Полный сборник прозы. Рождённый в СССР

Строительная рота

«Докатился» я и до строительной роты. А было это так: на Сахалин из Приморья привезли тридцать провинившихся солдат-«дембелей», которым оставалось служить три месяца. Сослали их сюда за участие в коллективной попойке, руководствуясь принципом «с острова не сбежишь». Я как раз был без дела, и меня как опытного педагога кинули на их воспитание. Если вы служили в армии, то хорошо представляете себе эту картину: тридцать «дембелей» одного призыва, причем не с боевых застав, а из строительной роты города Владивостока. Для остальных описываю ситуацию подробнее: тридцать недисциплинированных солдат, которым все уже до лампочки, которые уже забыли, что такое строй и как это — вставать утром на зарядку. Они уже вообще никого не воспринимали всерьез.

Приняв их под свое командование, для начала выяснил, есть ли среди них сержанты.

Оказалось, да, было четыре сержанта, правда, ранее разжалованных за те или иные проступки. Но главное, они заканчивали ШСС, командовать умеют. Я вызвал их в канцелярию и провел первую беседу, так сказать, для знакомства. Рассказал немного о себе, но в основном говорили они — какие ШСС заканчивали и где. Троих из них назначил командирами отделений, а одного — заместителем командира взвода. Затем приказал составить списки отделений. Каждому дал право самостоятельно набирать в свое отделение людей, руководствуясь принципом — бери тех, кто будет тебе подчиняться и поможет поставить на место других.

После того как списки были составлены, и бойцы распределены по отделениям, я провел построение и зачитал приказ о распределении людей и назначении командиров отделений, а также заместителя командира взвода. Тут же, перед строем, напомнил им, что по решению командующего округом все они согласно положению устава, которое я зачитал дословно, уезжают в последнюю партию. При увольнении по решению командира части они могут быть задержаны на срок до двух месяцев. Итого, если посчитать, то служить им еще три месяца плюс последняя партия. Это значит, примерно полгода. Но если они беспрекословно будут подчиняться моим приказам, выполнять все, что от них требуют устав и присяга, то я лично сделаю все, чтобы они уехали домой как можно раньше. Также сержантам будет восстановлено их воинское звание.

Не могу сказать, что на мои слова кто-то особо отреагировал: они привыкли, что офицеры всегда говорят много, а потом все забывается и жизнь идет своим чередом. Но они не знали меня, и это их подвело.

Как и положено, я назначил дежурную и дневальную службу, проинструктировал солдат и ушел домой отдыхать. При этом попросил дежурного по части заглядывать к моим орлам чаще, чтобы они поняли, что их контролируют. Утром в шесть ноль-ноль я прибыл в подразделение и приказал дежурному объявить подъем и построить личный состав на физическую зарядку. Все, конечно, вставали с ленцой и вместо положенных пяти минут только через двадцать вышли на плац для зарядки. Зарядку я проводил лично. По моей команде бойцы сначала наматывали круги вокруг плаца, затем построились в ряды, и я показал разминочные упражнения на месте. Естественно, упражнения эти они делали кое-как. Некоторые вели себя как клоуны, выполняя то или иное упражнение нарочито театрально, чем веселили своих товарищей. Я терпеливо наблюдал за всем этим, а сам примечал «клоунов» и тех, кто особенно сильно сачковал или демонстративно отлынивал. По их поведению было явно видно, что это те отрицательные лидеры, на которых равняются остальные.

После зарядки бойцы приступили к умыванию и заправке постели, а потом я построил их в коридоре и провел утренний осмотр — проверил внешний вид и личную гигиену. Оказалось, они уже давно забыли, что такое утренний осмотр, и совершенно не были готовы к нему. Назначенные мною командиры записали недостатки внешнего вида каждого из бойцов. Замечания были следующие: нет короткой стрижки, не побрит, грязный подворотничок, не начищены сапоги, отсутствуют носовой платок или расческа. Не остались без внимания и такие, по их мнению, мелочи, как необрезанные ногти на руках, а также давно не стиранная или не отглаженная форма. А у некоторых даже шея оказалась грязной, и это называется «дембеля»! Позор, да и только!

После этого я приказал бойцам зайти в помещение и стать возле своих кроватей. И наглядно продемонстрировал, как командир должен проверять кровати и прикроватные тумбочки. В результате ревизии из-под матрасов и из тумбочек было извлечено столько всякого хлама, что они сами удивились. Все лишнее я дал команду уложить в вещевые мешки и сдать в кладовую. Затем они снова, уже под моим контролем, заправили постели, теперь уже так, как положено по уставу. В это время прибежал дежурный из столовой и сказал, что все уже позавтракали и ждут только нас.

Пользуясь случаем, я напомнил солдатам, что, пока они сами не начнут делать все как положено, на завтрак, обед и ужин в столовую будут каждый день приходить последними и доедать то, что останется от остальных. При движении строем на завтрак они начали идти не в ногу, как положено, а вольным «дембельским» шагом. Я развернул всю колонну обратно в сторону казармы и так водил их кругами, пока они не поняли, что могут остаться вообще без завтрака. После этого пошли как положено. Завтрак, разумеется, уже остыл и был не таким вкусным и сытным, как они привыкли в Приморье, где они получали все лучшее, да еще с добавкой масла и белого хлеба. Вот такой случился облом! Пришлось намекнуть, что, мол, сами во всем виноваты — копались, как молодые солдаты на учебном пункте, вот и результат.

После завтрака сразу же начались занятия. Первым делом я решил провести в спортивном зале проверку их физической подготовки. Так сказать, выяснить, насколько бойцы владеют приемами рукопашного боя и умеют их применять. По команде они привели свой внешний вид в форму номер два (голый торс и снятые сапоги), после чего я завел их на большой ковер и начал разминку, проинструктировав по мерам безопасности. Выяснив, что больных среди них не имеется, лично по списку стал проверять, что каждый из них знает и умеет выполнять из приемов рукопашного боя. Так и сказал: все, что умеете, то со мной и делайте. Вот я — нарушитель границы, а вы — пограничники, задерживайте меня, вырубайте, разрешаю использовать любые приемы. Они вначале обрадовались, надеясь, видимо, со мной поквитаться. На это и был мой расчет. Всех приемов, я, конечно, не применял, возможно, и рисковал. Но моя интуиция и то, что я видел во время зарядки на плацу, позволяли мне быть уверенным в том, что солдаты не знают никаких приемов.

И тут пошло-поехало. Один за одним они нападали на меня и улетали то вправо, то влево. У меня легко проходили все броски и все болевые приемы, которые я знал. Настоящих ударов я, конечно, не наносил, а только имитировал удары в разные области тела, останавливая кулак или ногу в нескольких миллиметрах от цели.

После этого смотра мои бойцы как-то поникли, зато в дальнейшем участвовали в занятиях по физической подготовке уже с полной заинтересованностью. Движения, стойки, блоки, удары, болевые приемы. От простых переходили к сложным. Приемы против ножа, пистолета, автомата — все это они впитывали в себя как губка. Было видно, что как раз этого им и не хватало, чтобы иметь право называть себя истинными, настоящими пограничниками.

Далее пошли занятия по строевой подготовке, политзанятия и в заключение — кросс на три километра. Бойцы вели себя просто превосходно. Слушались командиров отделений, никто не сачковал, по крайней мере, открыто.

В течение одной недели я смог переломить ситуацию с дисциплиной в этом подразделении. Кроме того, общаясь с бойцами других подразделений, они многое успели узнать обо мне. И это тоже их подтянуло и дисциплинировало. Но тут меня вызвали к командиру и поставили задачу: приступить к работам по укладке кабеля для системы «Гранд» от Южно-Сахалинска до Корсакова. А это пятьдесят с лишним километров. Скорее всего, работы затянутся надолго.

Надо было как-то стимулировать моих бойцов. Тогда я попросил командира, во-первых, прямо сейчас вернуть звание сержанта тем, кого я назначил командовать. Это будет и дополнительный контроль, и хорошее поощрение для них. Во-вторых, дать слово ребятам по окончании работ на траншее отправить их по домам. Как говорится, без задержки — такие дела назывались «дембельский аккорд».

Командир подумал и принял положительное решение. Я подготовил проект приказа, командир его подписал. Построив подразделение, я зачитал им приказ командира и еще добавил от себя, что и командир, и я делаем все для того, чтобы солдаты стали настоящими бойцами-пограничниками и уволились домой не с позором, а с честью выполненного долга.

Итак, началась работа. Первый день в охотку и после длительного перерыва в работе мы рванули весьма длинную траншею, так что к вечеру все чувствовали усталость. Далее разработали свою внутреннюю норму, которую выполняли за день, а то и, если была такая возможность, перевыполняли. Через неделю мы уже вышли за территорию Южно-Сахалинска и к месту работы и обратно нас начали возить на автомашинах. Погода была хорошая: конец лета — и не жарко, и не холодно, копай себе и копай. Вечером приезжал заказчик, принимал нашу работу. Проверял ширину и глубину траншеи, чтобы все соответствовало необходимым нормам. После проверки сразу укладывали кабель и присыпали его землей, устанавливая столбики с предупреждающими надписями.

При рытье траншеи мы частенько натыкались на различные трубы, кабели, бетонные коробки канализации. Это задерживало нас, так как приходилось ждать согласования и разрешения на продолжение работ. Так прошло два месяца, а мы проделали только половину пути. Все эти задержки с согласованиями выбили нас из намеченного графика, мы понимали, что «дембель» в опасности. Но что мы могли поделать?

Как-то вечером я рассказал ребятам о том, что Суворов ценил солдат, отличающихся особой смекалкой, и всегда поощрял таких. И тут мои бойцы заявили:

— А вы сможете купить нам пять бутылок водки?

Я насторожился и, естественно, спросил, зачем она им нужна.

— А это уже наша смекалка. Мы тут встретили прапорщика из «кадрированного» (это когда техника есть, а людей нет) инженерного батальона советской армии, так он за пять бутылок водки обещал нам прорыть траншею специальным механизмом на базе танка, — пояснили они.

Я рассмеялся и, конечно же, все сделал. Этот прапорщик прорыл нам траншею до самого города Корсакова. Мы быстро уложили кабель и засыпали его. Оставался еще месяц, чтобы прорыть траншею по городу, и ребята могут уходить домой. Вот о такой смекалке и говорил Суворов, а наш русский солдат очень смекалист. На том и стоим!

Чтобы не гонять туда-сюда транспорт из Южно-Сахалинска и обратно, нас поселили в Корсаковскую пограничную строительную роту. Там мы и жили, пока рыли траншею по городу. Ни на один день не прекращали заниматься рукопашным боем и каждое утро, выйдя на зарядку, демонстрировали уже хорошо выученные приемы на зависть всем солдатам Корсаковской строительной роты.

Траншея была полностью готова, и у нас в запасе оставалась еще неделя. Я доложил командиру о выполнении задания, за нами прислали автобус и отвезли в пограничный гарнизон Южно-Сахалинска. За неделю отдыха ребята отмылись, выстирали одежду, подготовили парадную форму и, получив проездные документы, в срок отбыли по домам. Уезжая, все искренне говорили мне спасибо за данный им жизненный урок и за то, что благодаря мне почувствовали себя настоящими пограничниками. Счастья вам, ребята!

P. S. Все имена, фамилии и события являются вымышленными и придуманы автором. Возможны только случайные совпадения, а может, и не случайные.

ОКПП «Одесса»

Как уже писал ранее, я продолжал учиться. Пришло время первой стажировки, и для её прохождения мы приехали в славный город-курорт, город-легенду, город-герой Одессу.

ОКПП «Одесса», где нам выпало стажироваться, располагался в центре Одессы, как говорится, в двух шагах от парка им. Т. Г. Шевченко — в общем, если идти пешком, всего полчаса ходьбы. А там уже и до пляжа рукой подать.

Что мы делали на стажировке, расскажу позже, но нам, третьекурсникам, было очень приятно, что нас свободно выпускали в город, не требуя при этом увольнительных. Военного билета и командировочного удостоверения с отметкой о прибытии в Одессу оказалось вполне достаточно.

На службу мы в основном заступали после обеда, а с утра всей гурьбой торопились на пляж — шагали по прекраснейшему городу, любуясь его улицами, деревьями, памятниками. Правда, официальной версией нашего похода была проверка паспортного режима. Каждый раз, проходя через парк, мы видели стоявшего на центральной аллее мужчину с весами и разными приспособлениями для проверки мощности удара и силы сжатия рук. Естественно, тут же начинали испытывать свои возможности, заплатив по две копейки, — именно такая цена была за один аттракцион.

И все поочерёдно проходили через удар и сжатие. Оказалось, что потолок — двести пятьдесят килограммов на квадратный сантиметр при ударе — выбивал только я, а самое сильное сжатие рук показывал мой лучший друг Николай Пахомов. Нет, это не тот Пахомов, что был в Шепетовке, этот был пограничник, из города Тулы.

Но вот и заветная цель нашего путешествия — пляж. Оставив одного стеречь нашу форму, окунаемся в благодатные волны Черного моря. При этом почему-то сразу вспоминались слова из стихотворения Эдуарда Багрицкого: «Ах, Черное море, вор на воре!». И наступали самые прекрасные часы нашей стажировки: мы плавали, загорали, ныряли с пирса, где висела табличка «Нырять запрещается!». А после тем же путём отправлялись обратно. Снова подходили к одесситу с весами, и снова только я и мой друг показывали свой потолок достижений на удивление глазеющим на нас прохожим.

И так мы делали каждый день, когда проходили через парк. Постепенно местные жители к этому привыкли, и ко времени нашего появления возле одессита уже собирались люди, которые ждали нас, чтобы полюбоваться нашей силой. А мы, как заправские актеры, подходя к месту представления, снимали фуражки, заворачивали рукава рубашки и после небольшой разминки не спеша приступали к демонстрации своих способностей: я наносил свой удар, а мой друг сжимал экспонометр. Многие пробовали повторить наши рекорды, однако получалось только у единиц. И знаете, этот одессит скоро даже перестал брать с нас деньги, поскольку мы стали для него живой рекламой.

Ну а после обеда мы уже шли на службу в порт. По знаменитой Дерибасовской выходили к не менее известному памятнику Дюку и спускались по Потемкинской лестнице к морскому вокзалу. Здесь и проходила наша основная служба. Чем мы занимались, не столь важно, думаю, из моего дальнейшего рассказа вы это поймете. А вот встреча с Патриархом всея Руси Алексием (ныне покойном), которого мы видели во время его поездки в одну из черноморских стран, оказалась для нас неожиданной и запоминающейся.

А история произошла такая. Дело в том, что на груди у патриарха висел большой золотой крест, усыпанный драгоценными камнями. В декларацию он его не внес, и из-за этой нестыковки таможня не могла дать патриарху добро на выезд. Пока таможня звонила в Москву, советовалась с КГБ и всякими там фондами, Его Святейшество (так все его называли тогда) сидел в зале контроля, где находились и мы с товарищем.

Вольно или невольно, но он завёл с нами разговор. Для нас это было большой честью, несмотря на то что вера в Бога в те времена в стране не приветствовалась. Я уже не могу воспроизвести дословно, что именно он говорил, но то, что его речь произвела на меня неизгладимое впечатление, помню до сих пор. И отдельные мысли патриарха сохранились в памяти:

— Владимир Ленин правильно сделал, что отделил государство от церкви, ибо государства рождаются и исчезают, а вера идет из века в век.

И вот еще:

— Вам, молодым, не обязательно ходить в храм, раз власть это не позволяет. Главное, Бога надо иметь в душе. В душе молиться, в душе благодарить. И обязательно крестите своих детей, как это делали ваши родители, ибо вера вечна, и придёт время, когда христианство и в нашей стране будет уважаемо и почитаемо.

Тогда в это трудно верилось, но детей своих я окрестил, поскольку и сам был крещёным. И как мы теперь убедились, патриарх был абсолютно прав.

Наконец таможенники получили указание дать добро на выезд, поскольку священный крест является атрибутом одежды Его Святейшества. Благословив нас и осенив крестным знаменем, он пошёл на посадку на теплоход «Абхазия». А его слова и его благословение остались со мной на всю оставшуюся жизнь.

Или ещё один случай из той стажировки. Врач-кардиолог провозил с собой пластинки, а значит, звукозаписывающие предметы. Сейчас я могу это сказать, а тогда существовал список звукозаписей, запрещённых к вывозу, и все записи проверялись пограничниками. Поскольку врач был иностранцем и плохо владел русским языком, он не мог толком объяснить, что же на пластинках. Мы отвели его в зал контроля и понесли пластинки на так называемый политконтроль. Включив магнитолу, поставили первую пластинку, слушаем. Сначала слышался какой-то шум, затем «тук-тук», «тук-тук», «тук-тук» — и так все пластинки от начала до конца. Правда, ритмы стука различались по темпу и скорости. Не иначе как зашифрованный шпионский код, промелькнуло в моей надрессированной голове. Пригласили иностранца. Включив пластинку, спросили:

— Что это?

Он с улыбкой указал на свое сердце и произнес на ломаном русском языке:

— Стук сердца больных.

Нам стало неудобно перед врачом, стыдно за наше скудоумие, и, извинившись, мы отпустили его вместе этими пластинками. Но когда он ушёл, мы, конечно, ржали как лошади над собственной тупостью и неуёмной бдительностью.

А ещё один случай запомнился нам как особый. Один из провожающих, толпившихся возле теплохода «Грузия», подойдя к нам, сказал, что с нами желает побеседовать пожилая женщина, которая уже прошла контроль и находится на судне. Мы, естественно, поднялись на борт. Кроме пограничников, пока шло оформление, на теплоход никого не пропускали.

Встретились с пассажиркой. И она по секрету сообщила, что видела, как двое парней воспользовавшись тем, что пограничный наряд отвернулся, забрались на борт судна по швартовочному канату. Мы, естественно, доложили об этом офицеру пограничного наряда. Тот приостановил оформление и организовал поиск. Через час парней обнаружили на верхней палубе, где те спокойно сидели в шезлонгах, загорая на солнышке. После задержания они показали, где их вещи, и признались, что просто хотели попутешествовать по странам Европы, пока в школе каникулы. Бабуле за проявленную бдительность вручили медаль «За охрану границы», а нам объявили благодарность. Ну а за ту стажировку мы получили оценку отлично.

КПП «Ужгород»

Вторая часть летней стажировки проходила в Ужгороде. Как приятно было вновь увидеть знакомые пейзажи Закарпатья! Когда-то в самом начале срочной службы я проходил через здешний учебный пункт. Минеральная вода «Нафтуся», горы и долины, поросшие хвойным лесом, ручейки и чистые реки — всё ласкало мой взгляд. На самой границе в честь освобождения этих краев от фашизма был посажен сад Дружбы. Девятого мая в этом саду всегда собирались ветераны, встречались с сослуживцами из Польши, Чехии и других стран, представителями антифашистской коалиции. Разговоры, слезы, душевное застолье и, конечно, совместные песни тех военных лет. Так было до тех пор, пока Украина не отделилась от СССР.

Итак, я прибыл на КПП Ужгород — пункт пропуска через границу из СССР. Освоился быстро, и началась служба, интересная, захватывающая, кто-то мог бы сказать немного монотонная, но мне нравилась. Расскажу те случаи, которые меня особенно удивили, насмешили или расстроили, конечно, не выдавая при этом секретов службы.

Ехал через границу на запад автобус с советскими туристами. Наша задача — проверить паспорта, визы и осмотреть автобус. Таможня осматривала вещи на предмет контрабанды. Тогда были очень жесткие ограничения по вывозу всего, даже спиртного — три бутылки на человека, и всё. Обычно, когда мы заканчивали свою работу, нас оставляли для наблюдения, пока таможня завершит досмотр вещей. Таможенник, обнаружив у грузина пять бутылок коньяка, предъявляет тому претензии, мол, две бутылки лишние. Грузин в свою очередь отвечает, что это его суточная норма, меньше ему никак нельзя. В споре, конечно, победил таможенник. Аргументируя приказами и указами, он предложил грузину вылить в унитаз две бутылки коньяка, или они будут изъяты с составлением протокола. А тогда был такой порядок: если таможня или пограничники составили на тебя протокол, за границу ты уже больше никогда не выедешь. Реакция грузина оказалась весьма неожиданной: он открыл бутылку коньяка и выпил её прямо из горлышка. Вторую бутылку опорожнил его товарищ. Закусили бутербродом, который товарищ достал из сумки. После этого грузин спросил таможенника: