Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

— У меня к этому ящику личные счёты, — сказал Борис, поглаживая крышку. — Он всю дорогу всем нам затыкал рот. Пусть теперь помолчит в войлоке.

Реестр лежал там же, в пакете перевозки, — транспортный, официальный, с приказом. Тони читал его вслух, имя за именем, и каждый из восьмерых откликался, кто кивком, кто голосом. И когда Тони дошёл до конца, Марк Левин сказал: «Это имена, которые записали они. Мы их приняли — потому что в кузове без имени плохо, — но выбрали мы их сами». Тони отметил на полях: «имена подтверждены как собственный выбор». Поднял бумагу перед Марком: «Так верно?» Тот прочитал пометку, показал её соседям. Олег кивнул первым. Тони дождался остальных и только тогда вложил реестр обратно в пакет.

Перебирая пакет, наткнулся на фотографию материнского дома. Узнал крыльцо, покосившуюся стойку; у самой дороги в кадр попал телеграфный столб. Чуть ниже — адрес. Провёл по нему большим пальцем, заставляя себя прочитать ещё раз. Снято с дороги, возможно, через окно кабины. Кто-то стоял там достаточно долго, чтобы выбрать ракурс. Вчера фотографию матери принесли прямо к нам, сегодня её дом ехал в чужом конвойном пакете. Что ещё успели снять? Сложил лист изображением внутрь и зажал между пальцами левой. Восемь спасённых ждали у подножки, передатчик Бориса уже работал. Адрес на листе знал теперь и я; в общем канале ему делать было нечего.

Я отошёл к нашей машине и вышел на парный канал Стёпы. Дал согласованный короткий код: «смотрят за домом, усилить, адрес в общий эфир не давать». Ответ «принято» пришёл голосом Провода. Он оставался дома на своей связи.

Услышав Провода, смог наконец выдохнуть. Хотелось услышать и мать. Пусть спросит, ел ли я, пусть услышит по голосу, что опять натворил дел. Потерплю её ворчание сколько угодно. Лишь бы она сама взяла трубку. Теперь он предупредит живую смену у матери, пока мы ещё на весовой. Лист увезу Кате: ей нужны и снимок, и ракурс, а в эфире хватит кода.

Машина ждала наша: Борис ещё затемно оставил у обочины, за поворотом от весовой, наш согласованный пассажирский микроавтобус — семнадцать общих мест включая водительское, восемь наших плюс девять спасённых, сходится ровно. Он сбегал за ним и перегнал к выходу с весовой сам, спокойно, как за хлебом. Конвойный тягач мы не трогали — он не становился нашими размерами, он оставался ихним железом на ихней весовой, вместе с пустым лёгким кузовом-обманкой, который они готовили для чужих разведчиков, слушавших старый прогноз. Выписка не показала подмену загрузки. Мы слушали колесо.

Наружный наряд подъехал к весовой со стороны станции через двадцать минут — двое, хмурые, пустые. Тони передал им четверых конвойных охранников и отдельно водителей с машинами по описи, под расписку, и честно сказал: «Перевозить будете? У нас мест ровно на своих». Старший наряда кивнул на свой транспорт: «Увезём своей машиной, не в вашу тесноту». И это была лучшая фраза этого утра из чужих уст.

Сева шёл к микроавтобусу сам. Держался в полушаге слева, давая ему самому выбирать скорость. На ступеньке Сева замедлился, и я тоже остановился. У самой двери он остановился и сказал, глядя на изоленту на своём рукаве:

— Это Гришино. Я помню Гришу. Я не помню себя всего. Я помню сегодняшнее: твой знак, ладонь на полу и то, что ты не стал меня перекрикивать.

— Этого хватит, — сказал я. — Остальное будем проверять вместе с тобой, когда сам захочешь. Гришины вещи, мастерскую, людей. Что вспомнится — запишем, что нет — так и оставим пустым.

Он сел первым, у окна. Рита Дёмина села через проход. Сева показал на место у окна: «Здесь останусь». Она согласилась и придержала спинку, пока он устраивался. Он выдохнул, привалившись затылком к стеклу, потом посмотрел на неё и кивнул.

Пересчитал всех, называя по имени и задерживаясь взглядом на каждом: Сева, Олег, Надя, Марк, Зоя, Кирилл, Рита, Лев, Вера. Девять. Живых девять. На последнем имени выдохнул; можно было садиться самому. Кирилл сидел за спиной Бориса и смотрел на его руки. Надя держала дверь, пока садился последний. Зоя раздавала чью-то куртку. Лев Сомов уже начинал, тихо, переводить письмо сестры Марка, и Марк слушал, закрыв глаза.

Инга села у прохода, сумка на коленях. Ада погасила фонарь и показала мне две метки: зелёный кружок и полосу. Путь чист, порядок.

— Домой едем не быстро. — Задержался у прохода, давая всем отдышаться; говорить пришлось короткими выдохами, зато слышали все девять. — Имена, которые вы выбрали, — ваши. Кому захочется другое — это будет ваше следующее решение, не наше. Первая задача теперь простая и скучная: всех разместить так, чтобы никто никуда не делся ни с вами, ни без вас.

Борис завёл мотор. На весовой позади нас остались тягач, пустой кузов-обманка, чужая растерянность и меловой крест на месте, где больше нет глушителя.

Утро дня тридцать третьего кончалось. А день — ещё нет.

На первой колее микроавтобус качнуло, и сзади кто-то охнул. Борис сбросил ход. Дальше ехали тихо, объезжая глубокие выбоины; теперь их было видно со стороны совсем иначе, чем когда мы шли сюда затемно. Я сидел на переднем пассажирском, левая рука на колене, правая — в полуортезе, на мягкой подкладке, два пальца так и молчали. Рёбра ныли на каждой колее. Борис перед каждой ямой приподнимался за рулём, выбирая, каким колесом её пройти. Всё равно на кочках хватало; у меня хотя бы спереди было видно, когда стиснуть зубы.

За спиной — девять спасённых и шестеро наших. Двое полевых — я и Борис — сидели впереди. Сзади было тихо. Хотел обернуться и проверить, как там Сева, но от поворота сразу потянуло рёбра. Пришлось слушать: дышат, на кочках шуршат куртками. В кузове я уже наслушался их молчания; пусть хоть здесь заговорят.

Тони первым подался вперёд с третьего ряда, обращаясь ко всему салону:

— Так. Предлагаю ввести правило борта. Каждый, кто впервые едет в этом автобусе, обязан назвать одно блюдо, которое он умеет готовить. Не «любимое», а именно умеет. Это не допрос. Это инвентаризация.

— У нас что, ужин из этого вырастет? — Олег Мартынов повернулся к Тони. Начал Олег вполголоса, а про ужин уже расслышал даже я спереди, через гул мотора. На слове «вырастет» у него в голосе прорезалась усмешка. Давай, Тони, отвечай. Я слушал, всё ещё глядя на дорогу.

— Из этого, — Тони повернулся к Олегу, — вырастает ужин. Приезжаем, а дома опять спорят, кто воду на кашу поставит. Скажешь «я водитель» — будешь воду возить. Так что выбирай осторожно.

Ответили не сразу. Смотрел перед собой, ждал хоть слова из салона. Ну, Тони, с инвентаризацией ты, кажется, зря. Но Зоя Котова подалась к проходу:

— Гречку с луком. Правильную, где лук не сгорел.

— Принято, — серьёзно кивнул Тони. — Следующий.

— Я умею чинить замки, — Кирилл Сазонов повернулся к Тони через проход. — Это не блюдо. Но если у вас в доме есть заедающая дверь — считайте, я уже пообедал.

— Засчитано по разряду полезного. — Тони обернулся к Зое, всё ещё держась за спинку переднего сиденья. — Кто без двери — тому гречка Зои.

И — пошло. Надя Токарева призналась, что варит щи «такие, что свекор молчал, а это высшая оценка». Усмехнулся, глядя на колеи перед капотом. Так и представил свёкра над тарелкой: рот занят, добавки хочется, придраться некогда. Жалко, мне сейчас хотя бы до первой ложки добраться.

Марк Левин поправил очки с треснувшей дужкой и отозвался: «Омлет. Больше ничего. Но омлет — безупречный».

Лев Сомов готовил плов «по мотивам, потому что оригинал требует настроения, а настроение требует свободы».

Рита Дёмина сказала коротко: «Чай. Разный. Под разное». Инга повернулась к ней через проход: «Мне покрепче. Можно?» Рита кивнула и спросила, какой чай есть дома. Тони начал перечислять, сбился на третьем и пообещал предъявить кухню целиком.

Вера Лукина думала дольше всех. Подтянула на коленях свёрнутую куртку и выдала: «Суп из ничего. Умею блестяще. Это самый нужный суп на свете».

Сева молчал. Тони не торопил; с переднего места мне тоже хотелось подсказать хоть что-нибудь про еду, но прикусил язык. Сева сегодня уже наслушался подсказок. И тогда он сказал:

— Я не помню, умею ли готовить. Но я сегодня понял, что умею выбирать. Это тоже навык.

— Записано в бортовой журнал, — сказал Тони. — Лично я готовить вообще не умею, так что ты меня уже обошёл.

— Тогда гречку, — Сева повернулся к Зое. — Можно мне с луком?

— Можно. — Зоя повернулась к нему, придерживая сиденье на кочке. — Я себе тоже с луком.

Сева кивнул, и сзади опять заговорили. От разговора про еду уже сводило пустой живот; жареного лука захотелось так, что дорога домой сразу стала длиннее.

Борис хмыкнул, держась за руль. Я смотрел на дорогу, слушая, как сзади спорят о гречке. Кирилл уточнил, сколько у нас заедающих дверей, и Тони попросил начать с кухонной. Хорошо, что он заговорил первым. Мне после борьбы всё ещё хватало воздуха только на короткие ответы.

Наш терминал показался издалека. Уже приготовился терпеть последний поворот с его колеями — дома, наконец-то. Потом разглядел полузакрытые ворота. Стиснул зубы: ещё и здесь придётся объясняться, прежде чем доберёмся до кухни.

Ворота стояли полузакрытыми, и возле них дежурил Фёдор, наш дежурный со смены, — мужик надёжный в плотницком и панический в человеческом. Рядом с ним топталось ещё человек шесть жителей, и по тому, как они сбились в кучку, было ясно: новости прибыли раньше нас. Конвойный транс по дороге — штука громкая, слухи расползаются от него быстрее выхлопа.

— Не открывать! — Фёдор увидел автобус и пошёл навстречу, выставив ладонь. — Дим, ты меня слышишь? Говорят — нулевых везёшь. Говорят — они после конвоя как гранаты без чеки. Закроем ворота, вызовем наряд, пусть их забирают и разбираются по форме!

Автобус остановился. Вышел медленно, придерживая полуортез у груди левым предплечьем. Девять пар глаз смотрели из окон. Шесть пар — от ворот. Поставил ногу на землю и остановился: Фёдор загородил проезд. Мог приказать ему отойти — утром хватило приказов. Здесь мне нужны были открытые ворота и дежурный, который потом останется возле девяти живых людей.

— Фёдор. Подойди. Один.

Он подошёл. Кучка за его спиной осталась на месте, но напрягла уши.

— Смотри мою правую руку, — сказал я. — Видишь ортез? Я сегодня этими рёбрами платил за то, чтобы эти девять человек ехали сюда, а не туда. Теперь смотри в автобус. У кого-нибудь красный конвойный свет? Подойди и проверь каждого. Код конвоя на воротах, код конвоя на запястьях — проверь.

Фёдор подошёл к дверце, потянулся к поручню и остановился. Инга спустилась на ступеньку: «Я с тобой. По одному, без толкотни». Он кивнул и обошёл автобус. Заглянул в глаза Севе, который не отвёл взгляда. Надя сама закатала рукав и показала руку: чисто. Фёдор вернулся, поглядывая на Надину руку. Поправил собственный рукав и обернулся к соседям, ждавшим у створки. Теперь красный свет ему надо было либо назвать, либо признать, что его нет.

— Света нет, — признал он. — Но, Дим, люди боятся. Мне соседка под плётку не подписывалась.

— Поэтому слушай, что мы сделаем, — сказал я. И повернулся не к нему, а ко всем, к кучке, к окнам терминала, за которыми тоже стояли. — Первое. Наше оружие — всё, с чем мы ходили на перехват, — сейчас сдаём в оружейную, в запертую оружейную, включая моё. Конвойные стволы уже у наряда, по описи. Через час туда может заглянуть любой из вас, вместе со мной, пересчитать. Второе. Инга сейчас проводит девяти медосмотр, каждого отдельно, с согласия. Дежурный у двери принимает её отметку о завершении, тела выставлять на обозрение никто не будет. Третье. Никто из девяти не заперт. — Повернулся к окнам автобуса, чтобы слышали и там. — Двери жилой комнаты — открытые. Любой из них может выйти в общий двор, предупредив дежурного, а любой из вас может подойти и позвать помощь — телефон на стене, номер наряда я сам повешу рядом, крупно. Четвёртое. Размещение — добровольное. Каждому дам письменную памятку: где что, кто дежурный, как позвать. Под подпись — не о подчинении, а о том, что человек прочитал и выбрал.

— А если кто из них ночью... — начал кто-то из кучки.

— Если ночью что-то пойдёт не так — наряд приедет по тому самому телефону, — повернулся к тому, кто спросил; он стоял у Фёдора за плечом. — И приедет он к любому, кто нарушит, — хоть к нулевому, хоть к тебе. Одно правило для всех. Это и есть разница между домом и конвоем. В конвое правила для них. Дома — для всех.

Фёдор посмотрел на меня, на автобус, на своё отражение в стекле — и отступил от створки ворот, толкнув её плечом наружу.

— Гречку с луком, — сказал он ни к кому. — Слышал я, что Зоя готовит. Раз готовит — я, так и быть, открою.

— Фёдор, — сказал Тони с заднего ряда, — это было почти гостеприимно. Ещё чуть-чуть — и была бы улыбка.

— Не дави, — буркнул Фёдор. Но створку держал.

Тони спустился с пакетом документов и передал реестр подошедшей Кате. Она сверила девять строк, убрала планшет под локоть и раскрыла бумагу с пометками о согласии. Теперь, если снова потребуют приказ, предъявлять будет что.

И тут у КПП остановилась серая машина. На боковом стекле — пропуск, у пассажира на коленях — казённая папка. Человек в хорошем пальто с плохим лицом вышел, минуя Фёдора, и сразу посмотрел поверх моего плеча в автобус. От такого взгляда опять захотелось закрыть дверцу. Представитель Реестра: открыл папку, и я увидел ведомственный бланк с печатью. Ну конечно. Ворота только что отстояли — теперь отстаивать людей.

Глава 3

— Пырьев, — сказал он без приветствия. — У меня приказ нового образца о немедленном изъятии девяти лиц, перемещённых вне установленного порядка. Транспортный реестр зафиксирован, передача сил охраны учтена. Вы отдаёте девятерых — или я фиксирую укрывательство.

— Давайте по-рабочему, — сказал я. — Вы читали реестр?

— Читал.

— Тогда вы видели графу «имя». Что там написано?

Он прищурился и ещё раз глянул в реестр, прежде чем ответить:

— Имена. Выбранные, с пометкой о согласии.

— Согласие — чьё?

— Перевозимых.

— Вот. — Я положил реестр на капот его же машины. — Теперь смотрите внимательно, где у вас в бланке графа «полная биография». Есть? Есть. А теперь смотрите на людей. Вон стоит Надя Токарева. У неё нет справки о первом классе. Нет трудовой с 1998-го. Бланк требует прошлого — а прошлого у неё в бумагах нет. И вы сейчас скажете: человек без заполненного поля «прошлое» — не человек, а прецедент, и надо вернуть его туда, где это поле заполнят. Я говорю: есть разница между «нет поля» и «нет человека». Поле пустое. Человек — вот он, стоит, дышит, выбрал себе имя и согласился на перевозку — что и зафиксировано. Вы не можете возвратить бланк в конвой за то, что бланк не знает детства. Бланк вообще ничего не знает. Всё, что бланк знает, — сегодняшний день. И сегодняшний день говорит: девять человек, добровольно, по согласию, доставлены в место, где им не угрожает ничего, кроме гречки Зои.

Аудитор задержал взгляд на мне, потом опустил его на реестр. Кончиком пальца придержал лист на капоте.

— Проверка досмотра, — сказал он. — Вы перевозили лиц через пост без досмотра. Это процедура.

— Проверяйте, — сказал я ровно. — Только сначала ответьте, что именно вы хотите досмотреть. Мне до сих пор не сообщили ни одного факта правонарушения ни одним из девяти. Ни одного. Вы требуете людей не за поступки, а за отсутствие бумаг о прошлом. В вашем же ведомственном уставе — я читал, вы не сомневайтесь, у меня бессонница и доступ к Кате, — возврат оформляется при угрозе или вине. Укажите угрозу или вину. Поимённо.

Он медлил с ответом. Пока он не вернулся к досмотру, я подтянул к себе реестр и продолжил:

— Тогда так. Катерина ведёт протокол. Фиксируется: нынешняя, подтверждённая личность — девять человек, имена выбраны ими, согласие на перевозку зафиксировано транспортным реестром. Свидетели — независимые: дежурный терминала Фёдор, — Фёдор за моей спиной выпрямился, как на параде, — и старший встречного наряда при станции, он подтвердит передачу охраны по описи. Никто не сочиняет никому детство. Не я, не Катя, не вы. Прошлого поля нет. Есть поле «сегодня», и оно заполнено по всей форме.

Катя уже стояла рядом с планшетом. На экране было набрано его первое требование, а под ним — наш разговор. Она перенесла имена в отдельную графу и развернула планшет к аудитору: всё записано, можно сверять.

Аудитор молчал, сверяя графы на планшете с реестром. Угрозы он так и не назвал, но ручку оставил в кармане. Умный, зараза, не чета прошлым. Я положил перед ним последний лист:

— И предложение, которое вам понравится своей скучностью. Свидетельское размещение. Девять человек остаются здесь как свидетели перехвата — их показания понадобятся и вам, и наряду, и Аудиту. Проживание — под моим поручительством, с правом проверки в любой момент. Сейчас отмена именно этого приказа об изъятии и сутки защиты до пересмотра. Дальнейшие ограниченные сроки и пятидневные сверки утверждаем отдельно при пересмотре. Вы получаете не бунт, а управляемый процесс с бумагой на выходе. Я получаю живых людей. Все получают обед.

— Обед у вас что? — спросил он неожиданно. Палец по-прежнему придерживал лист, но теперь аудитор смотрел на меня.

— Гречка с луком, — сказал я. — И суп из ничего. Второе — фирменное.

Он посмотрел на девятерых — они стояли уже за моей спиной. Надя шагнула поближе, чтобы видеть лист на капоте, остальные ждали его решения вместе с нами. Аудитор достал ручку.

Подпись у него была мелкая, злая и абсолютно законная. «Приказ о немедленном изъятии... отменить. Срок защитного размещения — сутки 33–34, до официального пересмотра. Дальнейший ограниченный порядок — на пересмотре, с пятидневными сверками». Статус оставался, амнистии никто не дал. Завтра снова стоять перед ними с бумагами, доказывать, отбиваться. Но сегодня этот лист отменял возврат в конвой. Проверил срок: сутки 33–34. Девять человек успеют поесть, выспаться дома, а до завтрашнего пересмотра я успею подготовиться. Я держал лист за край левой рукой, пока чернила подсыхали, и проверял ещё раз: подпись есть, отмена есть, девять человек остаются дома.

— Завтра пересмотр, Пырьев, — сказал он, садясь в машину. — Не опоздайте.

— Мы люди домашние, — сказал Тони. — Мы и на собственную свадьбу за сутки приезжаем.

Серая машина уехала. Фёдор наконец выдохнул и отпустил створку: всё это время держал её плечом.

Сначала сдали оружие Акиму, как я обещал у ворот. Пику поставил к стойке левой рукой и дождался, пока он впишет её в опись вместе с оружием остальных и запрёт оружейную.

До обеда я едва успевал переходить из комнаты во двор и обратно: то звали подписать, то спрашивали, где взять чистое.

Инга проводила медосмотр за ширмой с согласия каждого, а Стёпа Провод простоял у двери. На момент осмотра активного транса не было; это не отменяло утреннего срыва. Недосып, ссадины и голод требовали ухода и спокойного режима.

Из Надиной комнаты доносился скрип двери: ей досталась заедающая створка, и через час она воевала с ней вместе с Кириллом, и эти двое, судя по звуку, уже успели переругнуться и помириться по всем правилам. Марк сел за перевод письма сестры с Львом Сомовым — Лев переводил вслух, Марк правил, и лист заполнялся двумя почерками. Зоя ушла на кухню и оттуда не выходила, а запахи, которые она оттуда выдавала, делали для приёма «нулевых» больше, чем весь мой монолог у ворот. Рита раздавала чай — «под разное» — и попала так точно, что Вера Лукина заплакала над кружкой, а потом засмеялась над тем, что заплакала. Олег Мартынов сел за учёт вещей — каждая вещь девяти, от левой обуви до куртки Зои, вписана в тетрадь его рукой, потому что, сказал он, «человек начинается с того, что у него есть свой носок, который никто не отберёт, потому что он записан».

Артур Ким долго шёл через двор к Кириллу, дважды останавливался. Я вспомнил его погибшего брата: тоже Кирилл. Сазонов ждал во дворе, и Артур, глядя на него, всё никак не решался подойти. Артур остановился в трёх шагах. Посмотрел. И сказал:

— Ты не он.

— Я не он, — согласился Кирилл. — Я — я. Но замок тебе починю, если заело.

— Заело, — сказал Артур. — Всё заело.

— Значит, с этого и начнём, — сказал Кирилл, и они пошли к домику с мастерской, а я остался во дворе. Артур уже придерживал для Кирилла дверь; идти следом они меня не звали.

Лёва Ким, журналист, уже сидел с Катей. Просматривая реестр, он задержался на пометке о согласии, придвинул лист к себе и перечитал её вслух:

— Ты понимаешь, — говорил он Кате, — что «имя выбрано, согласие подтверждено» — это формулировка, которой не было ни в одном ведомственном документе? Ты только что придумала юридический прецедент между гречкой и досмотром.

— Я не придумала детство, — отозвалась Катя, не отрываясь от планшета. — Я зафиксировала сегодня. Сегодня — было. Остальное — не моё сочинение, а их жизнь.

Тем временем отошёл в сторону: два дела оставались для своих. Первое: бумагу со слежкой за материнским домом — физически, из рук в руки, передал Кате, накрыв левой ладонью сверху, чтобы она поняла без слов: это не для протокола, это для Архива. Второе: вышел на парный канал внутреннего поста, где держали защищённую комнату матери. Не фонарь, не жест — штатная пара, короткий код. Ответ пришёл не сразу — а когда пришёл, за ним стояли Василиса и Аким: след по дому сверен, пост наблюдения на дальнем рубеже пересчитан, ихний, свежий, один, без попытки входа. Решение защиты было коротким и без единого адреса в эфире: рубеж усилен, подходы перекрыты на подступах, мать — Нина Ивановна — жива, спокойна, пьёт чай с Симой, смены живые, стопор изнутри на месте, чайник в рабочем состоянии, и это не шутка, это отчёт. «Скажешь, — передала Василиса, — что соседи зачастили». Усмехнулся. Мать на эти наши предосторожности тоже сказала бы: соседи зачастили. Даже голос её вспомнился. Женщины.

Перед обедом Борис официально передал ящик Жене под опись, и Женя читал её так, как другие читают стихи, — с выражением.

— Секторальный, целый, питание отдельно, четыре болта сохранены, — бормотал он. — Борис, ты понимаешь, что ты привёз? Это же не трофей. Это справочник. Это учебник того, как они нас молчали.

— Он мне всю дорогу снился, — сказал Борис. — Всю дорогу я на нём сидел, и всю дорогу он молчал. Я начинал уважать его чуть меньше, чем себя.

Тест решили делать на разграниченной площадке за дальним складом — с Катей, Женей, Смолой, Адиной меткой на контрольной площадке и полным недопуском лишних. Ада поставила устойчивую физическую метку, сверив положение по своей дощечке, — и я положил левую ладонь на контрольный контакт глушителя. Наружный, штатный, контрольный — без активации, без списания, просто разговор индикаторов с прибором. Три секунды, не больше.

Индикаторы Жени ожили. Контрольная лампа на пульте горела ровно, механический колокол на тросе отзывался на проверку, по-будничному. Счётчик — ноль. Я не тянул, не пробовал, не звал эхо. Четыре из двенадцати оставались холодными; ни одного импульса тесту не отдал.

— Смотри, — говорил Женя Смоле, водя отвёрткой вдоль контура. — Радиус действия — секторальный, ограниченный. Он глушит контактный узел. Он не глушит мир. Он не глушит биографию, не глушит обычную память — вот запись, вот колокол, вот Сима пьёт чай — всё живо. Он подавляет подготовленный контакт внутри ограниченного сектора. Понимаешь, чем это грозит Ланскому?

— Понимаю, — сказал Смола. Он перестал улыбаться и наклонился над контуром рядом с Жениной отвёрткой. — Мы видели его узел. Если наша коробка подавит такую метку... Пока догадка, но проверить стоит.

— ...его штука скажет «прошу повторить» и замолчит, — закончил Женя. — Не навсегда. Не победа. Но в нужный час — тишина на его частоте.

— Тишина на его частоте, — повторил Смола с удовольствием. — Красиво. Я бы это на кружку вышил, если б умел вышивать.

— Ты умеешь, — Женя отвёл отвёртку от контура и взглянул на Смолу. — Я видел твою рукавицу.

— Рукавицу знакомая вышивала. Я только носил.

Я стоял рядом и следил за индикаторами: порог оставался в зелёном. Женя повернул отвёртку, показывая нужный участок контура. Вот он, настоящий трофей. Теперь было чем проверить догадку о контактном узле Ланского. Сначала проверка — потом выберем, где применить.