Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 2

Я потянул Катю за рукав к двери.

— Быстро в подсобку.

Внутрь склада успели до охранника. Дверь закрыли, спиной прижался к холодному металлу. Снаружи шаги уже подходили к нам; палка ударила по двери так близко, что звук отдал под лопатками. Уходить от створки пока не хотелось.

Сквозь щель у косяка я видел его плечо. Охранник поддел ручку палкой и навалился на дверь.

— Эй! Кто здесь? Открыть!

Щёлкнул замок. Выждал, держась спиной у двери: сейчас попробует войти. Створка не поддалась. Толстый засов изнутри я успел опустить, и теперь очень вовремя вспомнил, зачем его поставили неделю назад — после кражи инструментов. Пусть сегодня удержит не только чужие руки от наших ящиков.

В щели у косяка показалась дорогая куртка начальника. Пока видел её, удерживал дверь спиной; когда он отвёл палку охранника от ручки, перестал давить всем весом. Сейчас послушаю, кого он велит выводить.

— Ладно, ребята, — раздался голос начальника склада снаружи. — Оставьте. Это мои грузчики, они тут спят иногда. Не трогайте.

Шаги отошли, и я наконец выдохнул. От металла спину отлеплять было неприятно — футболка мокрая, дверь холодная. Катя рядом разгладила рукав, подняла глаза. Усталая улыбка, совсем не утренняя усмешка над моим «подлогом». Я её разглядел и только тогда позволил себе отпустить створку.

— Ты умеешь создавать проблемы, Дима.

Я поднял засов, прислушался к удаляющимся шагам.

— Я умею их решать, — ответил я.

Засов ещё держал в ладони. Катя улыбалась, и я хотел выйти с ней так же спокойно, как только что ответил. Вместо этого прислушался к лестнице: охранники должны уйти достаточно далеко, чтобы мы не встретились с ними у первой ступеньки. Своё имя из Репиной книжки так не вытащишь. И осколок из Хомутова кармана засовом не вернёшь. До вечернего стола надо добраться без новой проверки; тогда хотя бы за карту смогу ответить сам.

Но вечер только начинался. И Пал Палыч ждал меня за столом с костями.

Тубус лежал перед Хомутовым, а мне всё хотелось подвинуть его поближе. Пыльный край, закрытая пробка — карта уже здесь, но развернуть её мне ещё не позволили. Бригадир сидел сгорбившись и молчал. Виски шёл по кругу; я брал свою рюмку, не выпуская из виду его рук. Сейчас возьмёт тубус обратно, скажет, что передумал, — и снова ждать. В первой линии такую бумагу помнил только обрывком сна после третьей бутылки «Авроры». Теперь мог получить настоящую, с печатями, сверить каждый ход. Для этого придётся оставить ему удовольствие играть с новичком, не лезть через стол за пробкой.

Возле стола стало теснее. Жареный лук и дешёвое пиво, обычные запахи Толи, отступили за железо и пот чужих курток. Мыши собрались за Айгуль. Грача видел у колонны, руки в карманах жилетки; Петю чувствовал рядом по дыханию в затылок. Часто-часто. Бледный, содранная ключица под повязкой, а всё равно топчется у моего стула. Это дыхание слышал лучше любого эха подземки. Не отворачивался от Хомутова, но и забыть, кто стоит сзади, не мог.

— Ставки, — прохрипел Пал Палыч; после ночного дежурства в диспетчерской Реестра голос у него был сорван. Я смотрел на тубус, пока он вынимал пробку. Хомутов достал лист, развернул его вчетверо, положил перед собой и прижал краями стаканов. Вот она, карта закрытого горизонта «Восьмого участка». Отчуждение на печати было красным, жирным, как след от раздавленного клеща. Разглядеть хотел каждый угол, а пока между мной и листом стояли его стаканы.

Стул подвинул ближе к карте, не заставляя бригадира ждать. Если начну сейчас медлить, он решит, что передумал. Вчера оплатил этот разговор осколком; сегодня лист наконец лежал на столе, и отодвигаться от него я не собирался.

— Играем вслепую? — спросил я.

— Как вчера, — бригадир придержал карту флягой. — Но ставки другие. Моя карта против всего выигрыша недели. Всё, что намылили мыши за пять рейдов, включая твою долю. Сначала играем на твои деньги. Дойдёт до общего котла — решайте все. А у меня на финальный кон карта, мои деньги, осколок из «Подземки» и эти кости. Проиграешь — останешься без добычи и без права садиться за мой стол.

За спиной зашевелились. По звякнувшей бляхе услышал Айгуль раньше её слов. Фыркнула, ладонью уже закрывала край поясной сумки. Общий котёл мне просто так не отдаст, и правильно. Пока на стол положу только своё.

— Ты спускаешь общую копилку, — процедила она сквозь зубы. — Из-за пьяного старика.

— Я покупаю вечер, который вы запомните. — Свою стопку положил перед ним, к Айгуль не обернулся. Монеты, мятые купюры; бензин и кровь с рынка ещё не выветрились. Деньги расправлял, чувствуя этот запах. С ним можно жить свободнее, чем с чистым пропуском в гильдию. — Кости на столе. Правила твои. Бросок через плечо. Стакан на ладонь.

На мою ставку Хомутов усмехнулся, криво показав зубы, и достал бархатный мешочек с бахромой. Ткань истёрлась почти в пыль. Следил за горловиной, пока на дерево не выпали те же три кубика. Глухо стукнули друг о друга. Внутренний свинец делал их живыми, как гайки в колене грузовика; этот звук со вчерашнего вечера я уже узнавал.

— Бросаем через плечо, — он поставил пустой стакан рядом с местом броска. — После броска накрываем стаканом. Кость на полу или удар о край стакана — круг залу и переброс. Не подглядывать. Не крутить. Слушать кость.

Из угла с гражданскими зеваками перекрыл гул крик: «На карту! На карту ставлю!» Я посмотрел на руку с пачкой денег раньше, чем на лицо. Чужой рейдер, D из независимых, наглые глаза. Уже шагнул к столу, совал наличность между мной и бригадиром. Сейчас ещё один участник мне совершенно не нужен.

Грач взял его за воротник раньше, чем я открыл рот. Без рывка повёл обратно к темноте, не оставляя места для нового шага к нам. «Стол бригадирский», — буркнул. Чужак споткнулся о стул, пропал в табачном дыму. Пачку денег между нами больше не видел. Спасибо, Грач, не придётся выталкивать его самому.

Первая партия шла ровно. Я сел спиной к столу, бросил те же три кости, повернулся после стука. Единица и две двойки. Пять. Пал Палыч собрал их и кинул вслепую через плечо. Накрыл стаканом. Когда поднял его, зал увидел три шестёрки.

Увидев его три шестёрки, услышал за спиной общий выдох. Петя прижал руку к животу, сдержался, не застонал. Я пока оставался на стуле: первый проигрыш ещё не объяснял, как именно он это делает.

Вторая партия. Я брал те же три кости, закрывал глаза, чувствовал тяжесть свинца на ладони. Повернулся спиной к столу и бросил. Щелчок. Второй. Третий. Один кубик качнулся и лёг гранью вниз. Я оглянулся после остановки. Единица и две двойки. Опять пять. Мизер.

Пал Палыч открыл свой стакан. Семёрка. Он забрал мои монеты.

Третья партия, четвёртая, пятая — шипение за спиной уже мешало слушать. Грач курил прямо в лицо бригадиру, Айгуль ходила вокруг стола, как собака на привязи. Петя молчал, держал здоровой рукой край повязки. Пятую тоже проиграл. Свои деньги уходили, зато за Хомутовой левой я успевал следить всё лучше. Поднимает стакан после каждого броска. Перед этим накрывает кости — и коротко скребёт по дереву. Кубик уже лёг, потом ещё полоборота. Запястье на миг внутрь. На пробе такого движения не было. За эту задержку и платил мелкими ставками: слышал, а затем проверял руку глазами.

Шестая партия. Мой бросок. Я закрыл глаза, дождавшись, пока официантка перестанет ставить тарелки рядом. Три кости упали. Щелчок. Двойка, тройка, четвёрка — девять я увидел, повернувшись. Пал Палыч кинул. Стакан щёлкнул. Под ним опять коротко скребло. Десять очков. Он снова забрал банк.

К своей оставшейся стопке потянулся медленнее, чем прежде. Пока отсчитывал на новый кон, за спиной уже не ругались вполголоса: Айгуль шагнула прямо к столу. Остановить её до сумки я не успел.

Айгуль вытащила сумку, положила на стол перед моим пустым местом.

— Давай общий котёл! — рявкнула Айгуль. — Раз он тебя режет, давай скинемся все! Мы за тебя играем!

Повернулся к ним, прежде чем трогать сумку. Айгуль не убирала её, Грач и Костя смотрели на меня, не на бригадира. Им после смены тоже надо есть, а они стоят здесь с последними ставками. До этого за свои проигрыши отвечал сам. Теперь Петя здоровой рукой вынул смятую купюру, протянул к общему котлу. Я дождался его кивка. Ладно, играем вместе. Хомутову же больше не дам накрывать кости: короткий скребок уже слышал, хватит за него платить.

— Хорошо, — я сдвинул остаток своих денег к общему котлу. — Играем общим. Моя доля от денежного выигрыша — в фонд бригады. Мне карта и кости. И осколок вернётся к нам. Это вслух, при всех.

Айгуль хмыкнула, но отступила. Пал Палыч посмотрел на меня внимательно, впервые за весь вечер.

Хомутов остановил мой остаток купюр пальцем.

— Тебе терять нечего, — сказал он тихо. — Или тебе есть куда бежать.

Седьмая партия. Я сунул руки в карманы. В одном была пластмассовая зажигалка Пети. Он подарил её ещё у «Гаражей», вчера подержал после выхода — и вернул. В другом лежал платок, в котором я принёс общий осколок. Сейчас пустой. Я вытащил правую руку и взял те же три кости. Стакан оставил у локтя.

— Стоп, — Пал Палыч придержал край моего стакана. — Меняй стакан. Этот твой стакан слишком высокий. Кубики в нём прыгают иначе.

Посмотрел на его стакан — широкий, низкий, с толстым дном. Достаточно накрыть кубик, и я опять услышу скребок, а остальные увидят только новые очки. На шестом коне уже проверил, как он двигает запястьем. Общую ставку под эту руку не подставлю. Отодвинул своё стекло раньше, чем Хомутов успел дать мне другое.

— Тогда играем моим броском, — я отодвинул стакан к самому краю стола. — Ладонным. Без стакана. Кости на голую столешницу.

На словах «голую столешницу» зал ахнул. Я ещё раз посмотрел на край: кость легко укатится на пол, а потом ищи её под чужими ногами. Такой бросок в «костях бригадира» был только для финала. Именно его и просил. Пал Палыч сузил глаза, но стаканы пока не трогал.

Оба стакана Хомутов отодвинул к тубусу. Я проследил, чтобы между ними и местом броска осталось пустое дерево: теперь всё увидят не только наши двое. Карту он оставил рядом со стаканами. Следил за ней тоже: пока не убирает со стола, мой финальный кон ещё имеет смысл.

— Принимается, — сказал он.

Первым бросал он. Повернулся спиной, послал три кости на дерево; я слушал три щелчка. Один кубик задел соседний, второй прошёл по лаку, третий лёг глухо. Когда Хомутов развернулся, ладонь опять потянулась накрыть их. Стакан я положил на край карты — туда, где ему положено оставаться на финале. Рука бригадира остановилась. Здесь уже не надо приподнимать стекло, чтобы зал увидел результат.

Единица, двойка и пятёрка. Восемь очков. Слабо.

Моя очередь. Я взял те же три кости. Почувствовал, как свинец тянет ладонь вниз. Сел спиной к столу, достаточно близко, чтобы достать край правой рукой. Бросил левой через плечо. Первый удар — резкий: кость легла сразу. Второй — короткий скрежет и остановка. Третий — двойной щелчок, потом лёгкое качание. На пробе я держал эту кость в пальцах: утяжелитель тянул её между единицей и шестёркой. Сейчас она ещё покачивалась. За спиной кто-то шумно втянул воздух. Костя наклонился над столом, его рукав шуршал совсем рядом.

— Двойка и единица... — он отдёрнул рукав от качающейся кости. — Третья ещё стоит.

Две первые кости уже остановились. Третья держала весь мой кон на ребре. Если теперь ляжет шестёркой, я выиграю. Если единицей — проиграю всё.

Я не открывал глаз. Я слушал тишину после броска. Кость покачивалась. Она ещё не выбрала сторону.

Я осторожно отвёл больную правую руку от живота, завёл за спину, нашёл край столешницы и положил на него большой палец. Пока кость ещё качалась, коротко ударил по дереву. Стол отозвался под ладонью. Стуки колебания оборвались. Я знал по пробе, куда тянет свинец, но только зал за моей спиной сейчас видел грань.

Она упала.

Грач привстал над столом, ладонью удерживая сигарету вдали от костей.

— Девять.

Я повернулся. Двойка, единица и шестёрка. Девять. Провёл пальцем рядом с гранями, не касаясь их. Теперь моё. На одно очко выше.

Больную руку снова придержал у живота; на короткий удар по дереву её хватило. Большой палец вернул на край стола: пусть видит, чем правил кость. Зал взорвался, Грач зарычал, зазвенели Айгулины браслеты от хлопка. Петя здоровой рукой схватил плечо и затряс меня. Я уже повернулся к нему, когда он сам скривился, придерживая повязку.

Хомутов не поднялся вместе со всеми. Посмотрел на шестёрку, потом на мой палец, и я уже не слушал крики за спиной. Сейчас бригадир скажет своё слово. Палец хотелось отвести, спрятать в карман рядом с зажигалкой. Оставил на дереве: удар видел, скрывать его поздно, объяснять придётся именно то, что сделал.

Хомутов ткнул ногтем в мой большой палец на краю стола.

— Шулерство. — Я ещё слышал Петин крик, но повернуться к нему уже не мог. Грач положил сигарету на край стола, оставил руки рядом. Айгуль побелела; я увидел это краем глаза, пока смотрел на Хомутова. Кто-то из мышей выдохнул мне в затылок. Теперь ждали не девятки, а моего ответа.

Внутри похолодело. Большой палец ещё оставался на краю, и убрать его теперь — только признаться раньше ответа. Скажет, что нарушил правила, выгонят не одного меня: мыши тоже поставили здесь всё. Драка рядом, стоит Грачу двинуться. Нужно объяснить Хомутову именно этот удар, не просить простить новичка.

— Так играют только те, кому терять нечего. — На большом пальце чувствовал край столешницы и не убирал руку. В начале голос дрогнул; дальше слова выговорил ровно, глядя на Хомутова. — Я не шулер, Пал Палыч. Я слышал, как кость качается. Я просто помог ей лечь туда, куда её тянул свинец. Это тоже слух. Это тоже знание.

Минуту Хомутов смотрел на меня, вторую. Я не убирал руку и ждал ответа. Когда губы у него дёрнулись, сперва принял это за злобную усмешку. Потом он затряс головой — смеялся. Беззвучно. Только теперь можно было перестать ждать кулака через стол.

— Вот это по-нашему, — выдавил он сквозь смех и протянул руку через стол. Кулак не сжимал. Я подал левую, поберёг больную. Он тут же сменил руку; ни объяснять, ни просить не понадобилось. Пожал горячую, сухую ладонь, как кожу перчаток после смены. Вот теперь кон действительно закончен.

Он подвинул ко мне лист, придерживая его пустым мешочком.

— Забирай карту, — сказал он. — И забирай кости. Кому карта — тому и кости.

Бархатный мешочек с тремя костями оказался у меня. Хомутов подвинул остальное — карту, деньги, осколок. Пока держал мешочек, смотрел, как Грач принимает ядро в мой вчерашний платок. Осколок вернулся из чужого кителя. Вот теперь наше, не только обещанный разговор за трофей.

Карту держал, пока Грач считал вслух. Общий котёл вернулся первой кучкой. Во вторую Грач отделил проигранные мной ставки, в третью — Хомутовы деньги сверху. Ещё раз проверил, сгрёб в бригадную сумку. Я дождался последней кучки, не торопил. Вчера все видели, как отдаю осколок; сегодня пусть каждый видит, сколько возвращаю. Никто не должен уйти от стола, гадая, обманул я мышей или накормил. Вот эта выплата, перед ними. Завтра её уже не выдадут за рассказ про удачную игру.

Грач затянул клапан бригадной сумки и положил на неё ладонь.

— Всё бригаде, как сказал, — он кивнул мне, потом поднял платок с осколком. — А с этим давайте решим.

Карту и мешочек удержал перед собой. На Грачевой ладони лежал мой вчерашний платок. Ещё недавно я смотрел, как этот кусок уходит в Хомутов китель; теперь Грач показывал его нашим.

— Деньги в котле. А этот тебе, — сказал он. — За Костю. За то, что вытащил. И за сегодняшний стол. Личная доля добычи. Кто против?

За спиной кто-то из мышей хмыкнул. Айгуль шагнула ближе, посмотрела на свёрток, потом на меня.

— Я за, — сказала громко, чтобы каждый слышал. — Вчера разрешила отдать, сегодня разрешаю забрать себе. Ты нам котёл вернул с прибытком. Хватит стоять с одними костями.

Грач развернул платок. Синий свет лёг на его пальцы; осколок с полладони целиком лежал перед нами. Мыши тянули шеи. Петя присвистнул, Костя подался ближе.

— Отдавай, — сказал он Грачу. — Я свой сапог оттуда вынес. Дима пусть хоть камень вынесет.

Петя захихикал. Айгуль отвела его здоровую руку от моего больного плеча: опять собирался трясти.

— Берёшь? — спросил Грач.

— Беру. Спасибо вам.

Чуть повернулся к нему здоровым боком. Грач завернул осколок в тот же платок, оттянул полу моей куртки и опустил свёрток во внутренний карман. Карта и мешочек остались у меня; тянуться больной рукой под куртку не пришлось.

— Ну, — Грач хлопнул меня по здоровому плечу, — теперь у тебя в кармане кусок Подземки. Только не начинай снова: «Я покупаю вечер».

— Этот уже купил.

Костя ткнул меня пальцем в грудь возле кармана.

— Мой спаситель, — сказал он. Глупо и громко.

Спорить не стал. Под курткой чувствовал вес знакомого куска. Поймал его у желоба, отдал, вернул — и сейчас наши сами положили его мне в карман. Хотелось улыбнуться каждому, даже Айгуль, которая уже отгоняла от сумки любопытных.

Мешочек поднял над плечами мышей, чтобы все видели. Гудели, как улей, толкались, просили посмотреть. Карту держал при себе: сперва прочту, потом покажу. Петя прижался здоровой рукой, одновременно смеялся и плакал; лист пришлось поберечь от его локтя, самого не отталкивал. У стойки Катя стояла со скрещёнными руками. Нашёл её между чужими головами. Удар по дереву видела, Хомутов принял его у неё на глазах — и она молчала. Пакт не понадобилось защищать сразу после выигрыша.

Карту расправил под лампой. Водил пальцем по линиям горизонтов, обходил печати отчуждения «Восьмого участка» — чернее ночи. В углу палец остановил. Штамп красный, маленький. Пока искал знакомые коридоры, едва не прошёл мимо него. Теперь читал только эту строку, не весь выигранный лист.

«Горизонт закрыт. Съёмка ополовинена».

Ополовинена. Ещё раз прочитал под пальцем. Мне досталась съёмка с вырезанным куском: дальше линия не поведёт, как бы хорошо ни помнил коридоры. Кон выиграл, а теперь снова упираюсь в то, чего не знаю. Сердце ёкнуло. Прежде чем идти по этой карте, нужно найти отсутствующее.

Хомутов опять наливал себе виски. Следил, как дрожит рука, пока он смотрел на место старого фото своей бригады. Сейчас ли спрашивать? Ноготь положил у красного штампа и наклонился к его плечу. После этого выигрыша не уйду с половиной ответа.

— Почему съёмка ополовинена? — спросил я тихо. Только он мог услышать этот вопрос поверх общего гула.

Пал Палыч не повернул головы. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток и произнёс так, будто читал приговор самому себе:

— Потому что вторая половина карты там, где её не должно быть. Там, где продают смерть по частям.

Стакан он опустил возле карты, постучал ногтем по красному штампу. Я придержал лист с другого края. Слово «половина» от него уже услышал; теперь не дам свернуть бумагу прежде, чем пойму, к кому идти за остальным.

Когда Хомутов назвал Репу, я задержал пальцы на листе. Того самого, в чью книжку утром попало моё имя. Теперь и я должен его искать? Посмотрел на флягу в белых пальцах бригадира: он назвал скупщика и замолчал. На рынке могли продавать слух, на столе у меня лежит бумага. Прежде чем понесу её туда, расспрошу Хомутова ещё раз. Что отдал мне сейчас и что видел у Репы сам.

Я сунул карту во внутренний карман куртки. Кости остались в руке, тяжелые, тёплые от чужого тела. Я подхватил мешочек за горловину и затянул её, прежде чем Петя снова задел меня локтем. Разлететься по полу после такого кона им я не позволю. Теперь можно было спокойно смотреть на карту. Петя наконец отпустил меня и начал прыгать вокруг стола, размахивая здоровой рукой.

Петя поднял здоровый кулак над общим котлом.

— Мы богаты! — орал он. — Дима нас всех накормит! Дима нас всех оденет!

Я снова вынул карту и положил на стол. Красный штамп смотрел вверх. Репа мог продавать слух о второй половине. Бумагу я пока видел только у Хомутова. Нужно было отделить одно от другого.

По «Восьмому участку» помнил общий вход, выход, знакомые коридоры. Теперь мог сверить память с первичной съёмкой. Только вырезанный кусок на ней был намеренный; кто-то спрятал дорогу, и сравнивать двенадцать лет рейдов с пустым местом бесполезно. Сперва спрошу у того, кто дал этот лист. Потом уже пойду к Репе.

К Кате подошёл, прежде чем снова смотреть на красный штамп. Ждал хоть какой-нибудь улыбки после кона; ответила коротким, сухим кивком. Постучала пальцем по свободному месту рядом с половиной карты. Победу видела. Чего не хватает на столе, тоже.

— Поздравляю с победой, — сказала она. — Теперь иди и узнай, где вторая половина. Пока нас не сожрали.