Геометрия чувств
- -
- 100%
- +
И Демид буквально преображается. Его сдержанность куда-то испаряется. Он расплывается в широкой, по-настоящему тёплой улыбке, которая мгновенно смывает с его лица всю холодную насмешливость, и широко раскрывает объятия.
— Заждался уже, — слышу я его низкий голос, пока он заключает в объятия одну из девушек — хрупкую брюнетку, чьё лицо тоже озаряется безудержной радостью.
Вторая девушка, рыжеволосая, подходит к Демиду, уверенно держа за руку своего спутника — высокого парня, который смотрит на всю эту компанию с добродушной улыбкой.
— Готовы к зрелищу? — Никита подходит к нам, с широкой, почти безумной улыбкой во всё лицо. Его глаза горят азартом, пальцы нервно перебирают застёжки на шлеме. От него так и веет адреналином — будто искры по коже.
— Конечно, — Тёма отвечает твердо, и я чувствую, как его плечо касается моего. Его взгляд прикован к треку. Поза спокойная уверенность, но я-то знаю: он переживает за друга сильнее, чем показывает.
— А ты чего такая серьезная? — обращается Соболев к Лиле, наклоняясь к ней ближе.
Лиля замирает на секунду. Ее пальцы сжимают край свитера — старый, почти детский жест, когда ей не по себе. Она смотрит куда-то поверх головы Никиты, в сторону ревущих мотоциклов, и в её глазах — целая буря. Не страх, нет. Скорее... ошеломление. Будто ее бросили в самый эпицентр чужого праздника, а она всё ещё ищет дверь обратно. Воздух здесь для нее слишком густой. Она напоминает мне лесного зверька, застывшего на обочине шоссе, — весь мир вокруг несется с бешеной скоростью, а она боится сделать даже шаг.
Лиля медленно переводит на него взгляд, приподнимая одну бровь.
— Я просто пытаюсь рассчитать статистическую вероятность того, что ты сегодня разобьешься вдребезги, — говорит она своим ровным, лекторским голосом. — И, должна тебя огорчить, цифры получаются весьма неутешительными.
— Твоя поддержка бесценна, милая, — язвит Никита, но в уголках его глаз собираются смешинки. Он явно получает удовольствие от их привычного словесного поединка.
— Всегда рада, — отвечает Лиля, и её губы растягиваются в улыбке.
— Ник! — раздаётся резкий оклик Демида, прорезающий гул толпы. Он уже в седле своего мотоцикла, и жестом подзывает Соболева. Его лицо сосредоточено, в серых глазах больше нет и следа недавней расслабленности — только стальная собранность.
— Увидимся после гонки, — бросает нам Никита через плечо, и его улыбка теперь другая — собранная, острая, с твёрдой серьезностью в глазах. Он разворачивается и бежит к своему мотоциклу, его чёрная экипировка контрастирует с мягким золотом закатного неба.
Атмосфера на старте накаляется с каждой секундой. Воздух становится густым, словно его можно резать ножом. Гонщики один за другим занимают свои позиции на трассе, рёв моторов нарастает, переходя в оглушительный гул. Последние лучи солнца, ещё цепляющиеся за горизонт, окрашивают все вокруг в медово-багряные тона, а длинные тени от мотоциклов и людей тянутся через всю трассу. Стробоскопы прожекторов, уже включенные в предвечерних сумерках, выхватывают из сгущающихся теней клубы сизого дыма, блеск шлемов и напряженные спины водителей. Все замерли в ожидании. Даже толпа на мгновение притихла, затаив дыхание перед хаосом, который вот-вот вырвется на волю в этот переходный час между днём и ночью.
Я чувствую, как ладонь Тёмы находит мою. Его пальцы сплетаются с моими — теплые, твердые, надежные. Этот простой жест успокаивает бьющееся в такт, реву моторов сердце.
— Держись, Фисташка, — голос — всего лишь тёплый шёпот у самого уха, но я слышу его сквозь оглушительный грохот. — Сейчас будет жарко.
Сирена. Пронзительный, режущий звук, от которого содрогается воздух. И — тишина. На одно сердцебиение. Потом мир взрывается.
С десяток мотоциклов срываются с места, выплескивая на асфальт всю накопленную ярость моторов. Грохот такой, что давит на уши, на виски, отзывается в груди тяжёлыми ударами. Асфальт под ногами вибрирует, будто живёт своей собственной, бешеной жизнью.
Я впиваюсь взглядом в две чёрные фигуры — Демида и Никиту. Они с самого начала рвутся вперёд, два тёмных клинка, рассекающие залитый закатным светом воздух. Демид — холодный, безжалостный снаряд. Никита — яростный, напористый, он буквально прилипает к заднему колесу Демида, пытаясь найти лазейку.
— Смотри, смотри! — кричу я Тёме, хотя он и так не отрывает глаз от трассы. Его рука сжимает мою чуть сильнее, и я понимаю — он дышит каждым виражом, каждым обгоном Никиты. Он тут не просто как зритель. Он — часть этой гонки, его поддержка — невидимое топливо для нашего друга.
Никита предпринимает отчаянную попытку обойти на повороте. Мое сердце замирает. Он так близко... Так рискованно... Но Демид, будто чувствуя это, закрывает траекторию, не оставляя ни сантиметра. Холодный расчёт против горячей ярости.
— Черт, — срывается с губ Тёмы, но в его голосе нет разочарования. Только азарт и гордость. — Молодец, Ник, дави его!
Последний прямой участок. Они несутся к финишу, два пятна — одно неумолимо впереди, другое — в полукорпусе позади.
Первым режет финишную черту Демид. Через мгновение, выложившись до конца, финиширует Никита.
Толпа взрывается ревом, который на секунду перекрывает затихающие моторы. Я выдыхаю воздух, о существовании которого, кажется, забыла на протяжении всего заезда.
— Второй! — поворачивается ко мне Тёма. Его глаза сияют, а на губах — широкая, восторженная улыбка. Он не говорит «проиграл». Он говорит «второй», и в этом слове — вся его гордость за друга. — Я же говорил, что он сможет!
Артём резко обнимает меня, поднимая в воздух, и я, смеясь, обнимаю его за шею. В этот момент есть только ликующий гул вокруг, запах бензина и горячего асфальта, и крепкие руки, которые уверенно держат меня.
Никита, снимая шлем, сияет как солнце. Его волосы мокрые от пота, лицо раскраснелось, но он не может сдержать счастливой улыбки. Слезает с мотоцикла и бежит к нам, широко расставив руки.
Артём, прежде чем броситься ему навстречу, аккуратно ставит меня на землю — от его прикосновений по спине все еще бегут мурашки. Друзья сходятся в крепких, шумных объятьях, хлопая друг друга по спинам.
— Молодец! Это было нечто! — Тёма отстраняется, держа Никиту за плечи, и смотрит на него с нескрываемой гордостью.
— Поздравляем, Ник! Ты был великолепен! — присоединяюсь я, и мои слова тонут в общем гуле поздравлений.
В глазах Соболева — настоящее зарево восторга, будто он только что выиграл чемпионат мира, а не пришел вторым. Он переводит дух, грудь вздымается под комбинезоном.
— Ну что? Я был крут, скажи же? — смотрит он на Лилю с ухмылкой на губах.
Бессонова не успевает ничего ответить.
— Ты был очень крут! — раздаётся сзади голос.
Оборачиваемся. Демид подошел, сняв шлем. Его волосы также небрежны, на лбу блестит испарина, но дышит он ровно и спокойно. В его серых глазах, прищуренных от легкой улыбки, читается неподдельное уважение.
— Ты впервые участвуешь? — спрашивает он, оценивающе глядя на Никиту.
— Нет, пару раз доводилось, — отвечает наш друг, выпрямляясь и стараясь выглядеть так же невозмутимо, как его визави.
— Поздравляю! — Демид кивает, и его взгляд скользит по нашей компании. — И, ребят, мы собираемся отметить это событие. Давайте с нами?
— Конечно! — не раздумывая ни секунды, выкрикивает Соболев и тут же переводит взгляд на нас с Тёмой и Лилией, в его глазах — мольба и предвкушение вечера.
— Я «за», — тут же отзывается Артём, но его взгляд вопросительно обращен ко мне. — Фисташка?
— Я тоже, — киваю я. — Но только если Лиля поедет.
Поворачиваюсь к подруге. Лиля стоит, скрестив руки на груди. Ее лицо — маска вежливого скептицизма. Она смотрит на шумную компанию гонщиков, на сияющего Никиту, и всем своим видом говорит, что предпочла бы тишину и книгу.
И вот мы уже втроем — я, Тёма и Никита — смотрим на Бессонову в немом ожидании. Секунда тянется мучительно долго.
Наконец, она сдает позиции, с драматическим вздохом вскидывая руки.
— Вы победили, — объявляет она, и в уголках ее губ таится крошечная, почти незаметная улыбка. — Только я поеду ненадолго. Час. Максимум — полтора.
— Ура! — кричит Никита, подпрыгивая на месте от восторга. — Мы приедем, — более сдержанно, но с тем же энтузиазмом, говорит он Демиду.
— Отлично, — тот достает из кармана комбинезона телефон. — Напиши свой номер, скину адрес. — Он протягивает гаджет Соболеву, и его взгляд на секунду задерживается на нашей маленькой компании, будто оценивая новый состав гостей. — Будет весело! — бросает он и развернувшись, уходит к своим друзьям, оставляя нас в облаке предвкушения.
11 глава.
Сидим с Лилией на шезлонгах у бирюзовой воды бассейна. Мы приехали всего пятнадцать минут назад, но уже успели познакомиться с ближайшим кругом Демида: его девушкой Ариной, а также парой — Максимом и Соней.
Первое впечатление они производят самое тёплое. Макс — самый старший в их компании — излучает спокойную, основательную энергию. Он стоит у гриля. Взгляд у него внимательный, добрый, будто он сразу всех понимает без лишних слов.
А рядом Соня — настоящий ураган в миниатюрном теле! Она без умолку болтает, жестикулирует, и её смех — такой звонкий и заразительный — разливается по всей территории. Когда она смеется, кажется, даже воду в бассейне начинает рябить от этих звуковых волн.
Арина, девушка Демида, оказывается чуть спокойнее. Она сидит, прижавшись к нему плечом, и в её карих глазах светится тихая радость. Время от времени она что-то шепчет ему на ухо, и в ответ его обычно насмешливый взгляд смягчается. Она очень милая, и от неё веет таким домашним уютом, что хочется пригреться рядом, как у камина.
Вся их компания дышит такой гармонией, что наша собственная скованность потихоньку тает, словно льдинки в тёплой воде.
— Они кажутся неплохими ребятами, — произносит Лиля, глядя на всех, и делает глоток мохито.
Парни возятся у гриля, над которым поднимается соблазнительный дымок, пахнущий специями и жареным мясом. Девочки расселись маленькими группками — кто-то смеется, закинув голову, кто-то жестикулирует, рассказывая что-то захватывающее. Общая картина напоминает кадр из какого-то стильного молодежного фильма — сочного, полного жизни.
Взгляд скользит к паре Демида и Арины — они такие... гармоничные. Не как мы с Тимом. С Тимофеем я всегда чувствовала себя на американских горках — то в раю, то в аду. С Тёмой... с ним всегда ровно и спокойно. Как будто вернулась домой после долгой бури. И именно этот покой пугает больше всего — вдруг это затишье перед новой катастрофой?
Так, стоп, с какой стати я вообще думаю в таком ключе про Артёма? Надо резко оборвать эти мысли, выключить их, как надоевший сериал. Выпить большой глоток холодного мохито, чтобы лёд остудил не только горло, но и эти глупые, ни на чём не основанные фантазии.
— Да, поэтому расслабься, — отвечаю я Бессоновой, растягиваясь на шезлонге, как котенок на солнышке. Вечерний воздух ласкает кожу, а от тихого плеска воды в бассейне веет прохладой. — Могло быть куда хуже.
Внезапно за спиной возникает тень, и чьи-то теплые, сильные руки мягко ложатся мне на плечи.
— У вас все хорошо? — низкий, знакомый до мурашек голос Артёма звучит прямо над ухом.
От неожиданности и приятного щекотного ощущения по коже я слегка вздрагиваю, но тут же расслабляюсь, вжимаясь в его легкие объятия. И снова этот контраст — Тим в такие моменты всегда сжимал так сильно, будто метил территорию, а Тёма... он просто держит.
— Все отлично, — отвечаю мгновенно, и мои губы сами растягиваются в счастливой улыбке. От его прикосновения по спине бегут мурашки, а в груди тепло и спокойно.
— Девочки, чего вы тут одни сидите? — к нам подходит Соня, пышные рыжие кудри горят в свете гирлянд. В ее руке покачивается бокал с ярко-красным коктейлем, в котором позванивают льдинки. — Пойдёмте к нам, — ее быстрый, как у птички, взгляд скользит по моему лицу, затем по скептически приподнятой брови Лили, и, наконец, останавливается на Артёме, на его расслабленных, но таких уверенных руках на моих плечах. — Ты же не против, что я твою девушку украду? — бросает она ему с игривым подмигиванием.
Улыбка застывает на моем лице, словно я поймана на чем-то запретном. Во рту мгновенно пересыхает, а сердце совершает нелепый кульбит где-то в горле. Я чувствую, как под взглядом Сони заливаюсь краской.
— Мы… Я… я не его девушка, — выдавливаю из себя, быстро-быстро хлопая ресницами, словно пытаясь отогнать смущение. Голос звучит тонко и неестественно.
— Ой, да? — Соня заливается серебристым смехом, покачивая своим бокалом. — Вы просто так мило ворковали.
— Мы друзья, — произношу я еще раз, и в этот самый миг чувствую, как пальцы Тёмы на моих плечах на секунду сжимаются сильнее, а затем его ладони отстраняются, оставляя на коже ощущение внезапной прохлады. Его теплое присутствие за моей спиной исчезает, и мне становится странно пусто.
— Знаю я таких друзей, — подмигивает Соня, ее глаза блестят от веселья. — Пойдёмте, — кидает она через плечо, грациозно разворачиваясь и указывая подбородком в сторону шумной женской компании, где слышен взрыв нового смеха.
Поворачиваюсь к Тёме, но он уже отошёл на несколько шагов, сливаясь с вечерними тенями. Свет гирлянд выхватывает лишь его профиль и легкую, почти невесомую улыбку. Громов коротко кивает в сторону гриля, где Никита что-то увлеченно рассказывает, размахивая щипцами. Жест понятен и прост: «Иди, развлекайся».
Вроде бы, ничего не случилось. Никакой драмы. Так почему же в груди внезапно стало так пусто и холодно, будто кто-то выключил солнце? Почему его улыбка показалась мне отстраненной, а взгляд — намеренно избегающим? С Тимом все было просто — его эмоции всегда были на поверхности, как ураган. А с Тёмой... с ним я постоянно ловлю себя на том, что ищу скрытые смыслы в молчании, читаю послания в том, как он отводит взгляд.
Мы молча встаем с Лилей. Я чувствую на себе ее внимательный, чуть встревоженный взгляд, но не поворачиваюсь.
Идем к веселящейся компании девочек. Их смех кажется сейчас слишком громким, а огни гирлянд — слишком яркими.
Вечеринка набирает обороты, превращаясь в настоящий водоворот звуков и красок. Парни, наконец, присоединились к нам, оставив свой пост у гриля. Даже Лиля, обычно такая сдержанная, не смогла противостоять заразительной энергии Сони и уже пригубливает второй коктейль, мастерски приготовленный этой рыжей бестией. На щеках у Лили играет нежный румянец, а в глазах появилось расслабленное выражение.
Мы устроились за низким деревянным столиком, уставленным стаканами с напитками, в которых позванивают льдинки. Наша компания — десять человек, остальные либо танцуют под зажигательные ритмы, либо, отделившись, сидят у самой кромки бассейна.
— Может, поиграем? — внезапно предлагает Соня, и ее глаза загораются озорными искорками.
— Малыш, мы уже стары для этого, — спокойно произносит Макс, нежно обнимая ее за плечи. Его голос звучит бархатно и тепло.
— Мне еще нет двадцати, — парирует она, выпячивая губки в комичной гримасе. — Ну давайте, ребят! — ее энтузиазм заразителен, как вирус.
Все бурно поддерживают Сонину идею, и мы начинаем рассаживаться по кругу на теплых деревянных панелях террасы. Конечно же, всеобщим голосованием побеждает игра в «правду или действие». Стеклянная бутылка из-под лимонада, поставленная в центр, кажется невинным аксессуаром, но в ее вращении скрывается обещание волнения.
Артём садится прямо напротив меня, и когда мой взгляд невольно находит его, он, уловив его, отвечает мне той самой, сногсшибательной улыбкой, от которой по телу разливается тепло. А затем, почти незаметно для остальных, он подмигивает.
Сердце замирает, когда Соня с хитрой улыбкой запускает бутылку в движение. Стекло, звеня о деревянный настил, кружится словно в замедленной съемке. Я украдкой смотрю на Артёма — он наблюдает за бутылкой с притворным безразличием, но в уголках его губ играет улыбка.
Бутылка останавливается на Никите. Он тут же хватается за карман:
— Действие! Только ничего унизительного!
Максим с усмешкой произносит:
— Пропой «Маленькую елочку», только с чувством и расстановкой. Ну или пей, — кивает он на три шота с ядерной смесью.
Никита пожимает плечами и исполняет хриплую, нарочито драматичную версию детской песенки. Все хохочут, особенно когда он падает на колени перед смущенной Лилией на финальной ноте.
Следующий круг — и бутылка указывает на саму Соню.
— Правда! — выпаливает она, обнимая Макса.
— Часто ты врешь? — с притворной серьезностью спрашивает Артём.
— Только в исключительно важных случаях! — парирует она. — Например, когда говорю Максу, что не злюсь на него.
Воздух снова наполняется смехом. Следующий ход — и бутылка указывает на Лилю. Она замирает, словно олененок перед фарами.
— Правда, — торопливо говорит она, прежде чем кто-то успевает предложить «действие».
Арина, сидящая рядом, задает вопрос.
— Ты сейчас скучаешь здесь с нами?
— Нет. Это... интересный опыт. — Лиля краснеет, но поднимает подбородок. В ее глазах мелькает редкая для нее искорка вызова. Кажется, эти два коктейля сделали свое дело — наша обычно сдержанная подруга начинает раскрываться, как бутон под теплым дождем.
Бутылка снова приходит в движение, описывая на полированном дереве неуверенные круги. Огни гирлянд отражаются в стекле, создавая причудливые блики. Сердце начинает биться чаще, когда я понимаю — она замедляет ход и вот-вот остановится...
И останавливается. Напрямую напротив меня.
Воздух на террасе застыл, густой и сладкий, словно сироп. Даже оглушительный смех и музыка из колонок кажутся приглушенными, отдаленными. Все взгляды прикованы ко мне и к этому проклятому стеклянному горлышку, что указывает на меня.
— Правда, — выдыхаю я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Голос звучит чуть хрипло. Я не готова к «действию». Не сейчас.
Из тишины раздается низкий, слегка насмешливый голос Демида. Он полулежит на подушках, его пальцы нежно переплетены с пальцами Арины.
— Ну что, Альбина, — тянет он, и его взгляд скользит по моему лицу, заставляя меня внутренне сжаться. — Твой друг, — он кивает в сторону Артёма, который сидит напротив, уставившись на него, — он для тебя просто друг? Или нечто большее?
Словно раскат грома в звенящей тишине. У меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как Никита замирает с полным стаканом в руке, а Лиля, сидящая рядом, резко поворачивается ко мне.
Я не смотрю на Тёму. Не могу. Но я чувствую его. Чувствую, как изменилось его дыхание, как напряглись его плечи.
Внутри все кричит. Старая, верная часть меня, та, что выросла с ним бок о бок, в ужасе хватается за голову: «Нет, только не это!». Тим разбил мне сердце, но Тёма... он может разрушить весь мой мир, всю ту систему координат, в которой я существовала все эти годы.
— Шоты, — срывается с моих губ, прежде чем я успеваю передумать. — Я пью.
На секунду воцаряется тишина, а потом терраса взрывается одобрительным гулом.
— Вот это поворот! — весело кричит Соня, уже хлопая в ладоши. — Три шота для смелой девушки!
Передо мной будто из ниоткуда появляются три стопки, наполненные мутной жидкостью ядовито-фиолетового цвета. От нее ударяет в нос сладковато-горьким запахом, в котором угадывается и текила, и самбука, и что-то еще, отчего слезятся глаза.
Хватаю первую стопку. Пальцы скользят по холодному стеклу. Я не смотрю ни на кого, особенно на Тёму. Жидкость обжигает губы, горьким потоком стекает по горлу, заставляя содрогнуться все тело. Внутри все протестует. Во рту остается противный, химический привкус.
— Давай, Аля! — подбадривает кто-то. — Одной мало!
Вторая стопка. Я залпом опрокидываю ее в себя, едва не давясь. Слезы сами наворачиваются на глаза от этой адской смеси. Мир вокруг начинает слегка плыть, краски становятся ярче.
Тянусь к третьей стопке, пальцы дрожат. Еще один глоток этого огня, и, может быть, я смогу забыть о вопросе, который повис между мной и Артёмом тяжелым, невысказанным грузом.
Но прежде, чем я успеваю дотронуться до стекла, сильная, теплая ладонь накрывает мою руку.
— Хватит, — голос Артёма звучит тихо, но так, что слышно даже сквозь гам. В нем нет злости. Только усталая нежность и та самая, вечная готовность меня спасти. Даже от самой себя.
Я поднимаю на него глаза. Его взгляд темный, серьезный. В нем я читаю все: и понимание, и боль, и вопрос, на который у меня не хватило смелости ответить. Артём медленно забирает у меня последнюю, нетронутую стопку и одним движением опрокидывает ее в себя, не моргнув и глазом.
Но его рука, все еще лежащая на моей, сжимается чуть сильнее, и в этом жесте — обещание поговорить. Позже. Без зрителей.
Я отвожу взгляд, чувствуя, как горячая волна стыда и ледяное облегчение смешиваются во мне в один клубок, тяжелый и неудобный, застревающий где-то в горле. Я струсила. Позволила страху перед тем, что подумают другие, перед тем, как изменится наша вселенная, залить горло огненной отравой вместо того, чтобы просто сказать правду. Но Артём, как всегда, оказался рядом, чтобы принять удар на себя, подставить плечо, когда я готова была рухнуть от собственной слабости.
До этого момента я намеренно гнала от себя любые мысли о нас с Тёмой. Не потому, что не хотела бы, а потому что мы — друзья. А о друзьях, о тех, с кем делишься последней шоколадкой и самыми постыдными секретами, не думают в таком ключе. Не рассматривают линию его губ с внезапно нахлынувшим желанием прикоснуться к ним. Не ловят себя на мысли, как бы изменился вкус утреннего кофе, если бы он был не просто другом, а чем-то большим. Это было запретной территорией, огражденной колючей проволокой шуток и привычных объятий.
И сейчас, под оглушительный гам и смех, под приторный привкус ядерной смеси на языке, я понимаю. Понимаю, что ответ на тот вопрос, жгучий и неумолимый, как эти шоты, уже давно известен. Он жил в каждом затянувшемся взгляде, в каждой случайно задержавшейся руке, в молчании, что было красноречивее любых слов. Проще выпить три шота, чем признаться. Проще спрятаться за горьким пламенем, чем встретиться с другим пламенем — тем, что все это время тихо тлело в груди, грозя перерасти в пожар, способный уничтожить все наши старые, такие привычные и безопасные берега.
12 глава.
Вечеринка вокруг кипит своим чередом. Но для нас с Альбиной всё закончилось минут двадцать назад, когда она выбрала три шота вместо одного честного ответа.
Сижу рядом, смотрю на неё и не понимаю ровным счетом ничего. Она уставилась в тёмную воду бассейна, словно там плавают ответы на все вопросы. Руки сжаты в кулаки на коленях, спина напряжена. От неё так и веет жаром — будто внутри у нее раскаленная печка.
Видел, конечно, как она краснела, когда Соня про «девушку» ляпнула. Как глаза отводила, когда я на неё смотрел. Но чтобы вот так... Сбежать в алкоголь, словно последняя трусиха... Это не та Альбина, которую я знаю много лет. Та моя Фисташка всегда могла дать сдачи — хоть словом, хоть взглядом.
И, чёрт возьми, не пойму — она боится, что между нами что-то есть? Или боится, что ничего нет?
Игра закончилась, и компания постепенно разбрелась кто куда. Демид с Никитой скрылись в глубине гаража. Макс с Соней устроились на подушках у потухающей костровой чаши — он что-то шепчет ей на ухо, а она заливается смехом, который режет тишину ночи. Арина увела Лилю в дом — через распахнутую стеклянную дверь было видно, как они поднимаются по лестнице.
Альбина неожиданно встает с шезлонга. Чуть пошатывается, но быстро находит равновесие, вцепившись пальцами в спинку кресла. Она направляется к дому ровно в тот момент, когда из него, смеясь, выходят Лиля с Ариной. Аля что-то бросает им через плечо на ходу и исчезает в глубине коридора. Подруги перебрасываются парой фраз, а затем Лиля направляется ко мне.
— Куда она пошла? — спрашиваю у Бессоновой, и мой голос звучит хриплее, чем хотелось бы.
— В ванную, умыться, — отвечает Лиля, поправляя сумку на плече. — Я поеду уже, ребят.
Не настаиваю на том, чтобы подруга осталась. Мне совершенно не до этого. Все мое внимание приковано к темной двери, за которой скрылась Альбина. Я бы с удовольствием забрал ее прямо сейчас, усадил в машину и уехал подальше от этого давящего ощущения, что между нами что-то безвозвратно сломалось.