Долгая дорога на Мауи

Собаку звали Дюк. Коул знал это, потому что Бёрк орал на неё на весь двор все три недели, пока Коул лазил у него по чердаку.

— Где Бёрк? — спросила Дана.

— Не знаю.

Коул вышел на крыльцо. Собака у ворот насторожилась, присела на задние лапы. Коул спустился, прошёл к воротам, медленно, не глядя ей в глаза. Дюк не убежал. Он был худой, бока запали, и шерсть на одном боку свалялась в колтун, в котором застряли репьи. Коул протянул руку тыльной стороной. Пёс понюхал, вильнул хвостом один раз, нерешительно. Коул открыл калитку, и Дюк вошёл во двор, обнюхал колёса «Тойоты», крыльцо, кирпичное кольцо с ещё тёплыми углями и лёг у ступенек, положив голову на лапы.

Эмма выскочила из дома с миской воды. Дюк выпил её всю, долго, громко, расплёскивая на ступеньки.

— Ему надо есть, — сказала Эмма.

Коул посмотрел на Дану, стоявшую в дверях. Дана посмотрела на собаку. Он видел, как она в уме считает.

— Сухари, — сказала она наконец. — Там пачка сухарей, которые никто не ест. И кости от вчерашней курицы. Только не трубчатые.

Эмма унеслась в дом.

Коул сел на ступеньку рядом с собакой. Дюк скосил на него глаз и не пошевелился.

— Надо к Бёрку съездить, — сказала Дана из дверей. Тихо, чтобы Эмма не услышала.

— Зачем?

— Коул. Собака одна. Худая. Бёрк её никогда не отпускал, ты сам говорил, он её на цепи держал, когда коровы в загоне. Что-то случилось.

— Может, он уехал. Бросил её. Он такой.

— А может, он лежит дома со сломанной ногой. Или с сердцем. Ему за семьдесят.

Коул смотрел на дорогу. Он думал о том, как подъедет к дому Бёрка на грохочущем дизеле. Как Бёрк, если он жив и цел, выйдет на крыльцо с дробовиком, потому что Бёрк выходил на крыльцо с дробовиком, даже когда к нему приезжали свидетели Иеговы. Как он, Коул, будет стоять у грузовика и говорить: «Уэйд, я просто заехал проверить, как ты». И как Бёрк посмотрит на него тем самым взглядом, сквозь. Или не посмотрит, потому что выстрелит раньше, он ведь тоже видит дым над городом, и в его доме нет света, и к нему едет на грузовике человек, с которым он шесть лет не разговаривает.

А если Бёрк лежит в доме мёртвый, то Коул его найдёт. И что тогда. Хоронить? Оставить? Рассказать детям?

— Не поеду, — сказал он. — Два километра. Дана, я не знаю, что там. Если он жив, он меня не пустит. Если там кто-то ещё, то это хуже. Если он… — он не договорил. — У меня здесь вы. Я не поеду.

Дана постояла в дверях и ушла в дом. Коул не понял, согласилась она или нет. Он сидел на ступеньке, а рядом спал чужой худой пёс, и дышал во сне с присвистом, и подёргивал лапами.

Тайлер нашёл дедов приёмник ещё во вторник ночью, с фонариком. Чинил его всю среду.

Сундук стоял на чердаке, под скатом крыши, за коробками с ёлочными игрушками. Дед умер, когда Тайлеру было девять, и отец привёз из его дома в Тайлере, том самом городке в Восточном Техасе, в честь которого Тайлера назвали, только этот сундук. Остальное продали. В сундуке лежали: дедова армейская куртка, коробка с медалями, которые никто не надевал, Библия, пачка писем, перевязанная шнурком, бритва в кожаном чехле и приёмник.

Приёмник был размером с толстую книгу. Коричневый кожаный корпус, металлическая решётка динамика, крышка откидывается, внутри шкала с частотами и золотая надпись «Zenith» наискосок. Ручка сверху, чтобы носить. Тайлер видел такие в одном видео, где мужик чинил старую технику в гараже и рассказывал, что эти штуки делали на века.

Когда он открыл заднюю крышку, оттуда пахнуло кислым. Батарейки, шесть толстых, круглых, сгнили лет двадцать назад и растеклись белой коркой по контактам. Одна пружинка проржавела насквозь. Провод от антенны отвалился.

Тайлер разложил всё на кухонном столе, у окна, в щель над фанерой падало больше всего света. Он взял уксус из кладовки и старую зубную щётку и тёр контакты, пока белая корка не сошла и не показался металл. Ржавую пружинку заменил пружинкой из шариковой ручки, растянутой пассатижами. Батарейки взял из фонарей, из пульта, из настенных часов, пересчитал напряжение в уме, ругнулся, пересчитал ещё раз. Шесть больших батареек на полтора вольта — девять вольт. У них были только маленькие. Он соединил их последовательно, примотал изолентой в одну колбасу, прикрутил к контактам проволокой.

Оставался провод антенны. Его надо было припаять. Паяльник был у отца в сарае, электрический. Тайлер посидел, посмотрел на него. Потом взял толстую отвёртку, сунул её жалом в угли костра, держал, пока жало не стало тёмно-вишнёвым, и прижал к проводу с кусочком припоя. Припой зашипел, потёк, схватил. Тайлер обжёг палец, сунул его в рот и взялся за следующий провод.

Потом включил.

Ничего. Он покрутил ручку громкости. Ничего. Проверил свои батарейки. Проверил контакты. Перемотал изоленту. Включил снова.

Из динамика пошло шипение. Тихое, ровное, похожее на то, как шумит ручей, если стоять от него метрах в двадцати.

Тайлер замер. Потом медленно повёл ручку настройки по шкале. Шипение. Шипение громче. Треск. Шипение. Ни голоса, ни музыки, ни писка. Он прошёл всю шкалу, туда и обратно, три раза. Пусто.

— Работает? — спросила Эмма. Она стояла в дверях кухни, с собакой. Дюк не отходил от неё с той минуты, как она его накормила.

— Работает. Ловить нечего.

— Почему?

— Станции не работают. У них же тоже всё сгорело. — Он выключил приёмник, чтобы не тратить батарейки. — Ночью попробую. Ночью средние волны дальше идут. Отражаются от неба. Можно поймать станцию за тысячу километров. Если хоть одна где-то есть.

Эмма посмотрела на него с уважением, которое она обычно оставляла для книг.

— Откуда ты знаешь?

— Видео смотрел.

— Ты всё смотрел.

— Ну, — сказал Тайлер. — Я много смотрел.

Дана пересчитала еду ещё раз в тот же вечер, при свечке, на кухонном острове, когда Эмма легла, а Тайлер унёс приёмник в гараж ждать ночи.

Она пересчитала её во вторник днём, и во вторник вечером, и сегодня утром, и цифра каждый раз получалась одна и та же, но Дана считала снова, как дважды проверяют контрольную ребёнка, которому очень хочется поставить оценку выше. Банки, пачки, коробки. Сколько в банке калорий, она смотрела на этикетке. Сколько нужно в день взрослому мужчине, который весь день таскает воду и пилит дрова, она знала примерно. Сколько нужно семнадцатилетнему парню, она знала точно, потому что семнадцать лет кормила этого парня и видела, как в него проваливается всё, что лежит на столе. Две тысячи калорий на себя, две с половиной на Коула, три на Тайлера, полторы на Эмму. Можно урезать. Она урезала. Всё равно получалось.

Мясо с гриля они доели сегодня. Оно было уже не очень: жареное или нет, при двадцати градусах днём курица начала пахнуть. Дана выбросила два бедра в компостную яму и закопала, чтобы не пришли еноты. Молоко скисло во вторник ночью. Яйца ещё держались. Сыр она завернула в мокрое полотенце и положила в самое прохладное место дома, в кладовку под лестницей, и сыр от этого не стал вечным.

Пять дней. Если есть по-человечески. Семь, если впроголодь. Девять, если по-настоящему впроголодь, и тогда на девятый день Тайлер будет еле держаться на ногах, а Эмма будет спать по двенадцать часов.

Дана сидела над блокнотом и смотрела на обведённую цифру. Пятёрка. Она написала её во вторник и обвела, и Коул тогда не стал смотреть, она это заметила. Он сказал «недели на две», уверенно, как говорил клиентам «к пятнице будет готово». Иногда к пятнице действительно было готово.

Он вошёл на кухню, когда она в третий раз проверяла сумму. Сел напротив. Свечка между ними горела ровно, без копоти, хорошая свечка, ароматическая, с запахом ванили. Дана купила её на распродаже в прошлом январе для ванной и ни разу не зажгла.

— Сколько? — спросил он.

Она повернула к нему блокнот. Он смотрел на цифру и молчал.

— Это ерунда, — сказал он. — Ты не считала то, что в кладовке.

— Я считала то, что в кладовке.

— Там мешок риса.

— Там половина мешка риса. Пять фунтов. Я посчитала.

— И мука.

— Из муки без духовки ничего не сделаешь. Ну, лепёшки. На сковородке. На костре. Я посчитала муку, Коул. Я посчитала даже кетчуп.

Он отодвинул блокнот. Она видела, как у него напряглась челюсть, и знала, что сейчас будет. Он не любил ошибаться. Больше всего на свете Коул Харлоу не любил, когда то, что он сказал, оказывалось не так. Он не кричал, никогда. Он упирался, тихо и намертво, как бульдог, который вцепился в палку и не помнит уже, зачем.

— Пять дней это если никто не приедет, — сказал он.

— Да.

— А они приедут.

— Может быть.

— Дана.

— Коул, — сказала она. — Я не спорю. Правда. Может, приедут. Может, завтра утром у ворот будет стоять грузовик с солдатами, и они дадут нам мешок риса и бочку воды, и я тебе скажу, что ты был прав, при детях, громко. Я этого очень хочу. Но если они не приедут, то через пять дней у нас кончится еда. И через неделю у нас будет двое голодных детей в доме посреди поля, где до ближайшего магазина четырнадцать километров. Я просто хочу, чтобы мы об этом думали. Сейчас. Пока у нас есть пять дней, а не два.

Свечка потрескивала.

— Ты считаешь, надо уезжать, — сказал он.

— Я не знаю, куда уезжать. Я не знаю, что там, за забором. Ты знаешь?

— Нет.

— Вот. — Дана закрыла блокнот. — Я тоже. Поэтому я не говорю «уезжать». Я говорю «думать».

Он кивнул. Потом встал, обошёл стол, наклонился и поцеловал её в макушку. От него пахло дымом и потом.

— Подумаем, — сказал он. — Завтра. Ещё один день. Если завтра никто не приедет.

Дана кивнула. Он ушёл в спальню. Дана ещё долго сидела у свечки и смотрела на закрытый блокнот, и думала, что вот так он и говорит «да», её муж: «ещё один день». Она привыкла.

В одиннадцать Тайлер поднял всех. Собрались на кухне, все четверо и собака. Эмма пришла сонная, в пижаме, Дюк за ней. Свечку погасили, чтобы лучше слышать. Сидели в темноте вокруг стола, как вокруг костра. Тайлер включил приёмник и начал крутить ручку. Медленно, по миллиметру. Шипение, треск, шипение. В какой-то момент поймалась музыка, где-то совсем далеко, мексиканская, с аккордеоном и трубами, на испанском. Песня про любовь, кажется. Коул даже привстал. Тайлер подержал её секунд десять, пока она не утонула в треске. Подкрутил. Не нашёл.

— Мексика, — сказал Тайлер. — Значит, там работает.

Он крутил дальше. Прошло минут двадцать. Эмма заснула, положив голову на стол. Дана сидела, сцепив руки. Коул смотрел на тёмное окно.

Голос появился между двумя волнами треска, мужской, ровный, усталый, как у человека, который говорит одно и то же уже много часов.

«…повторяю. Это сообщение передаётся по поручению… командования. На всей территории штата Техас и прилегающих… введено военное положение. Повторяю. Введено военное положение. Соединённые Штаты находятся в состоянии войны. Гражданскому населению предписывается оставаться… мест проживания… не пытаться… крупные населённые пункты… Пункты распределения… будут объявлены… дополнительно… Любые попытки… мародёрства… на месте… Повторяю. Это сообщение передаётся…»

Треск накрыл его. Тайлер вцепился в ручку настройки, повёл туда, обратно, по волоску. Шипение. Треск. Пусто. Он искал ещё десять минут. Голос не вернулся.

Никто не говорил. Коул слышал, как дышит Дана рядом. Как сопит под столом Дюк.

— В состоянии войны, — тихо повторила Дана, без вопроса, как повторяют номер телефона, чтобы не забыть.

Эмма подняла голову со стола. Она не спала. Или проснулась, когда пошёл голос. Коул не знал.

— Мам, — сказала она. — А что такое военное положение?

Коул открыл рот, чтобы сказать что-нибудь простое. «Это значит, что солдаты помогают». Или «Это значит, что всё под контролем». Дана опередила его.

— Это значит, что обычных законов больше нет, — сказала она. Голос у неё был ровный. — Нет полиции, судов, мэров. Решают военные. Они могут приказать что угодно, и им надо подчиняться. Могут забрать вещи, если им нужно. Могут не разрешить ехать по дороге. А если кто-то ворует или нападает, его могут застрелить сразу, без суда.

— Как в войну?

— Это и есть война. Он же сказал.

Эмма помолчала.

— С кем? — спросила она.

Дана посмотрела на Коула в темноте. Коул не видел её лица, только силуэт против окна.

— Я не знаю, — сказала Дана. — Правда не знаю, Эмми. Никто нам не сказал.

— Но кто-то же знает.

— Кто-то знает. Не мы.

Эмма кивнула, медленно. Потом сползла со стула и забралась под стол, к собаке, и Дюк подвинулся, давая ей место. Коул слышал, как она шепчет что-то псу, тихо, неразборчиво.

Тайлер выключил приёмник и сидел, положив на него обе ладони.

— Пап, — сказал он. — «Пункты распределения будут объявлены дополнительно». Это значит, что их ещё нет. Ни в Сан-Антонио, нигде. Он бы назвал.

— Знаю, — сказал Коул.

— И «не пытаться въезжать в крупные населённые пункты». Значит, там плохо.

— Знаю.

— Никто сюда не приедет, — сказал Тайлер. — Им не до нас.

Коул смотрел на тёмное окно, за которым ничего не было видно, и думал о голосе. Усталом, ровном. Человек сидел где-то в комнате с микрофоном и генератором и читал бумагу, которую ему дали. Может быть, уже третьи сутки. Может быть, он сам не знал, с кем война. Может быть, там, где он сидел, тоже никто не знал.

«Командования», — сказал голос. Какого командования, он не расслышал. Треск съел это слово.

Ночью, уже после радио, в стороне города несколько раз стреляли. Одиночные, далеко. Потом короткая очередь. Потом ничего.

Утром Дюка не было.

Эмма проснулась под столом, на одеяле, которое ей ночью подстелила Дана, и собаки рядом не было. Она обежала дом, двор, сарай. Кричала «Дюк! Дюк!», пока Коул не вышел и не попросил её не кричать так громко. Калитка была закрыта. Коул осмотрел забор и нашёл у ручья место, где сетка отошла от столба и под ней в мягкой земле был свежий подкоп.

— Он пошёл домой, — сказал Коул. — К Бёрку. Собаки всегда возвращаются домой.

— А если там никого нет?

— Значит, будет ждать.

Эмма посмотрела на него долгим материнским взглядом, серым и внимательным, и Коул впервые в жизни не выдержал его и отвёл глаза.

Он поднялся на холм за домом один, около полудня. С вершины, из-под старого дуба, на котором Тайлер в десять лет пытался построить домик, было видно на двадцать километров вокруг. Фредериксбург на севере: шпиль церкви, водонапорная башня, крыши. Над городом поднимался дым, два столба, оба чёрные, жирные, такие бывают, когда горит резина или нефтепродукты. Заправка, подумал Коул. Или склад шин у объездной. На юге, над Сан-Антонио, небо было бурым до самого горизонта, и это бурое не уходило уже третий день.

На востоке, за холмом, была крыша дома Бёрка. Коул смотрел на неё. Над трубой не было дыма. Во дворе ничего не двигалось. Коровы в загоне стояли кучей у ворот, как стоят, когда их давно не кормили. Коул смотрел минут десять. Потом отвернулся.

Внизу, у дома, Дана развешивала на верёвке выстиранное в ручье бельё. Тайлер колол дрова, неумело, с замахом от плеча, промахиваясь мимо полена через раз. Эмма сидела на крыльце одна. Без книги.

Коул стоял на холме и думал. Он думал так, как думал на сложном объекте, когда хозяин уже ушёл, инструмент разложен, и надо решить, с чего начинать, потому что начать с неправильного места значит переделывать всё. Пять дней еды. Уже четыре. Вода из ручья, пока ручей не пересох или пока кто-нибудь выше по течению не бросил в него что-нибудь. Пропана на неделю, дров на сколько угодно. Солярки в баке и канистрах километров на шестьсот, если не гнать. Ни связи, ни новостей, кроме голоса в треске, который сказал: сидите дома и ждите, никто к вам не приедет.

И Бёрк. Коул не знал, что с Бёрком. Он мог бы узнать за пятнадцать минут. Он не поехал. И если бы его спросили, правильно ли он сделал, он бы ответил «да», и это было бы правдой, и от этого было не легче.

Он подумал, что можно сидеть в этом доме и ждать, пока кончится еда, а потом пойти пешком в город, как те четверо с рюкзаками. Или уехать сейчас, пока есть солярка, и еда, и силы.

Куда — он не знал. В Остин? В Сан-Антонио? Голос сказал: не въезжать в крупные населённые пункты. Северо-восточный дым стоял над Остином. К родне Даны в Хьюстон больше было нельзя. Родители Коула умерли, а другой родни, к которой можно было бы постучаться, у Харлоу почти не осталось.

И тогда он вспомнил Рут.

Тётка звонила в июле, на день рождения Коула, как звонила каждый год. Разговор был короткий, как всегда: как дети, как работа, как здоровье. Рут, младшая сестра его отца, была замужем, овдовела, но фамилию мужа так и не взяла и осталась Рут Харлоу. Ей было шестьдесят восемь, она жила на Мауи с восемьдесят какого-то года, в Куле, на ранчо на склоне горы, держала кур и выращивала что-то, Коул так и не запомнил что. Адрес он знал только потому, что каждый декабрь от неё приходила рождественская открытка, и Дана ставила её на каминную полку: «Рут Харлоу, Кула, Мауи» и номер почтового ящика. Он видел её два раза в жизни: на похоронах деда и на похоронах отца. Маленькая загорелая женщина, которая всё время смеялась не там, где смеются на похоронах, и которую за это не любила вся родня.

В конце июльского разговора Рут сказала: «Коул. Если когда-нибудь что-нибудь случится, такое, по-настоящему, ты знаешь, где я. У нас тут всё готово. Приезжай». Он засмеялся и спросил: «Что случится, Рут?» Она сказала: «Неважно что. Просто запомни». И он сказал «ладно», чтобы закончить разговор, и забыл до сегодняшнего дня.

Мауи. Гавайи. Шесть тысяч километров, и половина из них океан.

Это было глупо. Это было так глупо, что Коул засмеялся вслух, один, на холме, и смех получился странный, хриплый, и он сразу замолчал.

Он спустился вниз. Дана сняла с верёвки последнюю футболку и стояла с корзиной в руках, глядя на него.

— Что там? — спросила она.

— Над Фредериксбургом горит. Две штуки. У Бёрка коровы некормленые.

Дана опустила корзину на землю.

— Значит, его нет.

— Не знаю. Может быть.

Она смотрела на него и ждала. Он знал, что она ждёт. Она ждала со вчерашнего вечера.

— Завтра грузимся, — сказал Коул. — С утра. Всё, что влезет в «Форд». Сначала в Комфорт, это двадцать с лишним километров на юг. Там магазин, аптека. Если что-то осталось. Во Фредериксбург не сунемся. А там посмотрим.

— А там куда?

Коул посмотрел на дорогу, на холмы, на бурое небо на юге.

— Дана, — сказал он. — Ты помнишь Рут?

Глава 4. Магазин

— Ты с ума сошёл, — сказала Дана.

Это было в четверг вечером, на кухне, при той же ванильной свечке, от которой осталась половина. Дети спали. Коул рассказал ей всё: про звонок в июле, про «у нас тут всё готово», про то, как он засмеялся на холме. Дана слушала молча, не перебивая, и он видел по её лицу, что она слушает так, как слушала родителей, которые приходили на собрание с уверенностью, что их ребёнок гений и его недооценивают.

— Знаю, — сказал он.

— Гавайи, Коул. Это посреди океана.

Он только кивнул.

— Мы не знаем, что там. Там тоже военные базы. Если по нам ударили, то по ним…

— Знаю, Дана. — Он потёр лицо ладонями. Щетина отросла за три дня и кололась. — Я не говорю, что это план. Это не план. Это просто единственное место на свете, где нас кто-то позвал. Больше никто не звал.

Дана долго смотрела на свечку.

— Сколько ты её видел? Два раза?

— Два.

— И она сказала «приезжай» по телефону, на день рождения, в июле. Люди так говорят. «Заезжай как-нибудь». Это ничего не значит.

— Рут так не говорит. — Он сам удивился, что так уверен. — Она не из тех, кто говорит, чтобы сказать. Она на похоронах отца подошла ко мне и сказала, что он был упрямый осёл и что я на него похож. При всех. Мама потом неделю с ней не разговаривала. Рут если говорит, то имеет в виду.

Дана почти улыбнулась. Не до конца.

— Хорошего про Рут это ничего не говорит.

— Мне тоже. Но она позвала.

Они больше не говорили об этом. Дана задула свечку, и они пошли спать, и Коул долго лежал в темноте и слушал, как она не спит рядом.

Грузились в пятницу на рассвете.

Коул заранее решил, что «Форд» возьмёт всё, и ошибся. В кузове стоял его рабочий ящик с инструментом, вделанный в борт, железный, на замке, и он занимал треть места. Ещё треть заняли две канистры с соляркой и синие вёдра с кипячёной водой, закрытые крышками и перетянутые скотчем. Оставалась треть, и в неё надо было уложить всё остальное.

Дана стояла у кузова с блокнотом и вычёркивала. Палатка, четырёхместная, из похода в Биг-Бенд, свёрнутая в чехол. Спальники, три, четвёртого не было, его Тайлер порвал прошлым летом и выбросил. Одеяла вместо четвёртого. Походная газовая горелка и два маленьких баллона к ней. Кастрюля, сковородка, четыре металлические кружки. Аптечка: Дана перебрала её ещё ночью, выкинула просроченное, добавила всё, что нашла в ванной. Таблетки от давления Коула, на месяц. Ингалятор Эммы, у которой астма случалась раз в год, весной, от цветения, но ингалятор был всегда. Еда в двух картонных коробках, всё, что осталось, и коробки весили меньше, чем Коулу хотелось бы.

Он сам принёс из спальни винтовку в чехле и две коробки патронов, всё, что было. Сорок штук. Он ни разу в жизни не стрелял сорок раз за один год.

Тайлер вынес дедов «Зенит», завёрнутый в полотенце, и свой школьный рюкзак, в котором лежало непонятно что. Коул не спрашивал.

Эмма вынесла книгу про Шеклтона.

Дана посмотрела на неё, на книгу, открыла рот и закрыла.

— Она библиотечная, — сказала Эмма. — Её надо вернуть через неделю. Я её не дочитала.

— Эмми…

— Она поместится. Я сама понесу.

Дана подумала. Потом кивнула и ничего не стала вычёркивать.

Перед самым отъездом Коул обошёл дом. Он не собирался, ноги сами понесли. Гостиная, где фанера на окнах и на полу след от ножки дивана, который они двигали, когда клали ковёр. Кухня с мёртвым холодильником и магнитом-шаттлом. Комната Тайлера: плакаты, наушники на гвозде, игровая приставка под телевизором, которая теперь была просто куском пластика. Комната Эммы: книги на полу стопками, потому что полки кончились ещё в прошлом году. Их с Даной спальня. Он постоял в дверях, посмотрел на неубранную кровать.

Одиннадцать лет. Он здесь сам перекладывал крышу. Сам провёл воздуховоды по всему дому, сам поставил систему, лучшую, какую мог себе позволить, и потом пять лет хвастался клиентам, что у него дома круглый год плюс двадцать два, ни градусом больше, ни градусом меньше. Сейчас в доме было плюс двадцать шесть и пахло затхлым.

Он вышел и запер дверь на ключ. Постоял, держа ключ в руке. Потом положил его в карман джинсов, в маленький кармашек для часов, куда никогда ничего не клал.

Дана видела. Ничего не сказала.

Дорога на юг была такой, какой Коул её ещё не видел.

До развилки он уже ездил, а дальше начиналось шоссе на Комфорт, двухполосное, извилистое, через холмы, мимо ранчо и виноградников, которые в последние десять лет повырастали по всему Хилл-Кантри, как грибы. В обычную пятницу утром по нему шёл поток: туристы из Сан-Антонио, грузовики с вином, фермеры. Сейчас на нём стояли машины.

Не все сразу и не везде. Сначала одна, потом через километр ещё две, потом три подряд у самого моста через ручей Гримс. Они стояли так, как остановились во вторник утром: кто на своей полосе, кто наискосок, одна в кювете колесом кверху, видимо, водитель не справился, когда отказал руль. Почти у всех были открыты двери. Некоторые были пустые, с выпотрошенными бардачками, с разбитыми стёклами. Коул объезжал их медленно, где по встречке, где по обочине. Тайлер сидел рядом и смотрел в окно. Дана с Эммой сзади, на узком откидном сиденье, где обычно лежали папки со сметами.

У моста через Гримс стоял трейлер с прицепом для лошадей. Прицеп был открыт, пуст. На обочине, в траве, лежало что-то большое, тёмное, и над ним кружились мухи, и Коул прибавил газу, но не успел. Лошадь. Мёртвая, на боку, со вздутым животом. Наверное, хозяин выпустил её, а она не ушла от прицепа. Или не выпустил.