Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 2

Он потянул за край листа, словно ещё проверял, не поддастся ли бумага пальцам.

— Знаешь, почему я тебе её отдал? Почему не порвал, не сжёг, не выбросил в унитаз?

Я удержал лист за противоположный угол.

— Потому что проиграл.

Хомутов прижал край карты к ящику.

— Нет. Потому что ты не боялся. Все боятся. Новички боятся проиграть деньги. Старые волки боятся потерять лицо. А ты... ты боялся, что не успеешь. Чувствовал это по тому, как ты держал кость, когда партия уже была сыграна. Как ты слушал кость. Ты не играл. Ты выживал. Это разные игры.

Он сделал ещё один глоток. Теперь уже без дрожи.

Он придвинул ко мне флягу, освобождая место у третьего сектора.

— Скажи мне одну вещь, Дим. Только честно. Про третий сектор ты говорил так, будто сам там ходил. А дату гибели моей бригады знаешь?

Дату я вспомнил сразу. «Восьмой участок», третий сектор, восемь лет назад. В первой линии, уже B-рангом, читал сводки с этими именами. Теперь Хомутов спрашивал их у парня напротив своей фляги; этому парню он ещё ничего не рассказывал. Я удержал лист, не стал отвечать на первом вдохе. Дата, имена, место у меня есть. Скрытого входа в старой съёмке не было — его память так и не дала, за ним пришёл сюда.

Сказать «помню из будущего»? После этого он услышит только сумасшедшего, не дату своей погибшей бригады. Придумать источник попроще тоже не выйдет: тридцать лет за костями он разбирает, кто врёт. Я уже видел, как следил за моей рукой в конце кона. Останется сказать ровно столько, сколько смогу удержать под его вопросами.

Посмотрел на Хомутова, не на флягу. Он спросил день гибели своих людей. Жалостью от этого вопроса не отделаться; назову то, что знаю, и посмотрим, кому станет легче дышать.

— Знаю, — я подвинул к нему лист, прижав красный штамп двумя пальцами. Назвал день, месяц и год. — Я там был.

После даты даже его кашля не услышал. Я держал пальцы на красном штампе, ждал нового вопроса. Карту он пока не тянул обратно.

Хомутов отнял руку от листа, упёрся ею в колено.

— Был? — переспросил Пал Палыч. — Где?

Я придвинул ему лист той стороной, где начинался третий сектор.

— В том месте, куда ты не хочешь возвращаться. В том месте, где ты потерял своих. Я знаю дату, потому что... — я запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как сказка. — ...потому что однажды я уже там был. И вышел оттуда другим путём. Не живым, но другим.

Про «не живым» я выговорил и сам задержал вдох. В том секторе уже был, только сейчас ему этого не докажешь. Катя сегодня приняла «однажды там был». Хомутов сидел передо мной со своей датой и мог спросить то, чего она не спросила. Лист я не отпустил, ответ назад не забрал.

Хомутов закрыл глаза, и я перестал разбирать его лицо. Лучше не мешать. Дождался, пока посмотрит снова; теперь он уже не усмехался над моей половиной карты.

Он разогнул на колене два пальца.

— Я таких, как ты, встречал двоих, — сказал он шёпотом.

Двоих? Я посмотрел на его пальцы, не успел спросить ни имени, ни места. Он ведь сказал это не про карты.

Хомутов сжал их обратно в кулак.

— Оба мёртвые, — добавил он.

Мёртвые. Я задержал ладонь на листе: сейчас он может рассказывать про тех, кто не дошёл, а может — предупреждать, что будет со мной. Уходить с половиной после этих слов уже не хотел.

Он провёл костяшками по старому сгибу карты.

— Они пытались делать то же самое, что и ты, — продолжил бригадир. — Лезть туда, где смерть ходит по расписанию. Знать больше, чем положено. Один был таким же наглым, как ты. Другой — тихим, как вода. Первый погиб через неделю после разговора со мной. Второй — через месяц. Их тела нашли в разных местах. Но оба знали то, чего знать не должны были.

Придвинул табурет, оставил пальцы на своей половине. Двое уже приходили с таким знанием, теперь он сидит перед третьим. Как сумел говорить с ними и остаться здесь сам? Пока рассказывает про мёртвых, хочу услышать, боится ли ещё одного такого разговора.

— И ты не боишься третьего?

— Боюсь, — он улыбнулся, а я задержал ладонь на листе: знает, что стало с первыми двумя, и всё равно не забирает у меня карту. — Но мне нужно, чтобы хоть кто-то знал. Кому-то нужно оставить ключ. А самому идти в замок нельзя. Там холодно.

— Погоди, а Репа? — я придержал свой лист за обрез. — Ты же про него говорил. Вторая половина там?

Хомутов покачал головой, глядя на карту.

— Не так сказал. У Репы её ищут. Покупатели. А сама половина у меня.

После его слов в зале я уже прикидывал дорогу на рынок. Выходит, там можно узнать, кто ищет карту, а за бумагой никуда идти не нужно. Убрал палец от обреза и посмотрел, куда Хомутов потянется за своим листом.

Хомутов упёрся в столешницу, поднялся с хрустом коленей. Я проследил за ним к крючку у двери: старый китель хаки, локти в заплатках. Полез под подкладку, потянул нитки. Они не поддались; он пробовал снова, а я уже искал здоровыми пальцами свой складной нож.

Отставил табурет ногой, подошёл к кителю. Пальцы Хомутова всё ещё тянули нитку, а до зашитого кармана я уже мог дотянуться сам.

— Дай сюда, — сказал я.

Хомутов оставил нитку, задержал моё запястье над тканью. Пока он смотрел на мои пальцы, я не полез под его ладонь: свою подкладку ему вскрывать мне ещё надо позволить.

— Ты уверен?

Я повернул ладонь вверх, давая ему отпустить её самому.

— Да.

К крючку придвинулся, когда он отпустил запястье. Достал складной нож из ломбарда Толика Резвых, подвёл кончик под нитку. Подкладка старая, плотная; резанёшь насквозь — достанешь и до того, что за ней. Поэтому подрезал по одной, оттягивал освобождённый край, пока ткань не отошла.

Последняя нитка разошлась под кончиком ножа. Я увидел свёрнутый рулончик в изоленте, вытянул, не цепляя бумагу остриём. Хомутов забрал его сам. Я убрал нож и ждал, пока он развернёт.

На развёрнутом листе узнал продолжение контура. Вторую половину. Я придвинул свой выигрыш: жёлтая бумага с теми же водяными знаками Реестра, а поверх них чернила выглядят свежее. Теперь смогу сравнить не пустой обрез с памятью, а два настоящих края.

Обрезы не легли вровень. Зато линия контура дошла до шва и продолжилась на Хомутовой половине; я придержал свою, пока старик поправлял вторую. Обе унесли на свободную полку под лампой. Стакан и фляга прижали края — руки можно убрать, путь на бумаге останется целым.

Хомутов прижал ладонями обе половины.

— Вот, — сказал Пал Палыч. — Это и есть «Восьмой участок».

Я смотрел на карту. Первая половина показывала основные тоннели, зоны обрушения, стандартные D-ранговые метки. Всё это я видел раньше. Я провёл пальцем вдоль знакомого хода и остановил у шва, не переходя на второй лист. Здесь привычный маршрут должен был оборваться. Но вторая половина...

За швом появилась новая отметка. Я остановил палец: её в своей памяти не находил. Вот теперь стоит сверяться с тетрадью, а не узнавать старые повороты на глаз.

На моём куске была сплошная стена породы, а вторая половина открывала маленький кривой контур за ней. Я посмотрел на него ближе: словно глаз на бумаге. Возле этого сектора прочитал метку: «D-ранг. Скрытый.»

В двенадцати годах рейдов у меня были знакомые тоннели, выходы, твари и сводки по «Восьмому участку». Этот скрытый вход в них отсутствовал. Я достал тетрадь из внутреннего кармана, раскрыл рядом с картой. Сравнил изгиб ближайшего коллектора со своей записью: старый маршрут сходился. Значит, новая часть действительно закрывала то, чего нам прежде не показывали. Вот ради этого и стоило выиграть оригинал.

Я обвёл ногтем новый контур, не царапая бумагу.

— Это что? — спросил я. Голос стал глухим.

Бригадир подвинул к моей руке именно эту половину.

— Сектор, — ответил Пал Палыч. — Тот самый, который они прятали. Тот, ради которого моя бригада полезла вниз и не вернулась. Они искали выход, а нашли вот это.

Хомутов указал на стык. Там поверх линий шла синяя надпись; я наклонился к лампе, чтобы разобрать жирные буквы. Рукой написано, не напечатано вместе с картой. Штрихи местами дрожали.

«Не входить. Питатель.»

На последнем штрихе перо съехало с линии. Я задержал взгляд: писал быстро или рука дрожала? Одного этого следа, чтобы решить за автора, мало.

Я указал на надпись рядом со стыком.

— Кто писал? — спросил я.

Хомутов накрыл надпись пальцем, потом убрал его.

— Мой напарник, — сказал бригадир. — Тот, кто выжил. Первые десять минут. Он успел сделать эту запись перед тем, как разлом схлопнул проход обратно. Он кричал нам, чтобы мы уходили. Мы не ушли.

Я отвёл стакан воды от карты, оставляя ему место показать.

— Почему?

Он упёр ноготь в круг ядра.

— Потому что там было ядро. Большое. Такое, какое не найти ни в одном другом разломе. Жадность — плохой советчик, Дим. Особенно когда рядом стоит смерть.

Я посмотрел на карту ещё раз. На этот раз не на линии, а на детали. На те самые свежие чернила поверх печати. На то, как они ложились на старый штамп.

Кто-то позже нанёс обход поверх старой съёмки. Недавно или давно — по одному цвету чернил не определить. Но нажим, ширина линии и направление штрихов отличались от предупреждения напарника. Я поднёс край карты к лампе, чтобы проверить пересечение.

Предупреждение старое. Обход нанесён после него. Этот путь кто-то готовил отдельно.

Я придержал обе половины, когда он потянул руки к себе.

— Зачем ты дал мне это? — спросил я. — Ты мог продать. Ты мог сдать в Реестр. Ты мог забыть.

Хомутов вернулся на ящик. Флягу сразу не взял; я смотрел на свободный лист между нами и всё ещё ждал, не передумает ли отдавать его после рассказа.

— Потому что ты мой новый бригадир, — он отпустил край карты, передавая мне весь лист. — Не формальный. Никто тебя не назначал. Но после той игры в кости, после того, как ты посадил Петю за стол и дал ему бросить самому... после того, как ты назначил весь денежный выигрыш мышам... ты стал своим. А свои должны знать, где искать золото. И где их могут убить.

Я сложил лист по старому сгибу, стараясь не давить новым.

— Спасибо, — сказал я, удержав сложенную карту обеими ладонями. В зале выигрыш хотелось показать всем. Сейчас хватало того, что он остался у меня; спросить ещё одну цену язык не повернулся.

— Не благодари, — он махнул рукой. — Когда пойдёшь туда, вспомни меня добрым словом. И не бери с собой детей. Там не место для детей.

Мы вышли из подсобки в общий зал. Бар уже почти опустел. Оставались только «Серые мыши». Айгуль протирала стаканы, Грач считал наличные в котле, Толя-бармен стоял за стойкой, наблюдая за ними с профессиональным равнодушием.

Пал Палыч подошёл к ним. Все замолчали.

Он встал у моего места и положил на него ладонь.

— Карта у Пырьева, — сказал бригадир громко, чтобы слышали все. — И кости тоже. Он теперь хозяин стола.

Грач поднял глаза. Айгуль перестала тереть стакан. Он подвинул котёл к краю, она задержала полотенце в пальцах. Ждали моего слова.

Я подвинул денежный котёл к Грачу.

— Дележ, — сказал я. — Деньги идут в котёл. Всё, что выиграл сегодня. Кроме карты и костей.

Грач ответил не сразу. Я оставил котёл возле него — весь выигрыш, перетягивать обратно не собираюсь. Он коротко рассмеялся, и я дождался уже слов.

Грач подхватил котёл обеими руками и придвинул к своим коленям.

— Свой человек, — сказал он. — Хоть и дурак немного. Но свой.

Айгуль кивнула.

Айгуль освободила мне проход между столом и стулом. Я уже приготовился протискиваться боком, как в начале вечера, и на миг замешкался. Она не отходила от разговора — наоборот, оставила место рядом с собой. Именно туда я и шагнул.

— Дим, — позвала она. Не «новенький». Не «эй, ты». По имени.

Я задержался на собственном имени. В начале вечера пришлось покупать проход к столу, теперь Айгуль сама оставила мне место рядом. Котёл у Грача, карта у меня, а сюда зовут уже без торга.

Я кивнул ей в ответ. И вышел во двор бара.

На дворе холод достал до мокрой куртки. Откуда-то тянуло бензином и сыростью, а рядом с Петей — сигаретой. Огонёк ходил в его здоровой ладони; затягиваться толком он так и не научился, я уже ждал привычного кашля. Но окурок он выбросил сам, заметив меня.

Окурок зашипел в луже. Петя подошёл сбоку, оставил дорогу открытой. Я остановился перед ним, не пришлось ловить за куртку, чтобы не ушёл.

— Ну как? — спросил он, уже глядя мне в лицо. Голос ещё дрожал, но шагнул Петя сам. В зале сел против бригадира, проиграл свой кон и всё-таки дождался нашей победы, не спрятался за мной. Сейчас хотел услышать про выигрыш, а не снова говорить, как выходить из бригады.

Встал рядом, придержал его здоровое плечо.

— Нормально, — сказал я. — Ты молодец.

Из Петиного кармана показалась бумага. Я ждал целый бланк, а он вынул обрывки: тот край, за который можно было держать заявление, уже разорван.

— Я завязываю с этим, — вдруг сказал Петя, подняв обрывки заявления.

Ветер подхватил край бумаги. Придержал Петину ладонь, чтобы успеть разглядеть: он сейчас показывает мне не документы на выход, а то, что от них осталось.

— Что?

Он разжал пальцы над урной, стряхивая последние клочки.

— Документы на выход. Я их рвал. В зале. Пока ты играл. Мне стало... скучно бояться. Страшно стало скучать.

Вынул зажигалку с котом, развернул к Пете потёртым боком. Пластик ещё держал тепло кармана. Он посмотрел на рисунок, здоровой ладонью подтолкнул мою руку обратно: не берёт. Я оставил пальцы раскрытыми, ждал, что теперь скажет про её хозяина.

— Держи у себя, — он сомкнул мои пальцы на пластике.

Я повернул зажигалку котом к нему, чтобы он видел рисунок.

— Зачем?

— Это мой талисман. Она помогала мне, когда я думал, что всё кончено. А теперь... теперь она у тебя и остаётся. Ты теперь мой талисман. Без неё ты не справишься. — Он сжал мою ладонь поверх пластика и усмехнулся. — Я решил.

Я разжал пальцы. Зажигалка была лёгкой, пластиковой, с потёртым рисунком. Петя всё ещё смотрел на неё, будто ждал, что я верну. Я повернул подарок в ладони, выбрал карман, куда положить, — не сунул куда попало. Пусть видит: оставляю у себя всерьёз. Он ещё тогда сам вернул её на горячем кабеле. Теперь мог бы забрать, как забрал документы на выход, а вместо этого опять велел оставить. Я выбрал карман ещё и поэтому: такую вещь не дам болтаться рядом с ножом.

Я убрал подарок во внутренний карман, отдельно от карты.

— Спасибо, Петя, — сказал я.

Петя шагнул ближе, удерживая край моей куртки здоровой рукой.

— Не за что. Только... если ты туда пойдёшь. По этому сектору. Возьми меня.

Я снял его пальцы с куртки, накрыл ладонью.

— Нет.

Петя поднял здоровую руку, собираясь перечислять на пальцах.

— Дим, я могу быть полезен. Я могу следить за поворотами. За людьми. Я могу...

— Нет, — я показал на его повязку. — Ты останешься здесь. Сначала заживёт плечо. Потом будешь учить новичков. И кости, и сигналы на выходе. Мне нужен человек, который считает людей у кордона. Не второй раненый внизу.

Петя опустил поднятую руку, посмотрел на повязку. Я не повторял «нет». Он отвернулся, но за мной не потянулся, снова перечислять свои умения не начал.

К автобусу подошли мимо фонарного столба, где ждала Катя в шарфе. Под её взглядом я вынул зажигалку к свету, карту оставил под локтем. Она посмотрела на обе вещи, потом на Петю за моей спиной. В начале вечера он собирался уходить один, сейчас до автобуса дошёл с нами.

Катя кивнула и не стала спрашивать при Пете. Я придержал карту плотнее: раньше показывала на пустое место у первой половины, теперь видела обе. Если захочет проверить, в автобусе можно будет разложить весь путь.

В автобусе сел у окна, устроил карту на коленях. От движения края опять расходились; ладонью держал шов, зажигалкой прижал загибающийся угол. За стеклом шёл сонный город, а у меня перед глазами наконец был целый горизонт. Домой везу обе половины. Только это уже не мёртвая архивная бумага: кто-то оставил на ней свой путь, и его ещё надо прочитать.

Дома, в общежитии, я включил настольную лампу. От жёлтого света я прищурился, но лампу не выключил: на бумаге ещё оставалось что разобрать. Я достал две половины карты. Они не хотели соединяться ровно, края расходились.

Первый край придавил стаканом. Второй под него не лез — я подтянул его к линии контура и удерживал, пока освобождал пальцы от липкого скотча. Рука дрожала, поэтому не приклеивал на первом рывке. Выдохнул, свёл линию, проклеил. Снизу закрепил обе части, перевернув вместе. Наконец можно держать карту за край, а не за место разрыва.

Развернул склеенный лист до конца. Под лампой в подсобке успел разглядеть отличие чернил; здесь уже не надо было придерживать полукарту и слушать Хомутова одновременно. Я мог идти пальцем по чужой линии, не пропускать ни одного пересечения.

Тот самый скрытый сектор. Контур. Надпись «Питатель».

Синие линии шли вокруг контура, перебирались через старые штампы Реестра. Придвинул пересечение к свету: тонкий штрих лёг сверху старой метки, нажим тоже другой. К предупреждению напарника это перо не относилось. Лист трогали позже, и теперь я мог проследить, что дорисовали.

Провёл палец рядом с синей линией, не по старому тоннелю. Она обходила прежние отметки, заходила в центр кривого «глаза». Вот куда собирался автор. С таким путём в старый вход мне возвращаться незачем.

Кто-то вынул карту из подкладки или работал с нею до того, как Хомутов её зашил. Когда именно — спросить ещё предстояло. Но обход был отдельной работой, не частью старой съёмки.

Потянул тетрадь к лампе, потому что на одном наклоне букв имя не угадаешь. В первой линии видел похожий почерк в сводках; теперь нашёл свои записи о съёмщиках и тех, кто списывал закрытые горизонты. Приложить лист к фамилии легко. Только совпадение ещё предстоит доказать, и карту я получил именно для этого: здесь след чужой руки, а не мой пересказ прошлого.

— Это не архив, — я прижал стаканом место, где обход пересекал старый штамп.

Я придвинул лампу ближе. Синяя линия не обрывалась у предупреждения.

— Это работа. — Я записал на свободной странице: «Поздний обход к Питателю. Узнать автора».

За окном снова слышался город. Я оставил лампу над синим обходом: пока здесь читаю чужую работу, закрытые горизонты не стоят пустыми. Надо успеть к этому входу не после покупателей Репы.

Карту сложил по сгибам, уложил под внутренний клапан. Зажигалку оставил в соседнем кармане, кости — на столе. Ещё держал в пальцах их свинцовую тяжесть, когда отпустил последнюю. С картой пойду за допуском. Кости пусть останутся здесь до следующего кона.

Утром в шесть я пойду в Реестр. Подам заявку на тест — на этот сектор. До покупателей Репы. Карта уже у меня; теперь нужно право пройти её вход.

Я поставил будильник, положил рядом контракт и тетрадь. Кости оставил в мешочке на столе. Пусть Хомутов завтра узнает, что его бумага наконец пошла в дело.

Обход приводил прямо к «Питателю». Я выиграл путь, о котором нам не рассказывали двенадцать лет. Утром заберу допуск к тесту. А вот имя человека, проложившего этот путь до меня, ещё лежало по ту сторону закрытого входа.