Невинная для дьявола

— Приеду, — сказал Дан ровно. — Что тут думать.

— Тут есть что думать. — Марко подался вперёд. — Это не сходка в порту. Это приём. Жёны, дочери, музыка, все при параде. Туда не приезжают одни, брат. Одинокий мужчина на таком приёме — это как пустой стул за столом, все смотрят и гадают. Тебе нужна женщина рядом. С женщиной ты другой — при женщине с тобой заговорят иначе, мягче, по-семейному. Так дела и делаются на таких приёмах, ты сам знаешь. Возьми кого-нибудь.

Дан усмехнулся невесело.

— Кого я туда возьму.

— Я думаю, — сказал Марко осторожно, — кроме Евы, с этим никто не справится. Она умеет держаться в таком обществе. Она там будет как рыба в воде. И тебя подаст как надо.

— Еву. — Дан хмыкнул, потёр лицо ладонью. — Ну да. Милу я туда явно не повезу. В эту грязь.

Марко фыркнул, потом не выдержал и рассмеялся, качая головой.

— Ну ты умеешь ляпнуть, брат, — сказал он. — Про монашку на бандитском юбилее. Ты сам-то себя слышишь?

Дан не улыбнулся. Он отодвинул тарелку — грубо, тыльной стороной ладони, так что приборы звякнули и вилка съехала на скатерть, — вытащил телефон, нашёл номер и нажал вызов. Поднёс к уху. Марко замолчал.

Гудок. Другой.

— Это я, — сказал Дан, не здороваясь. Голос ровный, скучающий. Он послушал секунду то, что она говорила на том конце — что-то тёплое, обрадованное, — и оборвал: — Я буду завтра в шесть. Нам нужно ехать на приём. Оденься так, чтобы выглядеть как моя женщина.

И повесил трубку прежде, чем она успела ответить.

* * *

Назавтра в шесть он заехал за ней.

Марко был за рулём, Дан сзади. Дверь её дома открылась, и Ева вышла — и даже Марко, повидавший на своём веку всякое, на секунду задержал на ней взгляд в зеркале.

Ей было пятьдесят пять. И не было ни одного из этих лет. Тёмное платье слушалось её тела, как слушалось всё, чего она касалась, — открытые плечи, длинная линия шеи, глубокий вырез на спине. Тяжёлые тёмные волосы забраны наверх, открывая эту шею, эти ключицы. Серьги роняли на кожу дрожащий свет. Она шла к машине неспешно, зная, что на неё смотрят, и от неё исходило то, чего не выразишь словом и не купишь молодостью, — спокойная, тёмная, уверенная сила женщины, которая знает про желание всё и не тратит на него лишнего слова. От неё било этим через стекло, через воздух, гуще любых духов. Соблазн высшей пробы.

Она села на заднее сиденье, рядом с ним, внесла с собой запах, и машина сразу стала теснее.

Дан оглядел её — медленно, с головы до открытых колен.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он.

Ева усмехнулась уголком губ.

— Ты меня даже не поцелуешь?

— Не хочу портить тебе макияж. — Он отвернулся к окну.

Она тихо засмеялась, откинулась на спинку, положила ногу на ногу.

— Ну хорошо, — проговорила она, глядя на его резкий профиль. — Значит, всё остальное потом.

Машина тронулась.

* * *

Приём был в старом каменном палаццо над самой водой, из тех, что строили ещё венецианцы, — с террасами, спускающимися к морю, с фонарями в кронах олив, с длинными столами под белыми навесами. Съехалось всё побережье. Люди в дорогом, женщины в шелках, тихая музыка, официанты с подносами, и под всей этой позолотой, под смехом и звоном бокалов — то, ради чего собрались: кто с кем, кто против кого, кто поднялся, кто оступился, чьё слово теперь весит больше.

Дан вошёл, и по террасам прошло движение.

Его знали здесь все. Люди оборачивались, склоняли головы, тянулись пожать руку, и он шёл сквозь эту толпу спокойно, с Евой под руку, и она вела свою партию безупречно — улыбалась ровно тем, кому следовало, роняла слово хозяйке дома, смеялась над шуткой старого Ковача так, что тот расцветал и хлопал Дана по плечу, называл счастливчиком. Рядом с ней Дан и вправду смотрелся иначе — не одинокий хищник, от которого стынет воздух, а мужчина при красивой женщине, с которым можно говорить по-человечески. Дела делались сами собой, между тостами: тут кивок, там короткий разговор в стороне, обещание, рукопожатие. Ковач за столом поднял за Дана отдельный тост, и это видели все, и это стоило дороже любого договора — старик публично признал его своим.

Ева держала его локоть, смеялась, блистала — и одна знала, чего ей стоит эта лёгкость, потому что весь вечер он был не с ней. Он был вежлив, он был рядом, но там, за янтарём его глаз, жил кто-то другой, кого она не знала и к кому её не пускали.

К полуночи стали разъезжаться. Дан простился с хозяином, и Ковач на прощание сжал ему руку двумя ладонями, и это тоже видели.

* * *

Обратно ехали по тёмной прибрежной дороге. Море лежало внизу чёрное, в редких огнях, фары выхватывали из темноты повороты, оливы, старые каменные стены.

Ева сидела близко, положив ладонь ему на бедро. Вино, музыка, долгий вечер её игры на публику — всё это теперь искало выхода. Ладонь поползла выше, медленно, по внутренней стороне бедра, и легла там, где уже было туго и горячо, сжала через ткань — уверенно, без спроса. Она приникла губами к его шее, под самое ухо, и он почувствовал её улыбку кожей.

Бес в нём отозвался мгновенно. Кровь ударила вниз, под её ладонь, член налился до боли, дёрнулся ей навстречу. Челюсть свело, и низкий гортанный звук вышел сам, помимо воли. Он развёл колени шире, впуская её руку, и подался бёдрами вверх, в её ладонь, требуя.

— Мы поедем к тебе или ко мне? — выдохнула она ему в ухо, не убирая руки.

Дан поднял глаза. В зеркале встретился со взглядом Марко — на одно короткое мужское мгновение, без единого слова, — и Марко тут же перевёл взгляд на дорогу. Дан накрыл её руку своей и вжал в себя сильнее.

— Ко мне, — сказал он.

Марко на переднем сиденье молча свернул на дорогу к холму.

* * *

В доме было темно и пусто, как всегда.

Он вошёл первым, на ходу стягивая пиджак, бросил его на спинку кресла. Устал. Вечер вытянул из него больше, чем любая сходка в порту, — там он был собой, а здесь весь вечер играл роль человека, которым не был. Он стоял посреди тёмной спальни, расстёгивая запонки, и думал уже не о ней.

Ева подошла сзади.

Обняла его со спины, прижалась щекой к лопаткам, обвила руками грудь.

— Я так по тебе соскучилась, — выдохнула она ему между лопаток. — Тебя целую неделю не было. Целую неделю, Дан.

И стала целовать его сзади в шею, в основание, там, где кончались волосы, — медленно, губами, тёплым дыханием, зная это его место, зная его всё за два года наизусть.

И он размяк.

Так размякает всякий мужчина под руками женщины, которая знает, что делает, — усталость, тяжесть вечера, старая боль, поднятая в порту, всё поплыло, отступило под этими губами на шее. Он выдохнул. Закрыл глаза. Повернулся к ней.

Он посмотрел на неё в темноте — на открытые плечи, на растрепавшиеся от долгого вечера пряди, на приоткрытые губы, — и сказал глухо, честно:

— А ты сегодня и вправду красивая.

Она потянулась к нему вся, обхватила его лицо ладонями, впилась в губы, и он подхватил её и опрокинул на кровать. Одежда полетела на пол — его пиджак, её платье, тонкое кружево, — и он развёл её колени и вошёл сразу, до конца, одним движением.

— Весь вечер я этого хотел, — выговорил он ей в губы, замерев в ней. — Просто трахнуть тебя.

— Я ещё в машине хотела отсосать тебе, Дан. — Ева притянула его за затылок, прикусила ему нижнюю губу. — Прямо там. Марко вечно мешает.

Он застонал, низко, сквозь зубы, прихватил зубами её сосок, потянул, и Ева ахнула, выгнулась ему навстречу.

Дальше слов не осталось. Он двигался в ней — глубоко, тяжело, злее и жаднее с каждым разом, пока изголовье не застучало о стену, пока пот не выступил на спине, пока оба не потеряли счёт себе. Ева встречала каждое его движение, царапала, тянула на себя, ловила ртом воздух и снова искала его губы.

А потом она сделала то, что умела только она. Свела ноги у него на спине, приподняла таз, поймала его глубже некуда — и сжала. Медленно, мышцами, туго, выверенно, стискивая его внутри так, что у него потемнело в глазах. Стало почти дурно от того, как хорошо. Это его добило.

— Блядь, Ева… — вырвалось сквозь зубы. — Да… да…

И его сорвало — глубоко, до дна, длинно, пока он не отдал ей всё. Ева кончила следом — от того, как он бился в ней, как изливался, — забилась под ним, впилась ногтями ему в спину, и крик её захлебнулся у него на плече.

Потом они лежали в темноте, и Дан поднялся первым. Как всегда.

Голый прошёл через тёмную спальню, толкнул дверь ванной, и через минуту оттуда ударила вода.

Ева осталась лежать. Отдышалась, откинула волосы с влажного лба, полежала ещё, слушая шум душа за стеной, и на губах у неё была та ленивая, довольная усмешка женщины, которая всё ещё умеет. Потом встала. Тёмное платье валялось на полу, она подхватила его, накинула на плечи, подошла к зеркалу — поправить размазанную помаду, собрать рассыпавшиеся волосы, вернуть себе лицо.

У зеркала стоял старый трельяж тёмного дерева, с боковыми створками, с узкими ящичками. Ева машинально, поправляя серьгу, потянула на себя одну дверцу.

Внутри, среди какой-то мужской мелочи — запонок, часов, сложенных бумаг, — лежала фотография. Лицом вниз. Старая, потёртая по краям, из тех, что печатали давно.

Ева, сама не зная зачем, взяла её и перевернула.

И мир качнулся.

С выцветшего снимка на неё смотрела молодая женщина. Глаза цвета виски, длинные волосы, тонкое лицо, и на руках у неё, прижавшись к ней, — мальчик лет одиннадцати, темноволосый, серьёзный, с тяжёлым не по возрасту взглядом. И глаза у него были её — того же редкого цвета виски. Женщина обнимала его, склонив голову к его голове, и оба смотрели в объектив, и в лице женщины было столько тихого, обречённого света, что Ева похолодела раньше, чем поняла отчего.

Она знала это лицо.

Она знала его давно, в прошлой жизни. Молодое, живое, смеющееся над её шутками за чашкой кофе, шепчущее ей секреты, плачущее у неё на плече в ту последнюю их встречу. Наталья. Её Наталья. Подруга, которую она предала своим молчанием и своим бегством и которую оплакивала все эти годы, не смея вернуться.

Руки у Евы затряслись.

Фотография ходила ходуном в её пальцах, и она вцепилась в неё второй рукой, и не могла оторвать глаз от женского лица, а потом взгляд её сполз ниже, на мальчика в её руках, на его тёмные волосы, на его серьёзные глаза, — и она стала считать, лихорадочно, беззвучно, шевеля губами. Возраст. Годы. Тогда — и теперь.

И глаза. Как она сразу не увидела? Этот редкий цвет — виски на свету — она встречала за всю жизнь только у двоих: у Натальи, тогда, и у него, теперь. Два года она смотрела в эти глаза вблизи, в темноте, целовала веки — и не узнала. Материнские глаза на лице сына, вот они, всё это время, — а она не поняла.

— Нет, — прошептала она. Губы не слушались. — Нет, нет. Не может быть. Этого не может быть.

Её колотило всю, от макушки до пят, платье сползло с плеча, и она не заметила, и стояла перед зеркалом, белая, с чужой старой фотографией в трясущихся руках, и в зеркале за её плечом отражалась пустая тёмная комната.

Вода за стеной смолкла.

Она не услышала. Она смотрела на снимок.

Дверь ванной открылась. Дан вышел, обмотанный полотенцем по бёдрам, с мокрых волос текло, и он не сразу увидел её. А увидев, ЧТО у неё в руках, застыл.

Лицо его переменилось разом. Всё мягкое, что оставила в нём ночь, слетело. Глаза сузились, и он пошёл на неё через комнату, большой, мокрый, страшный.

— С каких пор, — проговорил он тихо, и от этой тихости у Евы похолодело внутри, — ты роешься в моих вещах.

Он выдернул фотографию у неё из пальцев. Грубо, одним движением. Бросил обратно в трельяж, захлопнул дверцу так, что звякнуло стекло.

Ева смотрела на него снизу вверх, и её всё ещё трясло, и голос её, всегда ровный, всегда взрослый, ей изменил:

— Кто это был на фотографии?

— Не твоё дело.

— Дан. — Она схватила его за руку, вцепилась. — Кто это. Эта женщина. Скажи мне.