Долгая дорога на Мауи

Глава 1. Завтрак

Часы на микроволновке показывали 7:14, и Коул Харлоу допивал вторую чашку кофе.

Он стоял у окна над раковиной, как стоял почти каждое утро последние одиннадцать лет, с тех пор как они купили этот дом на десяти акрах между Фредериксбургом и Стоунуоллом. В низине за забором лежал туман. Он держался до половины девятого, потом солнце поднималось над холмами, и туман сползал к ручью, оставляя на траве мокрые полосы. За ручьём начинались персиковые сады Клемента, голые уже месяц: листья облетели, ветки торчали серыми метлами. Вдоль дороги стояли виргинские дубы, широкие, низкие, с кронами, похожими на брошенные на землю плащи. Октябрь в Хилл-Кантри был лучшим временем года, и Коул каждый год говорил себе, что надо бы взять неделю отпуска именно в октябре, и каждый год не брал.

Сегодня у него было три вызова. Холодильная камера в мексиканском ресторане на Мейн-стрит, где компрессор гудел так, что хозяин звонил ему уже дважды. Тепловой насос у миссис Альварес в Стоунуолле, восемьдесят один год, вдова, всегда кормила его пирогом и всегда пыталась заплатить больше, чем он называл. И новая система в строящемся доме для пары из Остина, которые купили участок с видом и теперь хотели, чтобы в каждой комнате была отдельная зона климата. Работы на весь день. Хорошего, понятного дня.

— Ты пьёшь вторую, — сказала Дана у него за спиной.

— Я пью первую.

— Ты пьёшь вторую. Я видела первую чашку в раковине.

Он повернулся. Дана стояла у кухонного острова над четырьмя бумажными пакетами и раскладывала по ним сэндвичи. Волосы собраны в хвост, на ней была синяя кофта с катышками на локтях, которую она носила в школу по вторникам и четвергам, потому что в эти дни у неё первым уроком шло рисование, а дети второго класса рисовали гуашью с таким усердием, словно им за это доплачивали. На холодильнике под магнитом в виде кактуса висел её список на неделю. Список был всегда. Коул однажды пошутил, что если она когда-нибудь уйдёт от него, то оставит на холодильнике список причин, и Дана сказала, что список уже есть, просто она хранит его в другом месте.

— Это была чашка Тайлера, — сказал он.

— Тайлер не пьёт кофе.

— Тайлер начал пить кофе. Ему семнадцать. Это возраст.

Дана протянула руку, взяла у него чашку, отпила и поставила рядом с пакетами. Сделала это не глядя, продолжая резать сэндвич по диагонали.

— Теперь это моя первая, — сказала она.

Коул посмотрел на чашку, потом на жену. Он до сих пор не понимал, почему она никогда не наливает себе собственную. Кофеварка стояла в метре от неё. Кофе в ней хватило бы на четверых.

— Там же полный кофейник.

— Из кофейника невкусно.

— Это один и тот же кофе.

— Из твоей чашки вкуснее, — сказала Дана и положила в пакет Эммы яблоко.

Тайлер сидел за столом над миской хлопьев и, судя по всему, спал. Глаза у него были открыты, ложка в руке, но молоко в миске не убывало уже минуты три. Волосы торчали с одной стороны вверх, с другой были примяты к голове, и на затылке образовался вихор, который смотрел в потолок.

— Сын, — сказал Коул. — У тебя что-то с головой.

Тайлер медленно поднял глаза.

— Это стиль.

— Это подушка.

— Подушка тоже стиль. — Тайлер опустил ложку в миску и наконец съел что-то. — Все так ходят.

— Все так ходят, — повторила Эмма, не поднимая головы от книги, тем голосом, каким дикторы в документальных фильмах говорят о редких животных. — Наблюдая за подростком в естественной среде, мы замечаем, что он пытается слиться со стаей.

— Заткнись.

— Тайлер, — сказала Дана.

— Она первая начала.

Эмма перевернула страницу. Ей было двенадцать, и она читала за столом всегда: за завтраком, за ужином, в машине, в очереди к стоматологу. Дана когда-то пыталась это запретить, потом сдалась, потом решила, что запрещать ребёнку читать — странный способ воспитания. Книга перед Эммой была толстая, библиотечная, в целлофановой обложке, с наклейкой «Фредериксбургская публичная библиотека» на корешке. Про экспедицию Шеклтона в Антарктиду. Эмма взяла её неделю назад и дошла примерно до середины, где корабль раздавило льдами и люди остались на льдине с тремя шлюпками и собаками. Коул знал это, потому что вчера за ужином она рассказывала им, сколько весил каждый ящик с провизией, а Тайлер сказал, что ему плевать, а Эмма сказала, что ему не может быть плевать, потому что это правда, а Тайлер сказал, что правда ему тоже плевать.

— Это про Шеклтона? — спросил Коул.

— Угу.

— Чем там кончается?

Эмма подняла на него глаза. Глаза у неё были материнские, серые, внимательные, и когда она так смотрела, Коулу всегда казалось, что его в чём-то подозревают.

— Пап. Не говори мне, чем кончается.

— Я не знаю, чем кончается.

— Все знают, чем кончается. Это история. Просто не говори.

— Они все выжили, — сказал Тайлер.

Эмма закрыла книгу, заложив палец между страниц, и посмотрела на брата. Тайлер ухмыльнулся в миску.

— Ты не знаешь, — сказала она.

— Знаю. Двадцать восемь человек. Все живые. Видео смотрел.

— Ты врёшь.

— Не вру. Там ещё один чувак на маленькой лодке плыл через океан за помощью. Шеклтон сам. Восемьсот миль. Ты до этого ещё не дочитала.

Эмма открыла рот и закрыла. Потом снова открыла книгу на заложенной странице и уставилась в неё с таким лицом, что стало ясно: она будет читать дальше, и всё, что сказал Тайлер, для неё не существует.

— Тайлер, — сказала Дана, — тебе обязательно?

— Она сама спросила.

— Папа спросил, — сказала Эмма, не поднимая глаз.

— Я виноват, — сказал Коул. — Признаю. Я всё испортил.

Он долил себе кофе из кофейника и, чтобы не начинать спор заново, встал так, чтобы Дана до чашки не дотянулась. Дана заметила и улыбнулась углом рта.

В углу кухни на полке стоял телевизор. Небольшой, старый, переехал сюда из гостиной, когда они купили новый. По утрам он работал всегда, без звука или почти без звука: местный канал из Сан-Антонио, утреннее шоу, бегущая строка внизу. Коул не смотрел его, он его слушал, как слушают дождь. Погода. Пробки на десятом шоссе. Кто-то открыл новую пекарню в Нью-Браунфелсе. Ведущая, светловолосая женщина по имени Шерил Окампо, вела утро уже лет восемь, и Коул знал её голос лучше, чем голоса некоторых своих родственников. Шерил говорила, что в выходные с севера придёт холодный фронт, ночью до плюс шести, утром возможен туман в долинах.

— Туман у нас уже, — сказал Коул телевизору.

— Она в Сан-Антонио, — сказала Дана. — У них нет долин.

— У них есть долины.

— У них есть парковки.

Тайлер фыркнул в миску.

Дана закончила с пакетами, загнула верх каждого и подписала маркером: «Т», «Э», «Д», «К». Пакет Коула она подписывала, хотя он был единственным взрослым мужчиной в доме и перепутать его ланч с чьим-то ещё было невозможно. Он однажды спросил зачем. Она сказала: привычка. Двадцать два ребёнка в классе, у всех одинаковые пакеты, если не подписать — к обеду начинается война.

— Эмма, у тебя сегодня оркестр?

— В среду.

— Сегодня вторник.

— Значит, нет.

— Тогда я заберу тебя в три пятнадцать. Тайлер, ты со мной или едешь с Джейком?

— С Джейком.

— Джейк водит как ненормальный.

— Джейк водит нормально.

— Джейк в прошлом месяце въехал в почтовый ящик Мюллеров.

— Он не въехал. Он его чутка задел.

— Чуть-чуть, — сказала Эмма, не поднимая глаз от книги. — «Чутка» не говорят.

— Говорят.

— Не говорят. И ящик лежал на земле.

— А тебя вообще кто спрашивал?

— Я там была. Я видела.

Дана посмотрела на Коула. Коул пожал плечами. Двадцать лет брака научили их разговаривать над головами детей без слов, и этот взгляд значил: «Скажи ему ты». Пожатие плеч значило: «Он всё равно поедет с Джейком».

— Ладно, — сказала Дана. — С Джейком. Но если он ещё раз во что-нибудь въедет, ты ездишь с мамой до самого выпускного. Тебе ясно?

— Ясно.

— Повтори.

— Мне ясно, — сказал Тайлер и съел ещё ложку.

Коул посмотрел на часы над дверью. 7:22. Ему нужно было выехать в половине восьмого, чтобы успеть к ресторану до открытия кухни. Он допил кофе, сполоснул чашку и поставил её вверх дном на сушилку. Взял со стола ключи от грузовика, проверил телефон. Хозяин ресторана написал в шесть утра: «Коул, оно опять гудит». Коул ответил: «Буду к восьми». Подумал и добавил: «Не выключай».

— Пап, — сказала Эмма.

— М-м?

— А почему у Шеклтона собаки были? Они же в Антарктиде. Там им холодно.

— Не знаю. Для саней, наверное. Это ездовые собаки. Им холодно не бывает.

— Всем бывает холодно.

— Им меньше.

Эмма подумала.

— Их потом съели, — сказала она. — Тут написано. Когда кончилась еда.

Дана, которая как раз закрывала холодильник, остановилась с рукой на дверце.

— Эмма. За завтраком.

— Это правда.

— Я не спорю, что правда. Я говорю, что сейчас завтрак.

— Тайлер рассказал мне конец книги за завтраком.

Аргумент был неотразимый. Дана посмотрела на Коула. Коул снова пожал плечами, на этот раз с ухмылкой. Дана закатила глаза и закрыла холодильник. Холодильник загудел, как гудел всегда, когда его открывали, — ровно, басовито, слегка дребезжа решёткой сзади. Коул третий год обещал её подтянуть.

Он стоял у двери, держал ключи и не уходил. Потом он часто будет думать об этом: почему он не ушёл в 7:22, когда собирался. Он мог сидеть в кабине «Форда» на половине дороги к Фредериксбургу, когда всё началось. Мог быть в ресторане, на коленях перед компрессором, с фонарём в зубах. Он не ушёл, потому что Эмма спросила про собак, а потом Дана подошла к нему и поправила воротник рабочей рубашки, который всегда загибался внутрь, и сказала:

— Миссис Альварес опять будет совать тебе деньги.

— Не возьму.

— Возьми хоть пирог.

— Пирог возьму.

— Принеси домой половину.

— Ты же сказала, что она печёт слишком сладко.

— Я сказала, что слишком сладко для тебя. Для меня нормально.

Он засмеялся. Она тоже. Она стояла близко, пахла кофе и детским кремом, который мазала на руки от гуаши. У неё на подбородке было маленькое пятнышко зубной пасты. Коул протянул руку, стёр его большим пальцем, и Дана поморщилась, как морщатся дети, и сказала «спасибо» тем тоном, каким благодарят за непрошеную услугу.

Было 7:26.

Сначала он не понял, откуда звук.

Звук шёл отовсюду сразу. Пронзительный, двухтонный, электронный писк, который поднимался и опускался. Из кармана Коула. Со стола, где лежал телефон Тайлера. Из сумки Даны на стуле у двери. И из телевизора, где картинка с прогнозом погоды сменилась синим экраном с белыми буквами, а под ними поползла красная строка. Четыре устройства орали одновременно, и в маленькой кухне этот звук был таким громким, что Эмма прижала ладони к ушам, не выпуская книгу.

— Что это? — сказала она. — Пап, что это?

Коул достал телефон. На экране висело серое окно с жирным заголовком. Он прочитал заголовок и не понял его. Прочитал ещё раз.

«НАЦИОНАЛЬНОЕ ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. УГРОЗА РАКЕТНОГО УДАРА ПО ТЕРРИТОРИИ США. НЕМЕДЛЕННО УКРОЙТЕСЬ В ПОМЕЩЕНИИ. ЭТО НЕ УЧЕНИЯ».

Писк прекратился так же разом, как начался. Телефон в руке Коула завибрировал ещё раз и затих. В тишине было слышно, как гудит холодильник.

— Это ошибка, — сказала Дана.

Она держала свой телефон в обеих руках, близко к лицу, и смотрела на экран так, как смотрят на анализы.

— На Гавайях так было, — сказал Тайлер. Он проснулся. Голос у него был совсем не сонный. — Несколько лет назад. Какой-то оператор нажал не ту кнопку, и всем пришло, что летит ракета. Полчаса потом все бегали.

— Вот, — сказала Дана. — Видишь. Ошибка.

— Там потом отменили, — сказал Тайлер. — Через сорок минут.

Коул смотрел на телевизор. Синий экран с белыми буквами держался секунд двадцать, может, тридцать. Потом его сменила студия. Он сразу понял, что что-то не так, но не сразу понял что. Студия была та же самая, утренняя, с оранжевым диваном, с фальшивым окном, за которым был нарисован Сан-Антонио на закате. Шерил Окампо сидела за столом, не на диване. Прямо. Перед ней лежал листок бумаги. Шерил никогда не читала с бумаги, у неё был суфлёр. У неё было неправильное лицо: слишком белое, и рот как-то странно сжат, и она моргала чаще, чем надо.

— Тайлер, звук, — сказал Коул.

Пульт лежал у Тайлера под локтем. Тайлер нажал кнопку, и голос Шерил появился посередине фразы.

— …Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям. Повторяю. Мы получили подтверждение. Мы получили подтверждение от… — она посмотрела на листок, — от нескольких источников, что в последние минуты произошли взрывы в ряде крупных городов страны. Мы… мы пока не можем…

Она замолчала. Посмотрела куда-то в сторону, мимо камеры. Кто-то за кадром сказал ей что-то, неразборчиво. Она кивнула.

— Министерство обороны подтверждает, что речь идёт о ракетном ударе. Других подробностей у нас нет, — сказала она. Голос у неё стал ровнее. Коул видел, как она это сделала: заставила себя, как заставляют себя на похоронах. — Губернатор штата Техас просит всех жителей оставаться дома. Не выходите на улицу. Не садитесь за руль. Держитесь подальше от окон. Если у вас есть подвал, спуститесь в подвал.

— У нас нет подвала, — сказала Эмма.

Никто ей не ответил.

— Нам сообщают, — сказала Шерил, — о взрывах в следующих городах.

Она опустила глаза к листку. Коул увидел, что листок дрожит у неё в пальцах. Мелко. Как дрожит лист на ветке, когда ветра нет.

— Вашингтон, округ Колумбия.

Дана села на стул у острова. Медленно, нащупав сиденье рукой.

— Нью-Йорк.

Тайлер положил ложку. Положил аккуратно, на салфетку, ручкой к себе. Коул потом вспомнит это: сын, который никогда в жизни не клал ложку на салфетку, положил её на салфетку.

— Чикаго. Лос-Анджелес.

Холодильник гудел. Часы над дверью тикали, ровно, громко, Коул никогда раньше не слышал, как громко они тикают.

— Сиэтл. Финикс.

Шерил остановилась. Сглотнула. Коул увидел, как у неё дёрнулось горло.

— Майами.

Она снова посмотрела в сторону, за камеру. Кто-то положил перед ней второй листок. Она взяла его, прочитала про себя, и Коул увидел, как у неё изменилось лицо. Совсем чуть-чуть. Будто внутри у неё что-то сдвинулось и встало на новое место.

— Хьюстон, — сказала она.

В кухне никто не пошевелился.

Хьюстон был в трёх с половиной часах езды. Коул ездил туда на выставку оборудования каждый март. У Даны там жила двоюродная сестра. Тайлер в прошлом году ездил туда с классом на экскурсию в космический центр и привёз Эмме магнит в форме шаттла, который до сих пор висел на холодильнике рядом со списком.

— Восемь городов, — сказала Шерил. — Это всё, что мы знаем на данный момент. Мы… у нас нет связи с нашими коллегами в Хьюстоне. Мы будем… мы останемся в эфире, пока…

Кто-то за кадром сказал что-то громче. Шерил подняла голову. Коул видел её глаза, смотревшие на что-то в студии, за пределами экрана, и эти глаза расширились.

— Что? — сказала она кому-то. — Что значит…

Картинка застыла.

Потом экран почернел. Не так, как чернеет экран, когда пропадает сигнал, с синей заставкой и надписью «Нет сигнала». Просто стал чёрным, весь сразу, как закрывается глаз.

И холодильник замолчал.

Коул не сразу понял, что изменилось. Он стоял с телефоном в руке, смотрел на чёрный экран и чувствовал, что в кухне что-то не так, что-то пропало, и только через секунду или две понял: стало тихо. Холодильник, который гудел все одиннадцать лет, что они жили в этом доме, и которого никто никогда не слышал, потому что он гудел всегда, замолчал. Решётка сзади перестала дребезжать. Под потолком погасла лампа над столом. Он не замечал, что она горит, — утро, свет из окна, — но теперь, когда она погасла, кухня стала на тон серее. На микроволновке пропали цифры.

Он посмотрел на телефон. Экран был чёрный. Нажал кнопку сбоку. Ничего. Нажал и подержал. Ничего.

— Мой не включается, — сказал Тайлер. Он держал свой телефон и тыкал в него пальцем. — Пап. Мой вообще мёртвый.

— И мой, — сказала Дана.

Эмма сидела очень прямо, обеими руками держа книгу, и смотрела в окно над раковиной. Туда, где смотрел Коул пять минут назад, на туман в низине и голые персиковые сады. Она смотрела так, словно что-то там увидела. Коул не обратил на это внимания. Он обратил на это внимание только через много недель, когда она сама ему сказала, и тогда он долго сидел молча и не знал, что ответить.

Сейчас он сказал:

— Все сидят здесь.

И пошёл к двери.

На крыльце было прохладно. Солнце уже поднялось над холмом на востоке, и туман в низине начал редеть, но ещё лежал над ручьём полосой. Пахло мокрой травой и чьей-то печкой издалека. Небо было чистое, бледно-голубое, ни облака. Где-то в кустах у забора пела птица, пересмешник, он сидел там каждое утро и передразнивал всех подряд.

Коул стоял и слушал.

Он не сразу понял, что слушает. Потом понял. Он слушал дорогу. Окружная дорога шла вдоль их участка метрах в трёхстах, за дубами, и в это время по ней всегда кто-нибудь ехал. Школьный автобус в 7:35. Грузовики с гравием с карьера в сторону Стоунуолла. Соседи в город на работу. Звук шин по асфальту доносился сюда всегда, мягкий, ровный, такой же привычный, как гул холодильника. Сейчас его не было.

Он сошёл с крыльца и прошёл по гравию до ворот, откуда сквозь дубы была видна дорога. На дороге, метрах в четырёхстах, стоял пикап. Белый, большой, новый, Коул такие видел сотнями. Стоял поперёк своей полосы, чуть наискосок, как останавливаются, когда машина катится по инерции и водитель уже не управляет, а только тормозит. Дверь водителя была открыта. Рядом стоял человек в бейсболке и смотрел под открытый капот. Потом выпрямился и посмотрел вверх, в небо.

Коул тоже посмотрел вверх.

Над головой небо было чистое. Ни одного самолётного следа. Он вдруг сообразил, что над Хилл-Кантри всегда были следы: самолёты шли на Остин и на Сан-Антонио, высоко, белыми нитками, и к восьми утра небо обычно было расчерчено ими крест-накрест. Сейчас не было ни одного. Только где-то очень далеко, на северо-востоке, у самого горизонта, висела над холмами бледная желтоватая полоса, похожая на след от лампы, если на неё долго смотреть, а потом закрыть глаза. Он смотрел на неё секунд десять и не мог сказать, видит ли что-то на самом деле.

Потом с той же стороны пришёл звук. Низкий, долгий раскат, глухой, как гром за дальними холмами, и стёкла в доме за спиной у Коула тонко звякнули. Пересмешник в кустах замолчал. Коул машинально подумал: гроза. И сразу подумал, что грозы не бывает при чистом небе. Раскат катился ещё секунд пять и затих, и пересмешник снова запел, как будто ничего не было.

Человек на дороге закрыл капот, сел в машину, вылез снова. Постоял. Пошёл пешком в сторону Фредериксбурга, не оглядываясь.

Коул вернулся к дому. Внедорожник Даны, серебристая «Тойота» шестилетней давности, стоял у крыльца, там, где Дана его вчера бросила. Ключи она всегда оставляла в замке зажигания, хотя Коул сто раз говорил ей не оставлять. Сейчас он был рад, что она не послушала. Он открыл дверь, сел за руль, нажал на тормоз и повернул ключ.

Ничего не произошло.

Ни щелчка стартера. Ни огоньков на приборной панели. Ни писка, который «Тойота» издавала, если не пристегнуть ремень. Он повернул ключ ещё раз. Выключил, подождал, повернул. Машина была мертва так, как мертва бывает машина с вынутым аккумулятором. Аккумулятор был на месте, Коул менял его весной.

Он сидел за рулём, держался за ключ и смотрел через лобовое стекло на дом. В окне кухни он видел Дану: она стояла у раковины и смотрела на него. Рядом с ней стояла Эмма. Тайлера видно не было.

Тайлер вышел на крыльцо. Он был босиком, в пижамных штанах и футболке, в которой спал, с этим своим вихром на затылке. В руке он держал телефон, мёртвый, чёрный, и смотрел не на отца, а на машину. Смотрел внимательно, и лицо у него было такое, какого Коул не видел у него уже давно: сосредоточенное, взрослое, без всякой скуки.

Коул вылез из «Тойоты».

— Не заводится, — сказал он.

— Пап, — сказал Тайлер. — Это импульс.

— Что?

Тайлер сошёл с крыльца на гравий, босыми ногами, не поморщившись.

— Электромагнитный импульс. Если рвануть ядерную бомбу высоко, в атмосфере, километрах в ста, то волна выжигает всю электронику на тысячи километров. Телефоны, машины, подстанции. Всё. — Он поднял телефон и показал. — Это не связь пропала. Он сгорел. И «Тойота» сгорела. Там внутри компьютер.

Коул смотрел на сына. Тайлер говорил быстро, чётко, без своих обычных «типа» и «ну короче», и смотрел отцу прямо в глаза.

— Откуда ты это знаешь?

— Видео смотрел.

— Какое видео?

— Много видео. — Тайлер пожал плечами, и на секунду стал похож на себя прежнего. Потом снова стал другим. — Пап. Твой «Форд». Какого он года?

— Две тысячи третьего.

— Дизель.

— Он самый.

Тайлер медленно кивнул, что-то прикидывая в уме.

— Может, заведётся, — сказал он. — Может. Надо проверить.

Из дома вышла Дана. В руке у неё был блокнот, жёлтый, линованный, из тех, что она покупала пачками для школы, и ручка. Коул не знал, когда она успела их взять. Она остановилась на верхней ступеньке, посмотрела на мёртвую «Тойоту», на мужа, на сына, на пустую дорогу за дубами, где стоял брошенный белый пикап. Потом открыла блокнот на чистой странице.

— Хорошо, — сказала она. — С чего начинаем?

Глава 2. Первые часы

«Форд» стоял в сарае.

Сарай Коул поставил сам, в первое лето после переезда: стальной каркас на бетонных столбах, стены и крыша из оцинкованного профлиста, ворота на роликах. Внутри пахло соляркой, старым маслом и мышами. Вдоль стены тянулся верстак, над ним на перфорированной доске висели инструменты, каждый в своём контуре, нарисованном маркером. Контуры рисовала Дана, в тот год, когда Коул три раза за месяц потерял один и тот же разводной ключ. Грузовик стоял задом к воротам, как Коул ставил его всегда, чтобы утром выезжать без разворота. Белый, когда-то. Теперь скорее цвета кофе с молоком, с ржавыми потёками под зеркалами и вмятиной на заднем крыле, которую ему подарил прицеп с гравием в позапрошлом году. На двери полустёртая надпись: «Харлоу. Отопление и охлаждение» и номер телефона, который теперь некому было набирать.

Коул сел в кабину. Тайлер стоял у открытой двери, всё ещё босиком, и смотрел так, словно отец собирался разминировать бомбу.

— Обуйся, — сказал Коул.

— Потом.

— Сейчас. Там гвозди по всему полу.

Тайлер не пошевелился. Коул вздохнул, вставил ключ и повернул его на одно деление. На приборной панели загорелась оранжевая спираль свечей накала. Загорелась. Коул смотрел на неё и не дышал. Спираль погасла через несколько секунд, как гасла каждое утро, и он повернул ключ дальше.

Стартер провернул раз, второй, третий. Двигатель кашлянул, схватил, сорвался. Коул отпустил ключ, выждал, снова дал свечам прогреться. На второй раз мотор схватил и застучал, тем тяжёлым, неровным дизельным стуком, который Дана называла «трактор пришёл», и выровнялся, и загудел. Сарай наполнился сизым дымом и грохотом. Где-то на верстаке задребезжала банка с шурупами.

Тайлер что-то крикнул. Коул не расслышал, заглушил мотор и высунулся из кабины.

— Что?

— Я говорю, сарай! — Тайлер стоял у двери и показывал рукой вверх, на крышу. — Он железный. Это как клетка Фарадея, только кривая. Может, поэтому. И ещё он старый, у него электроники мало. Где-то с две тысячи пятого начали ставить везде компьютеры, а у тебя ещё механика почти.