Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 4

Василиса подошла следующей. Аким. Потом остальные. Каждая пара рук удерживала мою перевязанную кисть ещё один вдох. На бетоне темнели две старые капли; новые добавлять никто не стал.

Последним отпустил мою кисть тот, кто стоял у самого края круга. Опустил её осторожно: повязка тянула кожу, под ней пульсировало. Восемь человек и ни одной новой капли на бетоне. В контракте «Авроры» хватило бы строчки, чтобы отправить их под чужой щит до полного истощения. Здесь они подошли сами, и каждый старался не задеть рану. После подвала хотелось воды, сухих носков, сесть наконец. Но если сейчас разойдёмся, этот круг уже не повторится. Постоял с ними ещё немного, плечом к плечу, без щита между нами. Тагир перестал стискивать челюсть. Аким вытер лицо рукавом. Неловко было сказать что-нибудь ещё: первую фразу они услышали, а вторую я бы сейчас только испортил.

Ладонь после восьми рукопожатий болела, но опускать взгляд опять к повязке не хотелось. Я поднял голову и посмотрел на крышу. Фитиль повторил жест. Раскрытая ладонь. Стоп-дыхание. Гвоздь показал язык, но тут же закрыл его ладонью. Кнопка просто стояла, сжав кулаки. Пришлось прикусить улыбку. Мы-то учились за стенкой у B-класса, а эти трое успели выучить с крыши. Гвоздь убрал язык и остался ждать следующего знака.

— Хватит лирики, — я принял от Кати нож за рукоять, закрыл и убрал. — Проверить канал Штерного. Срочно.

У нас оставался один осколок ядра. Локальную архивную запись не стёрли — камера в бытовке всё ещё могла выдать ночь. Зато учебная заявка уже была в базе, а двор вошёл в подписанные границы. И три дня до расчётного открытия горизонта.

Убрав нож, я задержал руку у кармана и вспомнил дату в пакете. Гоша прочитает её рядом с подрядчиками и пустыми адресами. А мне придётся глядеть на тех, кто только что держал плечи возле B-птенца, и считать дни до горизонта. Восемь человек сами подошли к повязке. После этого подсовывать куратору удобную ложь хотелось ещё аккуратнее — чтобы он занялся ею, а не нашей стройкой.

От пакета тянуло свежей типографской краской и дешёвым табаком. За столом я ещё чувствовал в пальцах чужие хватки и каждый лист отделял аккуратно, чтобы не цеплять бумагу повязкой. Теперь надо было убедить Гошу, что весь мой день прошёл вокруг этих скучных листов. Я разложил на столе три слоя дезинформации: верхний — бытовуха, «прораб Штерн», «ночные смены», скучный ад подрядчиков; средний — технический шум, координаты пустых гаражей, ложные сигналы датчиков движения, которые я сам же и подделал за ночь; и нижний, самый сладкий для Гоши, — прогноз активности в секторе стройки с точной датой проверки двадцатого числа.

Над верхним слоем я задержался дольше остальных. Гоше нужно было за что зацепиться: увидеть подрядчиков, ночные смены и решить, что я опять прячу важное под ворохом мелочей. Слишком удобный пакет он отложит и пойдёт проверять людей. Я сверял листы по одному, представляя, на каком месте он усмехнётся, а на каком начнёт звонить. Дату оставил внизу. Ради неё он должен был пройти через всё остальное. Я репетировал перед мутным зеркалом съёмной однушки, кривляясь и изображая самого себя из первой линии — того уставшего, циничного рейдера B-ранга, который уже научился врать кураторам так, чтобы они верили, что обманывают его сами.

— Ты не знаешь, где он, — шептал я отражению, поправляя воротник. — Ты просто устал. И ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое.

Отражение хихикало моим голосом. Я попробовал ещё раз произнести фразу без этой усмешки и услышал, насколько старательно выходит. Гоша меня таким не знал. Пришлось оставить смешок: пусть думает, что я опять издеваюсь над его поручением, а не боюсь назвать дату. Телефон жужжал в кармане, а я продолжал глядеть в зеркало. На стройке Петя держал периметр, Катя добирала документы в гильдии. Им тоже хотелось бы знать, что у меня с пакетом всё готово. Отражению хватит репетиций; надо убрать флешку и выходить, пока утро не ушло на разговор с самим собой. Копию моего пакета она уже держит: третьим рукам отдавал новый экземпляр, не наши записи.

Время.

Гришино утреннее видео Севы уже переслал Гоше отдельно, отметку получения сохранил рядом со сроком. Вечерний отчёт Катя заберёт, пока я буду на рынке; звериное состояние мы не подмешивали к лжи о стройке.

Я вышел в серое утро, спрятав флешку в пустую пластиковую капсулу от антибиотиков. Обычный корпус, без передающего узла: Гришину капсулу уже передал накануне, второй раз её не получал.

Рынок у вокзала кипел жизнью: запахи жареного лука, мокрого асфальта и бензина смешивались в привычную кашу. Мёртвый почтовый ящик находился в старом ларьке с шаурмой, между холодильником с несвежими огурцами и стеной с граффити. Я купил пирожок, откусил его, сплюнул начинку обратно в салфетку, изображая брезгливость, и незаметно вставил капсулу в щель за выключателем света.

Капсула ушла в щель, пальцы остались на выключателе. Не стал проверять, держится ли: чужое движение возле света заметнее любого взгляда. Забрал салфетку с выплюнутой начинкой и отошёл от холодильника, как и положено человеку, которому не понравился пирожок.

Теперь нужно было уйти так, чтобы никто не понял, что я здесь был. Я выбирал, где свернуть, пока ещё можно было делать вид, что просто иду по рынку. До стройки здесь было далеко, и именно это сейчас устраивало: заметить слежку у ворот значило бы уже привести её к нашим.

Человек в серой куртке двигался за мной ровно в том ритме, который выдаёт профессионала: слишком плавно, слишком уверенно. Он не терял дистанцию, но и не сокращал её. Хвост. Обычный, качественный, дорогой хвост. Люди Штерного умеют следить красиво.

Классические приёмы — нырнуть в толпу, залечь в подъезде, использовать блики витрин — здесь не работали. Он менял сторону ряда без заминки; я успевал увидеть серую куртку и опять терял её за людьми. Ещё один поворот не помог бы оторваться. Зато в переулке придётся выбрать, подходить ко мне или ждать у входа. В переулке запах рынка сменился сыростью и мочой. Я дошёл до места, где уже не пришлось бы протискиваться к нему через покупателей, и резко развернулся. Пусть видит лицо, а не куртку, которую провожал по рядам.

Серая куртка остановилась в трёх метрах. Парень лет тридцати, лицо чистое, выбритое, глаза внимательные и чуть удивлённые. За оружием он не потянулся, и я не стал проверять, что выйдет, если подойти ещё ближе. Три метра давали место разговору. В серой куртке он мог бы выглядеть обычным покупателем, если бы я не видел, как прошёл со мной через несколько рядов.

— Вы не с района, — сказал я, подходя ближе и делая вид, что мне нужно закурить. Я шагнул к его вытянутой руке, прикурил от предложенного огня и сразу отступил на прежнюю дистанцию. — Вам к Дюфе во второй ряд. Там дешевле, и хозяйка не смотрит так, будто вы ей должны.

Парень моргнул. Я успел заметить, как он проверил пространство за моим плечом: не идёт ли кто-то ещё, пока я развлекаю его разговором. Хороший хвост. На секунду хотелось улыбнуться по-настоящему — совет про Дюфу был почти дружеский. Но свободную руку он так и держал в кармане, а я стоял достаточно близко, чтобы пожалеть об этом раньше, чем успею отойти. Пора заканчивать знакомство.

— Спасибо, братан, — он убрал зажигалку, так и не вынув свободную руку из кармана.

— Не за что, — я выдохнул дым в сторону от его лица и обошёл его плечо. — Иди кушай.

Я повернулся спиной и пошёл прочь, чувствуя, как затылок сводит от напряжения. Он стоял ещё секунд десять, потом двинулся за мной, но уже медленнее. Я не обернулся у первого ряда, хотя затылок так и просил проверить, остановился ли он. Ларёк оставался у него за спиной; если сейчас пойдёт туда, разговор закончен, а капсулу придётся считать раскрытой. Но шаги продолжились. Значит, пока ему важнее я.

К гильдии повернул, когда знакомые ряды снова вывели к улице. У её стойки можно было ждать под открытой камерой, не оглядываясь каждую минуту. Я сел так, чтобы камера меня видела, и остался до пересменки зала. Пока люди уходили и приходили, держал сумку возле ноги: капсула в ларьке уже была без меня, настоящий осколок — здесь. После неё вышел служебным коридором к другому рынку, сверил витрины и только тогда пошёл к своим. У Кривого долг за услугу оказался удобнее риска привести хвост к детям.

Наводчик-каналщик, местный барыга по кличке Кривой, принял оплату за услугу с подозрением. Кривой смотрел на сумку, будто мог различить сквозь неё последний осколок. Я держал её на своей стороне стола. После подвала слишком хорошо знал, сколько даст этот резерв, если следующая смена рук сорвётся. За услугу канальщика платить им не собирался.

Я положил на стол кусок стекла, покрытый специальным составом, имитирующим люминесценцию маны. Заготовку с прежней съёмки я повернул светящимся краем к нему. Вроде бы выглядела убедительно; именно поэтому рука Кривого возле неё раздражала. Он мог забрать сразу, мог разглядывать до вечера. Мне требовалось, чтобы он всё-таки принял плату, а настоящий резерв остался в сумке.

— Чистый D-класс, — соврал я спокойно. — Бери.

Кривой понюхал стекло, лизнул край. Лицо его исказилось.

— Пахнет химией, — прошипел он.

— Пахнет деньгами, — я оставил стекло у его пальцев, не протягивая последнюю настоящую ману. — Или ты боишься, что Гоша спросит, почему ты торгуешь подделками?

Страх перед Штерным работал лучше любого клея. Кривой сунул стекло в карман и отвернулся.

— После рейда нормальным товаром доберёшь, — бросил он, придерживая дверь к своему люку. — За эту химию работу в ноль не списывай.

Я записал услугу рядом с Дёминой: настоящий долг, настоящий последний осколок пока у щита. Теперь он должен был объяснять Гоше принятую плату, если тот проверит качество. Я создал себе буфер из чужого страха.

На стройке оказалось непривычно тихо: ни ругани из бытовки, ни стука арматуры. Петя сидел на краю котлована, болтал ногами над водой и смотрел на экран. При моём шаге поднял голову, но телефон не убрал. Я подошёл сбоку, чтобы читать вместе с ним, и сразу поискал глазами отправителя.

— Катя приходила, — сказал он, не глядя на меня. — Передавала перехват.

Вцепился взглядом в экран. Перехват?

— Что именно? — я сдвинул Петину зажигалку от края котлована, под его ладонь.

— Она говорит, что проверка твоего пакета шла мимо канала, — Петя протянул мне её сообщение. — Гоша не дурак. Он послал человека в гильдию. Того, кого мы не учли. Человек при Кате.

Рядом лежала отметка учебной заявки семь-три-четыре. Подрядчик подписал временное использование двора и маршрута после ночного осмотра. Петя подал заявку до обучения, Катя добила запись в базе. Я сам проверил границы на присланной схеме и оставил Петру его экземпляр.

Перечитал «при Кате». Ни фамилии, ни времени, когда этот человек собирается уйти. Пакет ушёл в ларёк, а проверять его Гоша полез к ней. До стройки ему теперь достаточно проследить за одним возвращением. Петя держал телефон неподвижно, пока я читал второй раз.

— И даты, — продолжил Петя. — Катя принесла расшифровку съёмки «Восьмого участка». Та самая, с прежней съёмки. Слабый шов теперь досчитали по нынешнему состоянию. Окно нестабильного горизонта... оно выпадает на двадцатое число.

Мир качнулся.

Двадцатое.

Я наклонился над дневником на Петином колене и провёл взглядом от рабочей копии к новой расшифровке. Двадцатое и там, и здесь. В моём пакете это число было случайной приманкой, теперь расчёт по нынешнему шву возвращал его как срок. Я ещё раз сверил строки, прежде чем позволить себе поверить. Моя ложь совпала с реальностью; противнику можно было скормить её, но самому уже нельзя было относиться к ней как к выдумке. Старую цифру я не зачеркнул: обе остались рядом, чтобы видеть сдвиг.

Края расшифровки отсырели у меня в пальцах. Гоша мог знать дату, мог лишь проверять её; вот это мы пока не различали. Зато человек у Кати уже был. На нашу стройку Гоша теперь тоже мог смотреть через неё. Хотелось немедленно бежать за ней, вытаскивать из-под чужого взгляда, но я удержал себя над листом: без маршрута и людей мы только приведём его сюда следом.

— Он знает, где мы, — я положил расшифровку рядом с картой и отметил одно совпавшее число.

— Может, и нет, — пожал плечами Петя. — Может, он думает, что мы тут только спим и едим.

Петя не убрал телефон даже после моего ответа. Я и сам ещё раз посмотрел на сообщение Кати. То, что его человек сейчас при ней, ничего не говорило о том, может ли она сейчас уйти одна. Обещать, что всё под контролем, было бы удобно, особенно перед завтрашним сбором. Только против Гоши мы уже работали на ощупь, и Петя это видел.

В бытовке черновики лежали там, где до них мог дотянуться любой вошедший. Я собрал их, но сперва перенёс расчёт в чистый дневник. Петя сверял рядом, строка за строкой; когда он задерживался на числе, я тоже возвращался к нему. Дождались Катиного подтверждения: снимки открываются. Теперь можно было убрать бумагу, по которой чужой восстановит наши сроки.

В банку из-под краски листы пришлось уминать: торчали края, на которых ещё виднелись цифры. Я подвёл под них зажигалку, которой пользовался Петя, и придержал бумагу, пока огонь не взялся. Палец обдало жаром. Вытянул его и смотрел, как чернеет последняя строка. Пока она оставалась целой, всё хотелось проверить, не забыли ли мы перенести её; после сверки наконец удалось просто дать ей сгореть.

Пока огонь добирался до последних строк, я проверял себя: окно, маршрут, фамилии. Числа вспоминались без задержки, но после каждого я всё равно заглядывал в чистую копию. Унести отсюда ошибку, уверенный, что знаю всё наизусть, — вот был бы подарок Гоше. Петя молча придерживал дневник над банкой, подальше от искр.

«Сожжённое — запертое».

Я записал «Сожжённое — запертое» на чистом листе. В банке сгорели черновики, которые чужая рука могла забрать из бытовки. Расчёт остался у нас троих и в моей голове. Проверять его дальше буду по всем трём источникам, а Гоше в этом углу читать уже нечего.

Пепел остыл. Я растёр его в пыль и рассыпал по ветру. Петя закрыл зажигалку, вернул мне. Я убрал её в свой карман, отдельно от последнего осколка.

— Что теперь? — Петя придержал банку ботинком, не давая ей перевернуться от ветра.

— Теперь мы не готовимся пять дней, — ответил я, чувствуя холодок по спине. — Теперь у нас три дня до расчётного окна. Четвёртый себе не припишем. Гоша идёт на сближение. Нам нужно провести финальное построение немедленно.

Глава 68

— Прямо сейчас? — Петя усмехнулся. — У нас половина команды не спала вторые сутки, а Акима может накрыть снова.

— Пусть накрывает, — я поставил дату следующего сбора на краю карты, повернул лист к нему. — Лучше пусть он орёт здесь, чем молчит там, внутри разлома. Собирай всех. Рассвет.

Петя свернул карту так, чтобы дата осталась внутри, и полез за телефоном. Про Акима переспрашивать не стал. Зато задержал палец над первым контактом: завтра тому снова придётся спускаться туда, где его накрыло. Я подождал, пока Петя нажмёт вызов. Если Аким сорвётся, пусть это случится рядом с нами, на знакомом маршруте.

Когда Петя отошёл звонить, я сел на край котлована. Над водой покачивались мои ботинки. Двадцатое стояло в дневнике, и больше отмахнуться от него как от числа для приманки не получалось. До него оставалось три дня. На четвёртый я уже не рассчитывал: за эти три надо было довести людей до входа, пока они ещё могли слушать меня, а не первый крик внутри.

Над башней было пустое небо. Я долго всматривался в него, ловя движение у слабого шва, хотя оттуда пока ничего не шло. Тишина не успокаивала. После сверки дат я всё время ждал, что треск донесётся раньше, чем успею закрыть дневник.

Гоша смотрел на нас. И мы знали это.

Пять двадцать утра. Помню это как сейчас: мокрый цемент и страх. Я стою на краю второго яруса недостроя, левая рука сжимает холодное древко пики, правую берегу в фиксаторе. Последний осколок лежит в отдельном кармане, от повязки отделён тканью. Внизу, в серой дымке рассвета, восемь человек выстроились в линию. Тони смотрит на ботинки, Аким проверяет пальцами соседнюю ладонь. Мне надо дождаться, когда каждый увидит мой знак. Вчера они уже проходили подвал, но теперь первая задержка одного остановит всю колонну. Даю им выстроиться до конца; заходить заново, только чтобы поправить строй, мы сегодня не будем.

— Тишина, — выдыхаю я на сухой верхней площадке, прежде чем поднимаю открытую ладонь и замираю. Жест «стоп-дыхание». После паники Тагира и упавшей крысы-собаки мы повторяли его столько раз, что я уже жду ответа раньше, чем закончу поднимать руку. Без него не поведу даже на лестницу. Поочерёдно ловлю соседние ладони: никто не пропустил.

Аким кивает первым. Его губы сжаты, пальцы подрагивают, но он стоит. Василиса поправляет тетиву лука, проверяя натяжение без звука. Тагир, наш будущий сержант, держит щит на плече, его лицо каменное. В линии стоят остальные должники, мои серые мыши. В первой жизни я запомнил их мёртвыми; здесь они переминаются, ждут меня. До лестницы девять шагов, до подвала тридцать. Маршрут на пять минут, и я прикидываю его по каждому из них: где придержать Тони, где дать Тагиру пройти со щитом. Сегодня надо довести всех до выхода, иначе своей площадки у нас так и не будет.

Первый шаг показываю босой ногой, медленно: пятка касается бетона, вес ещё остаётся сзади, затем я переношу его на всю стопу. В подвале у спящего B-птенца они повторяли за мной именно это. Даю посмотреть ещё раз и надеваю ботинки — ходить по стеклу ради красивого примера не собираюсь. У команды подошвы уже обмотаны. Теперь слышно, как они дышат; шаг Тагира, которого я ждал со скрежетом, проходит почти бесшумно.

Первый ярус проходит чисто. Лестница скрипит под весом Тагира, но никто не ругается. Мы спускаемся ниже. Второй подвал. Здесь должно быть пусто. Ночью я сам увёл птенца вибрирующей приманкой к дальнему шву. Нижний коллектор шириной с камеру уходил под северный корпус; своя тяжесть зверю там не мешала. Аким слушал перемещение, Лёва страховал трос с верхнего пролёта. Липкий якорь держал лишь ткань с приманкой. Фитиль, Гвоздь и Кнопка смотрели сверху, к пасти не спускались. По этой проверенной полосе назначили третий учебный выход.

Сейчас я смотрю, где осталась приманка и куда ставит ноги первый за мной. В пустом подвале легко забыть, зачем глушили подошвы. Мне важно провести их с той же осторожностью, с какой ночью уводили птенца.

И тут Аким поднимает руку. Два пальца вверх. «Стоп».

Я удерживаю стопу над следующей ступенью и переношу вес назад. За спиной тоже перестают идти; теперь можно слушать, что поймал Аким.

На уровне первого яруса, там, где мы только что были, мелькает тень. Потом ещё одна. Свет фар режет темноту сверху вниз. Они пришли раньше графика. Аудитор «Авроры» привёл своих людей. И Севку Гринёва.

Слышу приглушённый мат Гринёва, эхом летящий вниз по шахте лифта. — Где эта сволочь? Прораб сказал, что здесь сквот! У меня есть ордер!

Чужой фонарь скользит по лестнице, откуда мы только что сошли. Я подаюсь к стене и сразу останавливаю себя: если первым дёрнусь я, за мной рванут остальные. Под ногами у них стекло, на спинах артефакты, а наверху аудитор. Ему даже допроса не понадобится. Восьмерых, которых я здесь собрал, разберут по чужим контрактам, и завтра вместо нашего входа у каждого будет свой хозяин.

Я оборачиваюсь. Восемь пар глаз смотрят на меня. В них паника. Тагир уже сжал кулаки, готовясь прыгать вверх. Аким побледнел, его уши ловят каждый звук, но тело отказывает. Двое из новичков, мальчишки, которых я вытащил из долговой ямы, дрожат. Руки ходят ходуном. Щит «передача по кругу» на них не надеть, если они не могут удержать равновесие.

До несущей плиты несколько шагов. Я вижу сухую полосу, которую Стёпа нашёл ночью, и отвожу остриё от лестницы. Сейчас нужен тот же жест, без поправок и новых слов: Тони и так едва следит за рукой.

Я поднимаю пику. Не угрожающе. Я рисую ею в воздухе знак. «Левая сторона. За мной».

Тони запаздывает. Лёва касается его плеча, разворачивает к моей ладони. Остальные уже передают знак назад.

По лестнице тяжело идут. На каждом шаге Гринёв задерживается, будто ждёт, что мы сами вылезем на его голос. Я держу пику ниже просвета и показываю ладонью дальше. Ещё два человека за плиту — и на ступенях нас уже не увидят.

Я делаю шаг глубже, от лестницы, но рукой показываю команде: «За мной. В слепую зону».

Жест «шлюз». Вчера ночью отработали его дважды в пустой нише. Катя проверила, что фонарь не отражается на воде; Стёпа на второй попытке уже не перекрыл Лёве выход. Запереть проход телом и конструкцией.

Тагир понимает последним. Он хрипло выдыхает, кивает и толкает двоих дрожащих мальчишек за колонну опоры. Василиса скользит следом, бесшумная, как тень. Аким встаёт в середину ниши, чтобы слышать подход и видеть обе соседние ладони. Я остаюсь у края плиты: первый удар, если нас найдут, придётся встречать мне.

Мы уходим в нишу за несущей плитой. Секунды идут. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Гринёв спускается на уровень второго подвала. С ним двое здоровых мужиков в куртках «Авроры» и бледный аудитор с планшетом.

— Здесь кто-то был, — рычит Гринёв, светя фонарем по стенам. — Свежие следы. Мел. Кто-то писал мелом!

Аудитор нервно оглядывается. — Севка, тише. Если там рейдеры...

— Какие рейдеры? — плюёт Гринёв. — Серые мыши? Расходники? Да они разбегутся, как тараканы, когда я им контракт покажу!

От табака у плиты хочется чихнуть. Я прижимаю губы к рукаву и смотрю на Тагира: рядом он дышит ртом, кулак снова сжат. До чужого ботинка ему рукой достать, потому и злится. Касаюсь предплечья одним пальцем, удерживаю, пока он не посмотрит на меня. «Стой». Ударить он успеет и позже; если поднимется сейчас, остальные окажутся у него за спиной в этой нише.

Он замер.

Ботинок Гринёва приближается к колонне. Я отодвигаю наконечник за плиту, чтобы фонарь не поймал металл. Следом идут мужики; высокий ставит ногу на стекло. Хрустит так резко, что я едва не оборачиваюсь на своих. Но чужая подошва всё ещё стоит сверху, а наши молчат.

Гринёв оборачивается. — Что там?

Тишина.

Мужик разводит руками. — Ничего. Щебень.

Они идут дальше. К выходу из подвала. Их спины отдаляются.

Когда они проходят мимо, я продолжаю считать шаги. Гринёв не из тех, кто один раз покричит и успокоится. Скоро вернётся сюда либо загородит двор, и тогда круг будем собирать у него под носом. Ждать, пока он доберётся до ворот, я не собираюсь; второй выход мы проверили именно для этого.

Я перевожу ладонь на своих, задерживаясь перед каждым лицом. Тагир разжимает кулак; Тони всё ещё прижат спиной к плите, но смотрит на меня, не на лестницу. Никого не потеряли. И никто не выскочил наверх, хотя Гринёв буквально звал нас. За вчерашние прогоны я впервые благодарен так сильно, что приходится придержать улыбку.

«Код работает». Я снова показываю выход, уже без той судороги в запястье. Ребята передают знак назад, и мне больше не надо оборачиваться за каждой парой: последний отвечает сам.

— Идём, — шепчу я одними губами.

Мы выходим из ниши. Не назад, а глубже. В тоннель, ведущий к дальней стене стройки. Там есть второй выход. Тот, который я нашёл на чужой схеме и проверил ещё до обучения. После наших прогонов на стене остались риски уровня воды; выше них вода пока не поднялась. Выход к северному двору, рядом со швом горизонта-спутника.

Через пять минут мы выбираемся во внутренний двор. На бетоне двора уже лежит роса. Над нами — северная башня недостроя, обвитая лесами.

Здесь мы ждали этого момента. Финальный круг.

Я встаю в центр. Команда смыкается вокруг меня кольцом. Восемь человек. Плюс я. Девять. Петя выходит к крановой опоре за каской и папкой. Под щитом остаются семеро со мной; он держит чужие вопросы снаружи.

— Щит, — я подаю Тагиру место в середине круга, убираю пику в петлю у левого локтя. Без жестов. Здесь можно говорить. Голос должен прозвучать как приказ.

Тагир ставит щит на сухой бетон, не вбивая в него край. Василиса и Аким встают по сторонам держателя, кладут ладони Тагиру на плечи. Я достаю последний осколок ядра и вставляю в гнездо щита. Единственный. Резерв на этот финальный выход. Я разрешил потратить его ещё у карты, раньше чужих фонарей.