — Кажется, я помню, только как падать.

Он ловит меня за руку, и его сильная ладонь становится моим якорем.

— Тогда просто держись за меня, Фисташка.

И я держусь. Летим вдвоём, обгоняя прохожих и голубей. С каждым толчком, с каждым взмахом руки я чувствую, как тяжелый камень на душе становится всё меньше и легче. Вот он, тот самый ветер свободы, что может сдуть любую боль. Нужно лишь найти того, кто подарит тебе эти крылья.

В этот момент на пути возникает стайка голубей. Я издаю писк и совершаю замысловатый маневр, больше похожий на танец балерины после трёх стаканов шампанского. Артём ловко хватает меня за талию, не давая исполнить лебединое озеро на асфальте.

— Так, это уже даже не «почти упала», это «сотворение современного искусства», — смеётся он, продолжая поддерживать меня.

— Молчи! — фыркаю я, но сама не могу сдержать улыбку. — Просто я добавляю элементу неожиданности!

— Элементу чего? — он приподнимает бровь, пока мы медленно катимся дальше, и его рука по-прежнему лежит у меня на талии.

— Совершенства! — вызывающе заявляю я, наконец находя равновесие.

Мы продолжаем кататься, и с каждым метром мои движения становятся увереннее. Ветер треплет волосы, смывая остатки грусти, а смех Артёма звучит как лучшая музыка.

Уставшие и запыхавшиеся, мы останавливаемся у разноцветного киоска, который словно сошел со страниц детской книжки. Его сине-белые полосы выгорели на солнце, но от этого он кажется еще уютнее. В воздухе витает сладковатый запах вафельных стаканчиков, смешанный с ароматом свежемолотого кофе из соседнего кафе.

Артём вытирает лоб тыльной стороной ладони, его волосы взъерошены, а на щеках играет здоровый румянец.

— Кажется, я вспомнил все мышцы, о которых успел забыть, — хрипит Тёма, но глаза смеются. — Твои трюки на роликах того стоили.

Я показываю ему язык и подъезжаю к окошку, за которым выстроились ряды ярких металлических контейнеров с мороженым. Фисташковое манит нежным зеленым оттенком, клубничное переливается розовым перламутром, а шоколадное выглядит как темный бархат.

— Мне вот это, это и вот то! — тычу пальцем в три разных контейнера, чувствуя себя снова семнадцатилетней девочкой.

Продавщица с теплой улыбкой наполняет мой стаканчик, и он превращается в радугу из кремово-белого, шоколадно-коричневого и малинового. Артём заказывает себе классическое эскимо в шоколадной глазури, и когда он откусывает первый кусок, хруст разносится по всей набережной.

Мы находим свободную скамейку с видом на реку. Садимся так близко, что наши плечи соприкасаются. Первая ложка моего мороженого тает во рту, холодная и невероятно сладкая. Я закрываю глаза от наслаждения, и весь сегодняшний день — утренний кошмар, напряжение в университете, гневные взгляды Тима — отступает, растворяясь в этой прохладной сладости.

— Ну как, твоя радуга в стаканчике оправдала ожидания? — голос Артёма звучит тихо и спокойно, сливаясь с шепотом города.

Поднимаю на него глаза, чувствуя, как по губам расплывается счастливая улыбка.

— Пока на твердую пятерку. А твое эскимо не кажется тебе слишком простым выбором для человека, только что исполнившего цирковой номер на роликах?

Тёма тихо смеется, аккуратно откусывая шоколадную глазурь.

— Я предпочитаю постоянство в действительно важных вещах. В отличие от некоторых ценителей вкусового разнообразия.

— Это называется многогранностью натуры! — возражаю я, старательно смешивая в стаканчике ванильный, шоколадный и клубничный шарики. — А ты... ты просто боишься выходить за рамки привычного.

Артём внезапно наклоняется ко мне ближе. Пространство между нами исчезает, остается лишь сантиметр воздуха, наполненный сладким ожиданием.

— Ты очень заблуждаешься, — произносит он так тихо, что я чувствую эти слова, скорее, кожей, чем слышу ушами. — Когда я нахожу что-то по-настоящему ценное... другие вкусы меня не интересуют.

Ложка замирает в моих пальцах. Воздух становится густым и сладким, как растопленная карамель.

— Тём... — мой голос звучит как легкий выдох.

Его пальцы осторожно отводят прядь волос с моего лица.

— У тебя... здесь, — он медленно, будто растягивая момент, стирает подушечкой большого пальца каплю малинового сиропа с уголка моих губ. — Готово.

— Спасибо, — шепчу я, — что привез меня сюда.

— Я буду всегда радовать тебя, — его глаза становятся темнее, серьезнее. — Всегда.

Артём не отодвигается. Его колено касается моего, а рука лежит на спинке скамейки за моей спиной. Я опускаю взгляд на его губы, затем снова встречаюсь с его глазами. И понимаю: это уже не та безопасная территория дружбы, где мы жили все эти годы. Это что-то новое. Хрупкое, пугающее и бесконечно желанное.

— Мороженое тает, — замечает Тёма, с усмешкой на губах.

Но его глаза говорят о другом. В них понимание. Громов видит мою растерянность, чувствует напряжение, висящее между нами, и, как всегда, дает мне пространство. Отводит взгляд к реке, позволяя мне собраться с мыслями.

Встряхиваю головой, пытаясь отогнать наваждение. Нельзя так смотреть на друга детства. Это правило было нерушимым, как закон всемирного тяготения. Мы знаем друг друга всю жизнь: он помнит мои кривые зубы в брекетах, а я — его первые жалкие усики. Мы плакали друг у друга на плече из-за плохих оценок, проваленных экзаменов и первых сердечных ран. Он был моей безопасной гаванью, моим братом по оружию в битве под названием «жизнь». А то, что шевелится сейчас где-то глубоко внутри — теплое, щемящее и пугающе новое — это предательство. Предательство нашей дружбы, нашего прошлого. Это неправильно.

Но разве правильно то, что делает Тим? Разве правильно — лгать, предавать, а потом являться с оправданиями и требовать прощения? На фоне его токсичных игр молчаливая верность Артёма кажется не просто «правильной». Она кажется единственно возможной отдушиной в этом море лжи.

Нужно рассказать Тёме о разговоре с Тимом. Хоть Громов и не лезет с расспросами, не давит — я вижу, как ему нелегко дается эта тактичность, как он сжимает кулаки, когда речь заходит о Ковалёве. Я хочу поделиться сама. Не потому, что должна, а потому что доверяю.

Собираюсь с духом, глотаю комок в горле и поворачиваюсь к нему. Артём уже смотрит на меня, доев свое эскимо. Его поза расслаблена, но взгляд собранный, готовый слушать.

— Тём, — начинаю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. — После того как мы разошлись утром... Тим затащил меня в пустую аудиторию.

Я вижу, как мгновенно меняется его лицо. Никакой улыбки. Легкая, почти невидимая рябь пробегает по скулам, челюсть сжимается. Он не перебивает, но молчание становится плотным, тяжелым.

И я рассказываю об оправдании Тимофея. Об истории Светы и том, как ее кто-то шантажирует. Слова выходят рвано, путано, и сама слышу, как в голосе проскальзывают нотки той самой неуверенности, что гложет меня изнутри. Я словно оправдываюсь за то, что вообще допускаю мысль о его невиновности.

— А что если... — я запинаюсь, сжимая стаканчик с тающим мороженым, — что, если он, правда, ни в чем не виноват? Что, если это правда какое-то недоразумение со Светкой?

Артём смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом.

— Фисташка, даже если там и правда ничего не было, — он говорит медленно, подбирая слова, — он ведет себя как ублюдок. Настоящий мужчина не будет тащить девушку в пустую аудиторию и не будет пытаться запугать. Настоящий мужчина не унижает и не шантажирует сексом. Понимаешь?

Его слова падают, как капли дождя на раскаленный асфальт, с шипением выжигая последние островки иллюзий. Я киваю, и впервые за сегодняшний день во мне просыпается не просто обида, а четкое, холодное понимание. Артём прав. Дело не только в возможном предательстве со Светкой. Дело в том, как Тим со мной обращается. А обращается он как с собственностью, которую можно прибрать к рукам после недолгой размолвки.

— Вы же друзья, почему ты не проявляешь мужскую солидарность? — вырывается у меня вопрос, рожденный из старого, почти детского представления об их неразрывной компании.

Тёма усмехается, но в его глазах нет ни капли веселья. Лишь усталая горечь.

— Мы с ним сейчас больше одногруппники и товарищи, чем друзья, — произносит Артём, и каждое слово звучит четко и взвешенно, будто он давно это для себя определил. — Друг… — Громов замолкает на несколько секунд, а после продолжает, — друг я тебе. Всегда им был.И это куда важнее любой «мужской солидарности».

7 глава.

После набережной, проголодавшиеся и ещё полные энергии от катания, мы заскакиваем во «Вкусно — и точка». Артём заказывает два классических чизбургера, стрипсы, большую порцию картофеля по-деревенски с сырным соусом и два молочных коктейля — ванильный ему, клубничный мне.

Когда мы подъезжаем к окну выдачи, нам протягивают два пакета, от которых вкусно пахнет жареным картофелем и курицей.

— Как в старые добрые, — ухмыляется Артём, аккуратно размещая добычу на заднем сиденье. — Помнишь, после школьных олимпиад мы всегда так делали?

Я киваю, с наслаждением вдыхая знакомый аромат.

— Только ты всегда воруешь у меня картошку, — фыркаю я.

— Ворую? Это я тебя учу делиться! — он с комичным ужасом поднимает брови, но глаза смеются.

Мы едем под мерный гул двигателя, и я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы эта поездка заканчивалась. В свете уличных фонарей профиль Артёма кажется таким родным и таким новым одновременно.

Через пятнадцать минут мы уже заваливаемся ко мне на квартиру. Артём устанавливает ноутбук на кофейный столик, а я с торжественным видом раскладываю наше пиршество: аккуратные коробочки с курицей, стаканчики с соусами, соломинки для шейков.

— Так, — тянет Тёма, листая фильмы. — У нас есть вариант про зомби-апокалипсис, где все друг друга едят, или романтическая комедия, где все друг друга целуют. Выбор нелёгкий.

— Определённо, зомби, — заявляю я, с наслаждением откусывая хрустящий стрипс. — После сегодняшнего дня хочется посмотреть, как у кого-то дела обстоят ещё хуже, чем у меня.

— Здравый подход, — смеётся Тёма, запуская фильм.

С первых же кадров я понимаю, что это была ошибка. Тени за окном кажутся зловещими, а я инстинктивно съёживаюсь при каждом резком звуке. Артём, заметив моё напряжение, без слов накрывает мою руку своей теплой ладонью. И как по волшебству, страх отступает.

К середине фильма на моём плече уже покоится его голова. Я чувствую, как сквозь ткань свитера до меня доходит тепло его кожи, ровное дыхание. Это так естественно, что все сегодняшние бури окончательно утихают.

— Слушай, а они вообще понимают, как правильно бить зомби? — бормочет Артём прямо мне в плечо. — Совершенно неправильная техника.

— А ты разбираешься? — шепчу я, затаив дыхание и боясь спугнуть эту хрупкую, трепетную идиллию, что окутала нас своим теплом.

— Во всём разбираюсь, — его голос становится низким, бархатным, и он поворачивается ко мне. В полумраке комнаты глаза Тёмы горят каким-то особенным, приглушенным блеском. Его губы оказываются в сантиметре от моей щеки, и от этого близкого дыхания по моей коже бегут мурашки. — Особенно в том, как правильно допивать твой клубничный шейк.

Не отводя от меня тёмного взгляда, Артём резко, почти вызывающе, наклоняется. Его пальцы мягко охватывают мою руку, держащую стакан, а губы смыкаются на соломинке. Он делает один, два медленных глотка. В воздухе густеет то самое сладкое, невыносимое напряжение.

— Э-эй, — слабо возмущаюсь я, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по всему телу. Мои пальцы разжимаются, и стакан полностью переходит в его владение. — Это мой... Это же мой шейк.

Но протест звучит неубедительно и тонет в гуле крови в висках. Я не могу оторвать от него взгляда, загипнотизированная этим внезапным, дерзким вторжением в мое личное пространство, которое одновременно и смущает, и заставляет сердце биться в бешеном ритме.

Остаток фильма превращается в наше личное стендап-шоу.

— Смотри! — тычу я пальцем в зомби с неестественно зеленым лицом. — Это же наш химик! Видимо, тот опыт с реактивами всё-таки удался!

Артём фыркает, поперхнувшись картошкой:

— Нет, это деканат по внеучебной работе! Смотри, как он настойчиво предлагает вступить в профсоюз!

Мы начинаем «узнавать» в зомби всех наших преподавателей. Вот медленно бредущий зомби в пиджаке — точно декан, читающий очередной приказ. А эта группа, шаркающая у входа в торговый центр, — студсовет, организующий очередное никому не нужное мероприятие.

— О, смотри! — вдруг оживляется Артём. — А этот, что пытается жевать дверь, — явно студент после сессии! Такое же отсутствующее выражение лица!

Мы хохочем до слёз. Особенно смешным кажется зомби в рваной одежде, которого мы назначаем «студентом после защиты диплома».

— Боже, — выдыхаю я, вытирая слёзы. — Надо было устроить игру с выпивкой — делать глоток каждый раз, когда узнаем кого-то из универа.

— Мы бы не досидели и до середины фильма, — ухмыляется Артём, изображая зомби-студента, завалившего сессию.

— Знаешь, — говорю я, глядя в потолок, когда начинаются титры, — возможно, это был самый дурацкий и самый прекрасный вечер за последнее время.

Артём переворачивается ко мне, его глаза блестят в полумраке.

— Это потому что мы — идеальная команда по выживанию в зомби-апокалипсисе, — заявляет он.

— А ведь Лили сейчас не хватает, — говорю я. — Помнишь, как она всегда в самый неподходящий момент начинала читать нам лекции о «неуместности юмора»? Такое возмущенное личико делала...

Я закрываю глаза, и передо мной встает ее образ: скрещенные на груди руки, поджатые губки, но в глазах — тайная улыбка, которую она всегда пыталась скрыть. Как же сильно я по ней соскучилась.

— Она бы сейчас фыркала и говорила что-то вроде: «Вы как дети, совершенно невыносимы! Как можно так кощунствовать над кинематографом?» — он мастерски копирует ее возмущенный тон, даже брови хмурит точно, как она.

Я не могу сдержать смех, представляя эту картину.

— А потом бы все равно не выдержала и засмеялась вместе с нами, — добавляю я. — Помнишь, в прошлый раз, когда мы смотрели ужасный боевик, она дольше всех смеялась над твоими шутками про главного злодея?

Тёма кивает, его лицо озаряет теплая улыбка. Он протягивает руку и легонько щелкает меня по носу — наш старый дружеский жест.

— Не грусти, Фисташка. Она прилетает совсем скоро, — его голос звучит обнадеживающе. — Мы обязательно устроим повторение этого вечера.

— Только мороженого возьмем! — добавляю я, чувствуя, как тоска по подруге постепенно сменяется радостным ожиданием.

— Естественно! — смеется он. — И заставим Лилю выбирать следующий фильм. Все равно знаем, что она опять выберет какую-нибудь мелодраму.

— А мы будем над ней подшучивать весь просмотр! — подхватываю я идею.

Мы переглядываемся и одновременно начинаем смеяться. И в этот момент понимаю — самая большая роскошь в жизни это не дорогие вещи или впечатления, а такие вот простые вечера с людьми, которые понимают тебя с полуслова. И которые всегда готовы подставить плечо, чтобы тоска отступила.

— Ладно, поеду я домой, — произносит Артём, с неохотой поднимаясь на ноги и потягиваясь. — За тобой утром заехать?

— У меня завтра с первой пары, — тоже встаю, чтобы проводить Тёму до двери, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Одиночество уже поджидает меня в тишине комнаты.

Мы идем в коридор, и я ловлю себя на мысли, что мне отчаянно не хочется, чтобы он уходил. Весь день я намеренно не брала телефон в руки, и теперь в голове вертится назойливый вопрос: а есть ли там новые сообщения от Тима? Не звонил ли он? Но мысль о том, чтобы снова погрузиться в этот водоворот боли и оправданий, вызывает тошноту.

— Я заеду, — мягко, почти шепотом говорит Громов, будто читая мои тревожные мысли. Его рука на мгновение задерживается на моем плече, согревая. — Увидимся.

Он наклоняется ближе, и я чувствую знакомый запах его одеколона. Его губы мягко касаются моей щеки — легкий, дружеский поцелуй.

Артём всегда так делает. Но сегодня этот привычный жест отзывается внутри чем-то новым — теплой, щемящей волной.

— Хорошо. Пока, пока, — улыбаюсь я, и моя улыбка на этот раз чуть шире и искреннее.

Дверь с тихим щелчком закрывается, и я прислоняюсь к ней лбом, на мгновение закрыв глаза.

Глубоко вздыхая, бросаю последний взгляд на закрытую дверь и бреду в комнату. Тишина в квартире внезапно становится оглушительной, давящей. Механически скидываю с себя джинсы и свитер, облачаюсь в мягкую, уютную пижаму с мишками — подарок от Лили на прошлый день рождения.

С неохотой, будто тяну за невидимую нить, достаю из сумки телефон. Экран вспыхивает, ослепляя в темноте, и на нем — десятки уведомлений. Мое сердце на мгновение замирает, предчувствуя бурю.

Пальцем провожу по экрану, бегло сканируя сообщения.

На сообщении подруги невольно появляется улыбка.

А вот и оно. Сообщение от Тима, со второго номера, о котором я благополучно забыла. Палец замирает над ним. В горле пересыхает. Делаю еще один глубокий вдох и открываю его.

8 глава.

Впопыхах натягиваю на себя джинсы, едва успев расчесать волосы, и бегу в коридор. Сердце колотится где-то в горле. Тим написал, что уже ждет под подъездом, а я, как обычно, опаздываю. Хотя... с другой стороны, пусть подождет. Не я же назначала эту встречу на восемь утра.

Вчера я долго ворочалась, не могла уснуть, прокручивая в голове одно и то же. Мысли о Тиме будто раскаленная спираль — больно прикасаться, но невозможно оторваться. Мне так трудно ему верить. Доверие, хрустальное и хрупкое, разбилось вдребезги в ту ночь на вечеринке. Но если он и правда искренен... если это не просто слова... то пусть докажет. Пусть попробует вернуть мою веру в него, склеить эти осколки. Хотя я уже не уверена, что это возможно.