Долгая дорога на Мауи

— Он не механика. У него тоже есть мозги, под капотом.

— Значит, повезло. — Тайлер помолчал и добавил тише: — Пап. Если по Хьюстону правда ударили, первые сутки или двое лучше не выходить. Осадки. Пыль оседает. Это тоже в видео было.

Коул посмотрел на приборную панель. Стрелки на месте. Топливо три четверти бака. Радио молчало, на дисплее магнитолы не было ничего. Он покрутил ручку громкости, нажал кнопку включения. Магнитола была мертва. Мотор жил, а магнитола умерла, и это было так глупо, что Коул чуть не засмеялся.

Он вылез из кабины и долго стоял рядом с грузовиком, положив ладонь на тёплый капот. Потом сказал:

— Ладно. Обуйся. Пойдём в дом.

Дана сидела за кухонным столом над жёлтым блокнотом. Эмма сидела напротив неё и смотрела, как мать пишет. Книгу про Шеклтона она положила рядом с собой обложкой вниз. Кухня без гула холодильника казалась больше, и голоса в ней звучали громче, чем надо, и Коул поймал себя на том, что говорит вполголоса.

— Заводится, — сказал он.

Дана кивнула и записала что-то в блокнот. Коул наклонился посмотреть. Наверху страницы стояло: «Транспорт». Под ним: «Тойота — нет. Форд — да». Ниже, отдельной строкой, подчёркнутое: «Бензин/солярка — сколько?»

— Три четверти бака, — сказал Коул. — И две канистры в сарае, по двадцать литров. Одна полная. Вторая наполовину.

Дана записала.

— Что ещё ты пишешь?

— Всё. — Она перевернула страницу назад, и он увидел, что исписано уже две. — Еда. Вода. Лекарства. Батарейки. Свечи. Чем топить. Что сломалось. Что работает. Я не знаю, что из этого понадобится, поэтому пишу всё. Потом вычеркну.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно. Коул знал этот голос: так Дана говорила по телефону из школьного медпункта с родителями, чей ребёнок упал с горки и разбил голову. Ровно, внятно, по пунктам. Он однажды спросил её, как она это делает, и она сказала, что не делает ничего, просто голос сам так включается, а трясти её начинает потом, дома, через несколько часов.

— Вода, — сказала она. — Коул. Насос.

Он понял не сразу. Потом понял, и у него похолодело в животе.

Вода в доме шла из скважины. Шестьдесят метров вглубь, погружной насос, напорный бак в подсобке. Насос работал от сети. Сети больше не было. Коул пошёл в ванную, открыл кран над раковиной. Из крана потекло, сильно, потом слабее, потом струйка, потом капли. Давление в баке кончилось. Он закрыл кран.

— Не открывайте краны, — сказал он, вернувшись. — Никто. И в туалете не сливайте. Я покажу как.

— Сколько у нас воды?

Коул начал считать вслух. В гараже стояла упаковка бутилированной, двенадцать бутылок по полтора литра, Дана брала её для школьных поездок. Это восемнадцать литров. В холодильнике кувшин с фильтром, ещё два. И водонагреватель.

— Водонагреватель, — повторила Дана.

— Бойлер в подсобке. На сто девяносто литров. Он полный. — Коул почувствовал, как в груди отпускает что-то, совсем немного. Это он знал. Это была его работа. — Внизу есть сливной кран. Если открыть сверху клапан, чтобы воздух шёл, можно слить всё в вёдра. Вода чистая. Ну, почти. Её пили бы и так, просто она стояла в баке, лучше прокипятить.

— Кипятить на чём? Плита электрическая.

— Гриль. На веранде. Баллон с пропаном.

— Полный?

Коул подумал.

— Не знаю. Последний раз жарили на День труда.

Дана записала: «Пропан — проверить». Подчеркнула два раза.

— И ручей, — сказала Эмма.

Они оба посмотрели на неё. Эмма сидела, подтянув колени к груди, на стуле, как ей сто раз говорили не сидеть.

— Ручей же есть, — сказала она. — Внизу. Там вода. Её можно кипятить.

— Можно, — сказал Коул. — Умница.

— У меня в походной аптечке таблетки, — сказала Дана, не поднимая головы от блокнота. — Для очистки воды. Мы их брали в Биг-Бенд и не использовали. Там пачка на пятьдесят штук. Одна таблетка на литр. Я посмотрю срок годности.

Коул посмотрел на неё. Поход в Биг-Бенд был четыре года назад. Он не помнил, что у них есть аптечка, и тем более не помнил, что в ней. Дана помнила.

В дверях кухни появился Тайлер. Он был обут, в джинсах и толстовке, и держал в руках радиобудильник из своей комнаты, старый, с красными цифрами, которые он так и не поменял на что-нибудь поприличнее, хотя Дана предлагала на каждое Рождество.

— Этот мёртвый, — сказал он. — Он от сети, так что неважно. Но у него батарейка внутри, для памяти. Она тоже не помогает. — Он поставил будильник на стол. — Где старый приёмник от погоды? Тот, жёлтый. С ручкой.

— В гараже, — сказала Дана. — На полке с походными вещами. Наверху.

Тайлер ушёл. Коул сел за стол напротив жены. Ему нужно было что-то делать, и он не знал что. Он чувствовал себя так, как чувствовал себя на крупном объекте, когда хозяин спрашивал: «Сколько будет стоить?» — а Коул ещё даже не залез на чердак посмотреть. Нужно было назвать число. Люди ждали числа. Он не знал числа.

— Губернатор сказал сидеть дома, — сказал он.

— Губернатор много что говорит, — сказала Дана. Потом подняла глаза. — Прости. Ты прав. Он сказал сидеть дома.

— Сидим дома. Пока не узнаем больше. Сегодня, завтра. Посмотрим, что будет. — Он помолчал. — Тайлер в сарае говорил про осадки. Радиоактивные. Если Хьюстон… если там правда было это. Первые сутки, двое, нельзя выходить. Пыль оседает.

— Хьюстон в четырёхстах километрах.

— Знаю.

— И что, она долетит?

— Не знаю. Зависит от ветра.

Он встал и вышел на крыльцо. Утро было уже совсем светлое. Туман в низине разошёлся, ручей блестел между деревьями. Коул послюнил палец и поднял его над головой, как делал отец, когда они ходили на оленя. Палец сразу захолодило с одной стороны. Он повернулся, посмотрел на верхушки дубов вдоль дороги. Ветки клонились к югу. Ветер шёл с севера. Ровный, прохладный, сухой.

Холодный фронт, подумал он. Шерил говорила, что придёт на выходных. Пришёл раньше.

Он вернулся на кухню.

— Ветер северный, — сказал он. — Дует от нас туда. На Хьюстон и дальше, к заливу. Если что-то и поднялось оттуда, сюда не несёт.

Дана медленно выдохнула. Коул увидел, как у неё опустились плечи. На сантиметр, не больше.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Но окна всё равно надо закрыть. И щели. На всякий случай.

— И забить, — сказал Коул.

Дана посмотрела на него.

— Забить? От кого?

Ответа он не знал. Он знал только, что в сарае лежат шесть листов фанеры, купленных для курятника, который он так и не построил. И что человек в белом пикапе ушёл пешком в сторону Фредериксбурга. И что до Фредериксбурга четырнадцать километров, а до Сан-Антонио сто десять, и в Сан-Антонио полтора миллиона человек, у которых тоже перестала идти вода из кранов.

Фанеры хватило на три окна: два в гостиной, выходившие на дорогу, и одно на кухне. Остальные Коул закрыл изнутри, задёрнул шторы, а щели под рамами Дана заткнула скрученными полотенцами. Работали молча. Коул держал лист, Тайлер вбивал гвозди, неумело, с силой, два раза попал себе по пальцу и оба раза только зашипел сквозь зубы. Дом с забитыми окнами стал тёмным и чужим. В гостиной горела свеча, хотя было одиннадцать утра.

К полудню Дана закончила опись еды.

Она разложила всё на кухонном острове, как раскладывала на парте материалы для урока, по группам. Консервы слева: фасоль, кукуруза, томатный суп, тунец, две банки персиков в сиропе, которые Эмма любила и которые Дана покупала ей как подарок за хорошие оценки. Крупы и макароны посередине. Хлеб, полторы буханки. Арахисовое масло, большая банка, почти полная. Хлопья, три коробки. Печенье. Справа то, что из холодильника и морозилки: мясо, курица, сыр, молоко, яйца, остатки вчерашней лазаньи.

— Холодильник надо съесть первым, — сказала она. — Сегодня, завтра. Морозилка продержится, может, два дня, если не открывать. Потом всё потечёт.

— Мясо можно пожарить на гриле, — сказал Коул. — Всё сразу. Жареное дольше хранится.

— Насколько дольше?

— Не знаю. Дольше.

Дана записала: «Мясо — жарить сегодня». Потом долго смотрела на остальное. Коул смотрел на то же самое. Ему казалось, что еды много. Остров был заставлен целиком.

— На сколько нам этого хватит? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Дана. — Я посчитаю.

— Недели на две, — сказал Коул. — Точно на две.

Дана ничего не ответила. Только написала в углу страницы цифру и обвела её. Коул не стал смотреть, какую.

Днём он поехал посмотреть.

Он сказал, что только до развилки, километр, не больше, туда и обратно. Дана не хотела отпускать. Тайлер хотел ехать с ним. Коул сказал обоим «нет», взял из шкафа в спальне охотничью винтовку, ремингтон, который не доставал из чехла три года, проверил, что магазин пустой, и положил коробку патронов в карман куртки. Заряжать не стал. Держать заряженное оружие в кабине на пассажирском сиденье ему казалось чем-то из кино, где всё плохо кончается.

Дорога была пустая. Он ехал медленно, сорок километров в час, и грохот дизеля казался ему таким громким, что его, наверное, слышали в самом Фредериксбурге. Белый пикап стоял там, где Коул видел его утром, поперёк полосы, с открытой дверью. Коул объехал его по обочине. Внутри на пассажирском сиденье лежал стаканчик кофе с заправки, крышка была на месте. На приборной панели скотчем была приклеена фотография двух девочек в одинаковых розовых платьях.

Дальше, у почтовых ящиков Мюллеров, стоял школьный автобус.

Коул остановился. Автобус был жёлтый, длинный, номер семь, тот самый, на котором Эмма ездила, пока Дана не стала возить её сама. Он стоял у обочины, аккуратно, с выключенными мигалками. Двери были открыты. Внутри никого не было. Коул вылез из кабины, подошёл, заглянул. На сиденьях лежали два рюкзака и бейсболка. Пол был грязный, в засохших следах. Водитель, наверное, понял, что автобус не заведётся, и повёл детей пешком, по домам. Или к школе. Коул стоял у открытой двери и думал, какого из двух решений он ждал бы от водителя, если бы там сидела Эмма, и не знал.

Ящик Мюллеров лежал на земле. Его так никто и не поднял после Джейка.

У развилки на шоссе Коул увидел людей. Женщина в розовой медицинской форме шла по обочине в сторону города, держа за руки двух мальчиков лет шести-семи. Мальчики были в одинаковых синих куртках. Коул поравнялся с ними и сбавил ход до шага. Женщина посмотрела на грузовик, на винтовку в чехле на сиденье, на Коула. У неё было серое лицо и пятна туши под глазами.

Он опустил стекло.

— Мэм, — сказал он. — Вам далеко? Могу подвезти.

Женщина остановилась. Мальчики спрятались у неё за спиной, один выглядывал из-за бедра. Она смотрела на Коула долго, секунды три, и он видел, как она взвешивает: незнакомый мужчина, грузовик, оружие, дети.

— Нет, — сказала она. — Спасибо. Нам недалеко.

— Вы уверены? Я могу…

— Нам недалеко, — повторила она громче и пошла дальше, быстрее, потянув мальчиков за собой.

Коул смотрел им вслед в зеркало, пока они не скрылись за поворотом. Потом развернулся на развилке и поехал домой. По шоссе в обе стороны не прошло ни одной машины. Только на горизонте, там, где была дорога на Остин, поднимался в небо дым, широкий, серо-коричневый, косой от северного ветра.

Дома Дана спросила, что он видел. Коул сказал: ничего. Пустая дорога, брошенные машины, никого. Про автобус он не рассказал. Про женщину тоже. Он и сам не знал почему. Наверное, потому что это ничего не меняло. Наверное, потому что ему было стыдно, хотя он не мог бы объяснить, за что.

Эмма сидела на крыльце и считала дым.

Она вышла туда после обеда, когда мама велела всем поесть лазаньи, и съела свою половину, хотя не хотела, потому что мама сказала, что холодильник надо съесть первым, а значит, лазанья теперь важная. Потом мама с папой начали сливать воду из бойлера в синие пластиковые вёдра, папа ругался на кран, который прикипел, а Тайлер сидел на полу в гараже среди коробок и разбирал жёлтый приёмник отвёрткой. Эмма вышла на крыльцо, потому что в доме с забитыми окнами нечем было дышать.

С крыльца было видно далеко. Дом стоял на склоне, и за ручьём, за садами, за дорогой поднимались холмы, а за холмами были ещё холмы, ниже и синее. Обычно на холмах ничего не происходило. Сегодня над ними стоял дым.

Первый столб она заметила сразу, тот, что видел папа, на северо-востоке, большой, коричневый. Потом второй, левее, тоньше. Потом она стала смотреть внимательно и нашла третий, совсем далёкий, просто серую нитку над самым синим холмом. Тогда она решила считать.

Она считала, как считают звёзды, когда их мало, по одной, слева направо. Четвёртый был прямо на юге, где был Сан-Антонио. Он был не столбом, а пятном, широким, грязным, на полнеба, и Эмма не знала, считать его за один или за несколько. Решила, что за один. Пятый, шестой. Седьмой оказался облаком, и она его вычеркнула. Потом нашла настоящий седьмой. Восьмой. Девятый был близко, может быть, за Стоунуоллом, и под ним что-то мигало, оранжевое. Огонь. Эмма никогда не видела, как горит что-то большое, если не считать костров. Десятый.

Одиннадцатый был на западе, где ничего не было, кроме ранчо и холмов и шоссе на Джанкшен. Совсем тоненький, бледный, как дым от сигареты, если смотреть на него через всю комнату.

Эмма открыла рот, чтобы сказать «двенадцать», хотя двенадцатого не было, и закрыла. Ей вдруг стало понятно, что каждый дым — это что-то горит, и где-то рядом с каждым дымом есть люди, и они видят этот дым близко, а она далеко. И что если она найдёт двенадцатый, то это будут ещё какие-то люди.

Она перестала считать. Обхватила колени руками и смотрела на холмы, не выбирая, куда смотреть.

Утром, в кухне, за секунду до того, как всё погасло, она смотрела в окно. И что-то увидела. В стекле или за стеклом, над холмами на северо-востоке, где сейчас стоял первый дым. Как вспышка от фотоаппарата, только бледная, далёкая, и в ту же секунду окно стало немножко белым, а потом обычным. Она моргнула, и всё уже было как раньше. Она тогда подумала, что ей показалось. Что это солнце отразилось от чего-нибудь. Она и сейчас так думала, почти. Поэтому никому не сказала. Если сказать, а это просто солнце, то будет глупо. Все и так заняты.

За спиной скрипнула дверь. Вышел папа, сел рядом на ступеньку. От него пахло дымом из сарая и чем-то металлическим. На руках у него были ржавые пятна от бойлера.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

Он посмотрел туда же, куда смотрела она.

— Считала?

Эмма удивилась, что он знает.

— Одиннадцать, — сказала она.

Папа долго смотрел на холмы, а потом обнял её одной рукой за плечи, и Эмма прислонилась к нему, и они сидели так, пока мама не позвала их жарить мясо.

Мясо жарили на веранде, на гриле, в сумерках. Пропана в баллоне оказалось на треть. Коул пожарил всё, что было в морозилке и в холодильнике: килограмм фарша котлетами, шесть куриных бёдер, три стейка, которые Дана берегла на годовщину. Жир капал на угли и вспыхивал, и над верандой поднимался запах, от которого в обычный вечер текли бы слюнки. Сейчас Коул ловил себя на том, что смотрит не на мясо, а на темноту за кругом света от гриля, туда, где дорога.

Ели на веранде, потому что в доме было слишком темно и душно. Тайлер съел три котлеты и стейк. Эмма съела одно бедро и долго ковыряла второе. Дана ела медленно и между кусками пересчитывала на пальцах что-то, шевеля губами. Коул съел стейк, тот самый, на годовщину, и не почувствовал вкуса.

— Приёмник мёртвый, — сказал Тайлер, жуя. — Жёлтый. Я его весь разобрал. Там плата сгорела, видно даже, одна дорожка чёрная. Я думал, раз на батарейках, то выживет. Не выжил.

— Значит, радио нет, — сказала Дана.

— Пока нет. — Тайлер вытер пальцы о джинсы. — У деда в сундуке был старый транзистор. Помнишь, мы забрали, когда он умер? Коричневый такой, в коже, «Зенит», что ли. Шестидесятых годов. Там вообще нет никакой микроэлектроники, там просто транзисторы, вот такие, — он показал пальцами, — их, может, и не выбило. Если найду, попробую.

— Он не работал и тогда, — сказал Коул. — Отец его не включал лет двадцать.

— Значит, починю.

Коул посмотрел на сына. Тайлер сказал это просто, без рисовки, как говорил когда-то «значит, пройду этот уровень». Только теперь Коул почему-то поверил.

Когда стемнело совсем, они не пошли в дом. Сидели на веранде, все четверо, закутавшись в одеяла, потому что северный ветер к ночи стал холодным, градусов десять, не больше. Угли в гриле догорали красным. Больше света не было нигде.

Коул знал эту долину ночью. Он выходил на крыльцо покурить, пока не бросил, потом просто так, посмотреть. Всегда где-нибудь горел свет. Фонарь над воротами Клемента. Окна Мюллеров через поле. Красный огонёк вышки сотовой связи на холме, мигавший раз в две секунды. Оранжевое зарево над Фредериксбургом на севере, и ещё одно, слабее, большое, на юге, над Сан-Антонио, сто десять километров, а всё равно видно. И фары. Всегда хоть одна пара фар на шоссе.

Сейчас не горело ничего.

Ни фонаря, ни окна, ни вышки. Над Фредериксбургом было черно. Над Сан-Антонио на юге стояло зарево, только другое, неровное, рыжее, оно колыхалось и временами вспыхивало ярче. Коул смотрел на него и понимал, что это не фонари.

Зато небо. Он поднял голову и не узнал его. Звёзд было столько, что они сливались в мутную полосу поперёк всего неба, от холмов до холмов. Коул видел такое однажды, в том самом походе в Биг-Бенд, в пустыне, в трёхстах километрах от ближайшего города. Здесь, в Хилл-Кантри, такого не было никогда.

— Смотрите, — сказала Эмма тихо. — Млечный Путь.

Все смотрели.

И было тихо. Это Коул понял позже, через час, когда Эмма уснула у Даны на плече, а Тайлер ушёл в дом, сказав, что поищет дедов приёмник с фонариком. Коул сидел и слушал, и в ушах у него звенело от тишины. Не жужжал трансформатор на столбе у ворот. Не шуршали шины на шоссе. Не гудел холодильник за стеной. И в небе ничего не гудело. Над Хилл-Кантри всю ночь, каждую ночь, всю его жизнь, кто-нибудь летел: пассажирские на Остин, грузовые на Сан-Антонио, военные с базы, высоко, на пределе слуха. Он никогда этого не слышал, как не слышишь собственного дыхания. Теперь он слышал, что этого нет.

Пересмешник в кустах у забора молчал. Где-то далеко, на ранчо за холмом, мычала корова, долго, с перерывами, как мычат коровы, которых не подоили.

— Ты мне не сказал, — сказала Дана в темноте.

Коул вздрогнул. Он думал, она спит.

— Что?

— Что ты видел днём. Ты сказал «ничего». Ты так говоришь, только когда что-то было.

Коул помолчал. Эмма тихо сопела у Даны на плече. Угли в гриле совсем погасли.

— Автобус, — сказал он. — Седьмой. Стоит у Мюллеров. Пустой. Двери открыты.

Дана под одеялом нашла его руку и сжала. Сильно.

— А ещё женщина, — сказал он. — С двумя детьми. Шла пешком в город. Я предложил подвезти. Она отказалась. Испугалась меня.

— Правильно испугалась.

— Я знаю.

— Я бы тоже испугалась.

— Я знаю, Дана.

Они долго сидели молча. Звёзды медленно поворачивались над холмами.

Было, наверное, около двух ночи, когда Коул услышал мотор.

Он сначала решил, что ему кажется. Звук шёл с юга, издалека, низкий, хриплый, рваный. Бензиновый, старый, с дырявым глушителем. Он то пропадал, то появлялся снова, когда дорога поворачивала между холмами. Коул сидел, не дыша, и следил за звуком, как следят за комаром в темноте. Мотор шёл по шоссе. Не быстро. Километрах в двух, может, в трёх. Без фар. Коул смотрел туда, где должно было быть шоссе, и не видел ни одного огонька.

Кто-то ехал ночью без света по пустому шоссе на старой машине, которую не убил импульс.

Звук прошёл мимо развилки, не сворачивая к ним, и затих на север, в сторону Фредериксбурга. Коул ещё долго сидел и слушал, но больше ничего не было.

Потом он осторожно поднялся, чтобы не разбудить Эмму, и пошёл в дом. В спальне, на ощупь, нашёл куртку, достал из кармана коробку патронов, сел на кровать и при свете зажигалки, медленно, по одному, начал снаряжать магазин.

Глава 3. Второй и третий день

В среду утром никто не приехал.

Коул проснулся в шесть, по привычке, и полежал, слушая дом. Он ждал. Он сам не понимал, чего именно, пока не поймал себя на том, что прислушивается к шоссе. Вертолёт. Колонна грузовиков. Громкоговоритель на крыше полицейской машины. Человек в форме у ворот с планшетом и списком. Он видел такое по телевизору сто раз: ураган, наводнение, пожар, и на второй день по улицам уже едут люди в жёлтых жилетах, и раздают воду в бутылках, и кто-то главный стоит перед камерой и говорит, что ситуация под контролем.

В шесть утра было тихо. В семь тоже. В восемь Коул вышел на крыльцо с кружкой воды вместо кофе, потому что кофе варить было не на чем, и долго стоял, глядя на дорогу. Дым на северо-востоке стал ниже и шире, расплылся по горизонту бурой полосой. Над Сан-Антонио на юге небо было грязно-жёлтым.

— Они приедут, — сказал он Дане, когда она вышла и встала рядом. — Не сегодня, так завтра. Национальная гвардия, кто-нибудь. Здесь не город, здесь до нас очередь не скоро дойдёт. Но дойдёт. Надо сидеть и ждать.

Дана смотрела на дорогу.

— Ты не согласна, — сказал он.

— Я не знаю, с чем соглашаться. Ты говоришь «кто-нибудь». Кто?

— Губернатор. Армия. Федеральное агентство.

— Шерил сказала, что в Вашингтоне взрыв.

— Правительство не только в Вашингтоне. Есть же… — он поискал слово, — планы. На такой случай. Бункеры. Они это сто лет готовили.

— Может быть, — сказала Дана. И ушла в дом.

День прошёл в работе. Коул отыскал в сарае старые кирпичи, оставшиеся от дорожки, которую так и не доделал, и сложил во дворе у веранды кольцо для костра, чтобы не тратить пропан. Тайлер таскал из рощи у ручья сухие ветки и пилил их ножовкой. Эмма с Даной ходили к ручью с вёдрами. Ручей в октябре был мелкий, по щиколотку, вода прозрачная и холодная, и Дана заставляла Эмму набирать там, где течение, а не у берега, где стояла ряска. Вёдра несли вдвоём, по одному на двоих, останавливаясь каждые двадцать шагов. Тропинка от ручья к дому шла в горку, двести метров, и к третьему разу Эмма молчала и дышала ртом.

Воду кипятили на костре в большой кастрюле для спагетти. Кипятили десять минут, потом остужали, потом переливали в пустые бутылки. Коул следил за огнём и думал, что за весь день они с Даной сказали друг другу, может быть, двадцать слов, и все про воду.

Около четырёх по дороге прошли люди. Трое мужчин и женщина, с рюкзаками, пешком, со стороны Стоунуолла. Шли медленно, усталой походкой. Один из мужчин нёс на плече что-то длинное, завёрнутое в одеяло. Коул стоял у ворот за дубом, держал винтовку стволом вниз и смотрел. Они тоже его видели. Женщина помахала рукой. Коул поднял руку в ответ. Никто не остановился. Через десять минут они скрылись за поворотом в сторону Фредериксбурга.

Он не знал, почему не окликнул их. Можно было спросить, откуда они, что видели. Можно было предложить воды. Неделю назад он остановился бы первым. Сегодня он стоял за деревом с винтовкой и смотрел, как они уходят.

Собака появилась в среду под вечер, через час после тех четверых.

Эмма увидела её первой, в окно гостиной, в щель между фанерой и рамой. Собака стояла у ворот, за забором, и смотрела на дом. Серо-голубая, в пятнах, с рыжими подпалинами на лапах и острыми ушами, одно из которых было надорвано. Хилер, австралийская пастушья. На шее красный ошейник.

— Пап, — сказала Эмма. — Там собака.

Коул подошёл к окну и долго смотрел в щель.

— Это Бёрка, — сказал он.

Уэйд Бёрк жил в двух километрах, за холмом, на ранчо в сто двадцать акров, где держал коров. Коул шесть лет назад ставил ему систему кондиционирования в новый дом. Работа была большая, на три недели, Коул сделал её хорошо. Потом Бёрк сказал, что в спальне на втором этаже жарко, а значит, система плохая, и платить он не будет. Коул приехал, померил, показал, что спальня на втором этаже жаркая потому, что Бёрк сам отказался утеплять чердак, чтобы сэкономить, и это написано в смете, которую Бёрк подписал. Бёрк сказал, что ничего такого не подписывал. Коул подал иск в суд по мелким делам. Выиграл. Бёрк заплатил через восемь месяцев последним чеком, на обороте которого написал одно слово. С тех пор они не разговаривали. Если встречались в магазине во Фредериксбурге, Бёрк смотрел сквозь Коула, а Коул сквозь Бёрка. Дана говорила, что они как два петуха. Коул говорил, что дело не в нём.