Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 2

Усмешка у Хомутова вышла кривая, злобная. Смотрел уже не мимо меня, а прямо в лицо. Общую ставку я не убрал. Вот теперь он мог разговаривать с новичком: риск на столе, уважение ещё предстоит заслужить.

— Вслепую так вслепую, — он придвинул к себе пустой стакан и перевернул его вверх дном. — «Кости бригадира». Бросок через плечо. Стакан закрывает три кости после падения. Оглашение — когда снимешь стакан. Проиграл — осколок мой. Выиграл — фляга твоя. Плюс разговор.

Кивнул и дождался, пока он возьмёт кости. Сердце билось ровно; хотелось проверить по этому спокойствию самого себя. Сегодня вышел из D-разлома на E, а сейчас ставлю добытое там. Отвечать за него придётся не одному бригадиру.

Первым бросал Пал Палыч. Те же три утяжелённые кости взял левой; я успел увидеть хват, прежде чем он сел спиной к столу. Из-за плеча послал их назад. Зазвенели, как пули о броню. За кубиком у края следил, не забывая слушать два ближних. Все остались на столе. Хомутов повернулся и закрыл их перевёрнутым стаканом.

Теперь моя очередь.

У стойки Толя полировал стаканы. От звона хотелось зажать ухо, но тогда пропущу кости. Клип фонил после «Подземки», делал зал слишком громким: смех с одного края, ругань с другого, скрип половицы рядом. Пытался выделить дерево нашего стола из этого шума. Петино дыхание тоже слышал; сидел напротив бледный, смотрел пустыми глазами, словно заснуть здесь было страшнее, чем терпеть этот звон.

И я слышал кости.

Когда Пал Палыч бросал, две кости ударились о стол глухо и почти одновременно. Третья качнулась, звякнув довеском внутри. На пробе одна так же отзывалась единицей. Теперь я предположил: единица, ещё единица и двойка. Четыре. Под стаканом предположение оставалось предположением.

Хомутов назвал четыре. После оглашения снял стакан, как требовали правила, и я смог проверить: две единицы, двойка. Качающуюся кость запомнил по месту и довеску. Двенадцать лет слушал трещины, прежде чем они покажутся на потолке. Теперь то же делал над столом: сперва услышать, потом убедиться глазами. Не Система шептала мне очки. Весь счёт приходилось держать самому — ушами, пальцами, памятью.

В ладони те же три кости уже остыли. Стакан отдал Хомутову и сел спиной к столу. Примерил замах левой: тяжёлые, отпускать надо здесь. Разжал пальцы, слушая, как за плечом ударились о дерево.

Все три дошли.

Первая сразу легла, вторая чуть прокатилась. У третьей звякнул довесок, знакомый по пробе. Бригадир накрыл бросок пустым стаканом, я назвал шесть. Когда он поднял стекло, я увидел единицу, двойку и тройку. Сошлось.

Шесть.

Ладонь положил рядом с перевёрнутым стаканом. Шесть против четырёх — все грани лежали перед нами, спорить не о чем. Первая партия моя. Для того, ради чего принёс сюда осколок, получилось слишком легко. Хомутов ещё даже не успел захотеть продолжения.

Но флягу я не взял. До неё было меньше ладони. Хомутов следил за моей рукой, и я нарочно оставил её у стакана: видел свой выигрыш, не забыл о нём, но забирать пока не собирался. Пусть сперва спросит себя, чего ещё я хочу.

Пот стекал по спине, пока держал ладонь у стакана. Забрать флягу сейчас можно. Может, даже карту удастся выпросить, доверие. Только потом Хомутов уже не сядет со мной так же. Ему нужно ещё суметь обыграть новичка, почувствовать себя живым среди мёртвых. Честность здесь не главное. Я помнил, в какого спившегося старика он превратился в первой линии; придушить его своим выигрышем проще, чем получить карту. Заберу эту победу у него сейчас — закроется и уйдёт.

А мне нужна карта. Мне нужен этот человек трезвым и злым, а не подавленным моим знанием.

Флягу подвинул обратно, осколок оставил между нами. Айгуль задержала платок ладонью. Тут уже обойтись без неё не мог: за общий трофей покупаю завтрашний разговор о карте, по Саввиной рекомендации. Так ей и сказал. Хомутов кивнул, карту даром не пообещал. Только после этого Айгуль убрала руку. Осколок уйдёт с её согласия, флягой же, которую выиграл сам, оплачу следующий бросок Пети. Посмотрел на него: Петя удивился. Ради этого и начал.

Рядом со своими шестью очками постучал медленно, показывая место броска всему столу. Потерять этот выигрыш по глупости и поставить обратно самому — разные вещи. Пусть потом никто не скажет, будто я не заметил, кто победил.

— У тебя четыре, — я показал на место его прошлого броска. — Мои шесть. Но я ставлю выигрыш обратно.

Бригадир замер. Мыши за моей спиной ахнули. Петя моргнул, возвращаясь из своего страха.

— Ты... — Хомутов придержал флягу, не убирая её.

— Играем второй кон, — я подвинул осколок к его пальцам. — На осколок. Я отдаю его тебе. За право бросить следующим.

За столом замолчали. Пал Палыч смотрел то на флягу, то на меня, не торопился убирать выигрыш. Пусть считает, что я испугался собственной удачи и теперь заглаживаю её перед старшим. Мне как раз нужно, чтобы после моих шести он остался здесь, а не закончил разговор вместе с партией.

— Ты странный парень, Пырьев, — протянул он, убирая осколок в карман своего кителя. Синий свет исчез, и зал снова стал просто баром, полным дыма и запахов. — Ладно. Давай свой бросок.

Я не бросал. Я позволил Пете взять кубики.

У Пети стекло дрожало. Здоровая рука одна, в ней стакан — три кости уже не удержит. Забрал, поставил подальше от броска и в освободившуюся ладонь отдал три кубика. После «Подземки» пусть удержит хоть их. Правила объясню, темноту из него словами не вытащишь.

— Бросай, — сказал тихо. Петя ещё сжимал кости, кидать не торопился. — Через плечо. Не смотри. Слушай звук.

Петя зажмурился. Следил за его здоровой рукой; Петины губы беззвучно шевелились, будто в молитве кому-то забытому. Он наконец замахнулся, разжал кулачок. Вот теперь, Петя. Не надо для этого опять лезть в темноту.

Кубики ударились о стол.

Одна кость осталась на месте. Другая прыгнула к нам, третья покатилась вслед, чуть не столкнувшись со стаканом. Хомутов отодвинул стакан, дал ей остановиться. Я развернулся посмотреть. Единица и две двойки. Пять очков.

Хороший бросок. Но не лучший.

Бригадир с усмешкой собрал те же три кости. Его быстрый бросок через плечо я уже узнавал; никакого напряжения в руке. Он повернулся — двойка, тройка, четвёрка. Девять против Петиной пятёрки.

Выиграл он.

Забирать со стола ему было нечего: осколок уже убран в его китель, ставку я отдал заранее. Осталось дать ему побыть победителем.

— Жалко, что ты не играл, — сказал бригадир. Налил виски из той же фляги, поднялся и отвернулся к стене. Видел только широкую спину. Плечи вздрагивали, а смеха не было; заглядывать ему в лицо сейчас не стал.

Сам встал с хрустом в коленях. Обвалы и прыжки на E ещё не отпустили. Стул придвинул назад, оставил между нами место: сюда завтра и вернусь, если не испорчу всё на выходе.

— Завтра, — сказал я. — Приходи завтра. Есть разговор.

Пал Палыч обернулся и задержал на мне взгляд. Вот эту искру и искал, не жалость после отданного осколка. За моим «есть разговор» он ещё не слышал самого разговора. Хотелось дать ему кусочек прямо сейчас, но придержал язык. Пусть до завтра побудет с этим крючком в нёбе.

Он кивнул. Молча. Долил себе ещё.

Петя разглядывал свои пустые ладони, потом поднял глаза ко мне. После «Подземки» всё ждал увидеть в них тот же ужас. Сейчас смотрел иначе — на меня, не сквозь меня в темноту. Маленькое, хрупкое ещё, но живое. С этим взглядом можно было оставить его за столом, не тащить сразу домой.

— Ты слышал, как падали кости. — Петя здоровой рукой повернул стакан ко мне. Достаточно громко сказал, чтобы рядом обернулась Айгуль. Грач тоже остановился, так и не донеся бутерброд до рта. Отвечать теперь буду при них, но вопрос Петин.

Отвечать пришлось не сразу. Перед Петей отговориться удачей не мог: в «Гаражах» он спас меня, потом тащил из темноты на себе. Сейчас он держал стакан и ждал не легенды для бригадира. Ладно, расскажу ту часть, которую могу рассказать за этим столом.

— На пробе учился, — я вернул ему стакан. — Потом проверял. Свои шесть я видел. И специально не забрал флягу.

Хомутов рассмеялся так, что я на миг перестал слышать стаканы у стойки. Грубо, с лаем, зато без прежней усмешки. Лицо от меня не отворачивал.

— Шулерство в честной игре, — пробормотал он, опускаясь на стул. — Знаешь, почему я спьюсь? Потому что настоящие шулеры всегда играют честно. Только дураки думают, что удача зависит от них.

Он допил виски одним глотком. Кадык дёрнулся.

Он указал горлышком фляги на моё место.

— Завтра, Пырьев. Не опаздывай. У меня есть кое-что, что тебе понравится.

Хомутов поднялся, качнулся — я уже следил, удержится ли, но он устоял сам. Мешковатый длинный китель прошёл рядом, потянуло порохом и табаком. До дальнего стола он дошёл без нас. Там сидели ветераны разведки, изломанные и опасные; за их столом в этот вечер мне больше делать было нечего.

После ухода бригадира Петя стал собирать вещи. Подвинул к себе, освободил место рядом со мной и опять задержался над ним. Я остался сидеть. Если собирался сказать ещё что-то, через весь зал окликать меня ему будет труднее. Ни «я ухожу», ни документов на выход. Только взгляд на дерево, где лежали кости. Дал ему ещё посидеть с этим местом.

Петя задержал здоровой рукой мой рукав, когда я собрался встать.

— Научи меня, — сказал он тихо. — Так же не бояться.

Рукав всё ещё был в дрожащих пальцах. Петя ждал, а я собирался уйти с выигранным разговором, словно вечер кончился и для него. Накрыл его руку ладонью. Освобождал рукав мягко, не отдёргивая: его «научи» услышал, за столом просто не ответишь на это одним броском.

— Завтра, — повторил я за бригадиром.

Впервые за две жизни не знал завтрашнего ответа Хомутова. До карты не дотянулся: она ещё у него, спрятана вместе с алкоголем и горем. Память привела к нужному человеку, подсказала вопрос. А ответ буду получать сам. На девять, завтра, по приглашению Саввы. Вернуться теперь имею право, не придётся опять искать свободный стул и прикидываться случайным мальчишкой.

Звук падения костей. Звук шагов. Звук чужого страха.

Клип перевёл на минимум. Фон наконец затих. За ним остался ритм зала — люди разговаривали, двигали стулья, жили после рейда. Мне сейчас хватало слышать это, а не ловить каждую кость во всём баре.

Завтра будет главный кон. На карту. Флягу я уже выиграл, разговор купил. Осталось забрать то, ради чего пришёл.

На крыльце «Серых мышей» ноги поджал под себя. Голыми пятками ледяную ступеньку трогать не хотелось. От мокрого бетона тянуло холодом, от вчерашней яичницы Толи, жаренной для бригады на троих, — остывшим жиром. Сидел, слушал генератор внутри склада. Удар поршня проходил через стены и отзывался в висках металлическим привкусом крови. Клип фонил; казалось, череп распилили изнутри и забыли склеить обратно. Пятки от ступеньки убрать можно. От этого звука голову не уберёшь.

На коленях оказался тёплый лист. Катя вышла с планшетом, положила распечатку без слов; бумага ещё хранила тепло её тела. Придержал, чтобы не соскользнула, поднял глаза к Кате. Она вместо объяснения ткнула ногтем в первую дату.

— Читай. — От этого тихого, ровного голоса захотелось убрать лист с коленей. Судья уже вынес приговор, теперь просит подсудимого прочесть формулировку. Я лист не убрал.

Четыре утра. Заявка на «Подземку», которую официально откроют в полдень этого же дня. Прочитал вторую: за сутки до того, как Нечаев узнает о провале на Кольцевой. Третья — за неделю до наших трупов в старом коллекторе. До того дня, когда мы их нашли. Сам видел эти даты, сам помнил события. Объяснить Кате разницу между ними всё равно не мог. Она ведь читала то же, стояла передо мной и ждала.

Я придержал лист на коленях, чтобы ветер не вырвал его.

— Это подлог. — Палец задержал на первой дате. Лист дрожал, а голос сумел удержать ровным. Хоть так.

Её губы скривились в усмешке. Распечатку согнула по строке личного доступа, и мне пришлось смотреть уже туда: не на дату, на то, чьё имя под ней.

— Я проверяла логи серверной дважды. И третий раз переспросила у Лёвы, он оператор в ночную смену. Он клянётся, что эти файлы загружались с твоего терминала в общежитии. С твоего личного доступа, Дима. До событий.

Она сделала шаг ближе, и я почувствовал запах её шампуня — дешёвого, с резким ароматом персика. Этот запах всегда сбивал меня с толку: он принадлежал живому человеку здесь, сейчас, а не воспоминанию о том, как она гибнет в другой линии, которой больше нет.

Катя переставила ногу со ступеньки и встала прямо передо мной.

— Ты знал, что они пойдут туда? Знал, что начнётся обвал? — спросила она. Глаза у неё были красные от недосыпа, но взгляд цепкий, режущий. — Почему ты молчал? Почему ты давал нам умирать, если знал?

Отвечать сразу не смог. Совру ей сейчас — потеряю тыл, который строил в первой жизни и с Пробуждения собираю заново здесь. А произнести всю правду ещё труднее. Катя стоит живая передо мной; я помню, как она гибнет. Как это сказать, чтобы она услышала объяснение, а не бред сумасшедшего?

Лист оставил раскрытым на коленях, посмотрел ей в лицо. С этими датами отвернуться и сказать что-нибудь удобное уже не получалось.

— Потому что я не знаю, как это объяснить, — выговорил наконец.

Ветер гонял по двору складов пустые коробки из-под ядерных стабилизаторов. Одна из них ударила о жестяной забор, звякнула, упала. Катя стояла и смотрела на меня, ожидая продолжения. Но его не было.

Катя села рядом, палец так и оставался на времени первой заявки. Десять минут сидели, а она эту строку не отпускала. По лестнице наконец зашаркали тяжёлые шаги. Посмотрел во двор: дядя Вова вышел проверять антенну. Сторож, местный ветеран войны, нанятый нами для порядка. Вот порядка мне сейчас и не хватало.

— Эй! Вы чего тут расселись? — гаркнул он из двора, поднимая моток провода. — Мне наверх надо!

Распечатка исчезла у Кати в кармане раньше, чем я успел её придержать. Она уже тянула меня за рукав к пожарной лестнице. Пришлось подниматься: разговор ещё не закончили, а говорить здесь дальше не дадут.

— Иди сюда, Дим, — шепнула она. — Быстро.

На пожарной лестнице говорил уже меньше, чем дышал. Забрались на плоскую крышу ангара, следом запыхтел Вова с мотком провода в руке. Не удалось от него скрыться, зато распечатку снизу не видно.

— Антенна шипит, — объяснил он, кивая на чёрную рацию на углу крыши. — Ребята говорят, помехи от разлома идут. Может, отключить к херам?

Я придержал провод, не давая ему вытянуть разъём.

— Не надо, — сказал я. — Пусть работает. Шум лучше тишины.

Вова хмыкнул, сплюнул и полез обратно. Следил за ним до лестницы; теперь вдвоём, можно вернуться к распечатке. За парапетом видны были тенты барахолки и коробки с контрафактом. Репину точку между третьим и четвёртым рядом нашёл сразу, прежде чем снова повернуться к Кате.

В его точке можно было купить списанный бронежилет или фальшивую оружейную лицензию. Я искал бы там другое: схемы, старые карты закрытых горизонтов. Те самые, которые гильдии предпочитали «терять». На них и смотрел мысленно, различая Репину будку между тентами.

— Вот тебе и ответ, почему ты странный. — Катя села на край парапета, ноги свесила наружу. Четыре метра до двора; я смотрел на край, пока она устраивалась, а она уже говорила дальше. — Ты слышишь то, чего нет. Ты знаешь то, чего не может быть. Я подрабатываю на диспетчерской, Дима. Видела твои заявки раньше, чем их отправляли в систему. Видела, как ты избежал ловушки в «Гаражах», хотя никто не мог её избежать. Ты интуит? Или ты... — Она задержалась на этом слове, так и не посмотрев вниз. — Или ты предатель?

— Я выживаю там, где другие гибнут. — Посмотрел на костяшки, где после камня в разломе наросла свежая розовая кожа. Руками путь уже оплатил; объяснить память труднее, чем показать их. — Потому что однажды я уже там был. Там, куда мы идём. И я не хочу повторять этот путь вслепую.

В ответ Катя достала распечатку снова. Лицо бледное, а руками не суетилась: развернула ко мне дату, ту самую. Слова про мой прежний путь её с этой строки не сдвинули.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу сейчас сказать. — Я разровнял её распечатку на колене, придержал угол. — Знания у меня есть. И записи. Только весь путь объяснить в двух словах не выйдет. Если хочешь правду целиком — дай мне время её рассказать. А не выдумывать вместо неё удобный ответ.

Ждал, пока ответит. Она смотрела вниз, на барахолку: люди тащили ящики, солнце начинало грести по асфальту. Хотелось тоже смотреть туда, а не на её молчание, но лист ещё лежал между нами. Пока она его не убрала, разговор не закончен.

Она убрала лист в карман, но пальцы остались на его краю.

— Если я пойду к Штерному, — тихо сказала она, — тебя закроют. За утечку данных, за махинации с заявками, за все эти странности. Тебя сделают виноватым во всех смертях последних месяцев.

Ладонь опёр о парапет рядом с ней. Как бы ни держался на крыше, от Штерна этим камнем не прикроешься.

— Да, — согласился я.

Катя спустила ноги с края и села лицом ко мне.

— Но тогда ты умрёшь. А те, кто пойдёт за тобой после... умрут тоже. Без тебя.

Посмотрел на неё, прежде чем отвечать. Считала не только мою жизнь: кто пойдёт следом, кто без меня не выйдет. От такого холодного, звериного расчёта становилось легче дышать. С ним хотя бы можно договориться.

Я положил ладонь на край её кармана с распечаткой, останавливая движение к планшету.

— Ты понимаешь, что это шантаж? — спросил я.

— Нет, — она пожала плечами. — Это пакт. Я не спрашиваю, откуда ты знаешь. Ты не врёшь мне в лицо. И ты не бросаешь нас там, внизу. Договорились?

Я достал из сумки две бутылки Split’а. Одну протянул ей. Она взяла её, открутила крышку, сделала глоток. Я открыл свою. Мы чокнулись горлышками, как школьники на выпускном.

Я коснулся своим горлышком её бутылки ещё раз.

— Договорились, — сказал я.

От горлышка её бутылки перевёл взгляд вниз, к точке Репы. Подошли трое; капюшонов не снимали, оставались в тени тентов. Один навёл телефон на товар. За другим смотрел внимательнее: показал Репе короткий пластиковый бейдж. Такие я помнил у служб безопасности крупных структур. Пить дальше расхотелось.

Катя заметила мой взгляд. Проследила направление. Её глаза сузились.

Катя наклонилась к моему плечу и показала на бейдж.

— Куртки без знаков, — прошептала она. — Это не полиция. Это «Аврора». Покупатели ядер. Высокого тиража. Зачем им Репа?

Я напрягся. Со двора донеслось несколько слов Репы — будка стояла под открытым краем крыши. Когда генератор заглушил конец фразы, я не прибавил усиление: шума станет больше, смысла не прибавится. Переместился к водостоку. Теперь тент меньше заслонял говорящих. Один пришелец поднёс к витрине лист и указал на его разрез:

— ...карта нужна целая. Половина у Хомутова. — Он развернул лист вдоль витрины. — Вторая половина должна всплыть. Ищи любого, кто интересуется сектором D.

Сердце ёкнуло. Сектор D. Карта закрытого горизонта. «Восьмой участок». Они искали целую карту. Пал Палыч обещал сегодня поставить свою съёмку; пока я даже не видел, какую часть он вынесет на стол. Если они выйдут на меня раньше игры — всё пропадёт. Меня сдадут, карту отберут, команду разгонят.

Нужно было увести их внимание. Прямо сейчас.

Я оставил бутылку у её ноги и двинулся к лестнице.

— Сиди здесь, — приказал я Кате.

Она придержала меня за локоть у верхней перекладины.

— Куда ты?

Я снял её пальцы с рукава и поставил ногу на лестницу.

— Работать.

Я слез по пожарной лестнице, нырнул в тень ангара и побежал вдоль забора барахолки, к выходу, где дежурили наши «мыши». Айгуль и Грач курили, прислонившись к стене. Они увидели меня и вытянулись.

Грач отлепился от стены, убрав сигарету от моего лица.

— Что случилось? — спросил Грач. Его лицо было серым от усталости; сигарета догорала в пальцах.

Я встал между ним и Айгуль, закрывая нас от рынка плечом.

— Репа получил заказ на карту, — сказал я быстро. — От авроровских. Нам нужно, чтобы эта информация попала к ним через рынок. Не напрямую. Через сплетню. Кто сейчас на рынке самый болтливый?

Айгуль хмыкнула.

Айгуль показала концом сигареты на металлолом у крайней лавки.

— Серёга-Лопата. Он скупает металлолом у детей. Если сказать ему, что карта ушла сборщику контрафакта с рынка «Клин», он продаст эту новость кому угодно. За цену сигареты.

Я придержал Грача за жилет, прежде чем он двинулся.

— Скажите ему, что карту ищет не «Аврора», а частник. Сборщик. Будто он через меня ищет Хомутова. А я вчера пробовал стол на его деньги.

— Пал Палыч вчера с тобой играл, — Грач смял пустую пачку. — Репа спросит и узнает.

— Про игру спросит — правду и услышит. Я играл. — Я повернул Грача плечом к рынку. — А частник пусть интересовался картой через меня. Сборщик с «Клина». Репа знает, что Хомутов держал съёмку. Мы дадим ему покупателя, которого он захочет найти раньше «Авроры». Пусть ищут на другом конце города.

Айгуль сняла пепел о край контейнера, не сводя с меня глаз.

— А если Репа проверит? — спросила Айгуль.

Я отпустил жилет Грача и показал на проход между лавками.

— Проверит. Но пока он будет проверять, у нас будет вечер. И игра.

Грач кивнул и исчез в рядах лавок. Айгуль осталась со мной. Мы ждали, прячась за штабелем пустых контейнеров. У прохода Грач остановил Серёгу-Лопату сигаретой. Тот прикурил, Грач показал за дальние кварталы — к «Клину». К нашему бару даже не повернулся.

Потом Репа вернулся к своему столу, открыл записную книжку — старый, засаленный блокнот в клеточку — и начал писать. Карандаш двигался быстро. Что именно он записал, отсюда разобрать было нельзя. Через минуту Грач вернулся и протянул мне остаток пачки.