Полный сборник прозы. Рождённый в СССР

В делах сопровождения грузов я был не новичок, а потому «заправился» полностью. Купил двадцать бутылок питьевого спирта, два ящика тушенки (в каждом по сорок восемь банок), выпросил у старшины пять новеньких камуфляжных костюмов. Естественно, получил сухой паек на обратный путь следования для всех бойцов. На каждого солдата оказалось по два полных, под завязку, вещмешка с грузом плюс ящик с оружием. Затем купил билеты, и наш поезд тронулся в Нижний Новгород.

Ехали мы, как и положено, в общем вагоне, заняв два купе полностью и забив в них своим грузом все ящики и полки. Поочередно дежурили дневальные (так положено при сопровождении груза), чтобы никто не украл еду и оружие. Времена-то были горбачевские, в стране дефицит всего — еды, одежды. Так что бдительность не помешает. В Нижнем Новгороде на разного рода перекладных, попутно расспрашивая людей, куда ехать, долго добирались до комендатуры, где контролировали все передвижения грузов. Как нам объяснили, она находится в Кремле, на берегу Оби и Волги, где обе реки сливаются воедино. Оказавшись в нужной точке и доложив о цели нашего прибытия, получил приказ разместиться с бойцами в роте по сопровождению грузов на железнодорожном транспорте. Я и не знал, что есть такой род войск.

Отдохнули, побродили по Кремлю, полюбовались красотами этого края — места здесь действительно красивые, и поехал я искать завод, на котором делают кинопередвижки. В комендатуре о таком заводе почему-то не знали. Начал я, как меня учили, с местного рынка. Поспрашивал бабушек, и оказалось, что в Нижнем Новгороде более ста военных заводов. Бабки мне всё рассказали: и где ракеты делают, и где самолеты взлетают. Находка для шпиона: все секреты нашей оборонки выложили как на ладони. Но вот про завод, где делают кинопередвижки, они тоже ничего не слыхали. Я заподозрил что-то неладное.

Поехал в Управление КГБ по Нижнему Новгороду — решил там узнать, где этот завод. И оказалось, что меня не туда прислали — данный завод находится не здесь, а в Великом Новгороде, чуть выше Ленинграда. По связи ВЧ доложил оперативному дежурному Управления пограничного округа в городе Владивостоке о положении дел и спросил, что делать дальше. Проездных документов у меня и моих бойцов нет, а командировка выписана до Нижнего Новгорода. Там велели подождать до принятия решения. Пока суд да дело сходил в ближайшее кафе перекусить, выпить кофе. От соседа по столику узнал, как доехать до Великого Новгорода: словоохотливый мужичок рассказал, что сначала едешь до Ленинграда (тогда это был, Ленинград), там делаешь пересадку, а затем уже оттуда на Великий Новгород.

Вернувшись в Управление КГБ, получил следующую установку: командировку и проездные билеты нам выпишут прямо здесь, в КГБ Нижнего Новгорода, и сегодня же вечером мы отправляемся в Ленинград. Забрав проездные документы, я купил билеты до Ленинграда и сразу же до Великого Новгорода. Оказалось, в Ленинграде нужно будет сделать пересадку и ожидать поезда целые сутки. Такая вот нестыковка с поездами.

Попрощавшись с Нижним Новгородом, мы двинулись дальше, навстречу новым приключениям. Думаю, не стоит повторяться, как мы снова грузили в поезд свои мешки и ящик. Это было уже так привычно, что мы даже перестали обращать на это внимание, чего не скажешь о гражданских пассажирах. Те с любопытством задавали вопросы типа: «А не на войну ли вы едете, солдатики?» Мы отшучивались: «Не на войну, а с войны, а в мешках трофеи везем!» И все вместе смеялись. Тогда еще к армии относились с уважением, а к пограничникам особенно.

Прибыли мы в Ленинград. Как потом оказалось, это был наш последний визит в город с таким названием, ведь вскоре его переименовали в Санкт-Петербург. В общем, грех было не воспользоваться выпавшей возможностью! И далее я пошел по более простому варианту — за пару бутылок питьевого спирта нам упаковали в бумагу весь наш багаж, который мы сдали в камеру хранения. Решился я на эту авантюру, чтобы показать бойцам город на Неве, ведь они все сибиряки, и неизвестно, попадут ли сюда когда-то. Я уже бывал в Ленинграде раньше и неплохо знал город, особенно старую его часть. Разумеется, мы пошли от Московского вокзала пешком. Смотрели по сторонам: Невский проспект, памятник Екатерине, Фонтанка, собор Спас на Крови, марсово поле, памятники Суворову, Петру Первому. Исаакиевский собор, гостиница «Англетер» (где убили Есенина). Сфинкс у моста Лейтенанта Шмидта, скульптурные изображения львов и лошадей. Дальше — мосты над Невой, крейсер Аврора на Малой Невке, Летний сад с его скульптурами. Но главное, конечно, ночной развод мостов над Невой. К моему удивлению, нас никто ни разу не остановил. Думаю, по нашим раскрытым ртам было понятно, что мы безобидные туристы. Питались мы в кафе и киосках, которые тогда были на каждом шагу.

Очарованные городом, гуляли мы довольно много. Перебрались по мосту Лейтенанта Шмидта к кунсткамере, затем отправились к знаменитой Петропавловской крепости на Заячьем острове. На Васильевском острове прошли мимо ростральных колонн, обратно по Центральному мосту и по набережной до Кировского моста. Эмоции у ребят просто зашкаливали, впечатлений было много, да и я обновил свои воспоминания о Северной Пальмире.

Явившись на вокзал за час до отправления поезда, мы присели на лавочку и только тогда почувствовали, как сильно устали, ноги просто горели огнем. В туалетной комнате привели себя в порядок, получили вещи из камеры хранения и, погрузившись в вагон, покатили дальше.

В Великий Новгород наш поезд прибыл утром. Имея предыдущий опыт, я сразу пошел в Управление КГБ по Великому Новгороду, где мне рассказали, куда ехать, чтобы попасть на этот злополучный завод. На заводе нас уже ждали и сразу выделили вагон-теплушку. Точно, как в фильмах о войне: нары из досок и печка-буржуйка — больше никаких удобств. Заселились в теплушку, начали благоустраиваться. Опять же из опыта прошлых поездок первым делом как следует закрепили печку и особенно крепко прикрутили ее трубу к вагону, чтобы от тряски эту трубу не разобрало на части. Перед печкой для пожарной безопасности постелили лист железа. Естественно, я сразу организовал настоящую караульную службу: часовой, дневальный, дежурный — все как положено. А тут как раз прицепили и платформы, на которых будут погружены и закреплены кинопередвижки. Правда, до погрузки у нас еще оставалась пара суток.

Я по очереди сводил ребят в Кремль, к памятнику «Тысячелетие крещения Руси», что у Софийского собора. Видели мы и знаменитые ворота, которые хан Батый своровал, а потом наши их отбили и возвратили обратно. Пешеходный мост через реку, сделанный по приказу князя, чтобы он мог ходить к своей любимой. В общем, и здесь, в Великом Новгороде, впечатлений было море.

Еще через сутки пригнали и закрепили на платформах автомашины, в фургонах которых была установлена аппаратура кинопередвижек. Опять же исходя из жизненного опыта, все, что было на этих машинах ценного, включая аккумуляторы, я приказал снять и сложить к нам в теплушку. На платформах остались только сами автомашины. Пора было в путь. Дополнительный сухой паек нам, конечно, никто не дал, а выданный ранее уже заканчивался. Солдаты недовольно бурчали, что скоро начнут голодать и ходить побираться на станциях. Я успокоил их, сказав, что все у нас будет, причем самое лучшее и самое свежее. Со мной они не пропадут — опыт-то не пропьешь.

Для большего удобства охраны кинопередвижек ночью мы приватизировали на грузовой станции лавочку. Прибили ее гвоздями к полу на самой последней платформе и для надежности прикрутили проволокой. Сидя на ней, часовой мог наблюдать за всеми машинами, и мы тоже видели часового из дверей теплушки — так сказать, визуальный контакт. Настал день, когда к нашему составу прицепили тепловоз, и мы покатили через всю страну к городу Владивостоку.

Мелькали за окнами деревеньки, станции, города. Проплывали деревья, поля, люди, домашние животные. На все это мы смотрели через приоткрытую дверь вагона-теплушки, согреваясь чаем, вскипяченным на буржуйке. Красота! Романтика и отдых, а не служба. На больших станциях, где мы стояли долго, я подходил к дежурному по вокзалу и менял питьевой спирт на свежие овощи и фрукты. На дворе стояла осень, и мы ели все, что уродило на нашей русской земле-матушке. Редис, помидоры, огурцы, в том числе и малосольные. Молодая картошка, зеленый лучок, укропчик, петрушка, сельдерей. Довелось нам отведать и грибочков, также продавали на станциях виноград, арбузы, дыни, яблоки, груши. Тушенка у нас была своя, а на спирт я выменивал все витамины нашей родины. Продав пару новеньких «камуфляжей», которые я прихватил с собой, покупали на эти деньги хлеб, беляши, пирожки. Слава Богу, все это в любом уголке прекрасно умеют выпекать наши русские женщины. Однако, проезжая через таежные места, мы убедились, что в европейской части нашей родины люди живут немного иначе. Здесь уже не было тех разносолов, что встречались до Урала. Зато в изобилии предлагались грибы, картошка, кедровые орехи, свежее и вареное мясо диких животных, меха на воротники и смола-жвачка. Как местные говорили, помогающая от цинги. Также местами, особенно ближе к Байкалу, было много разнообразной белой рыбы, в том числе и знаменитый омуль. Естественно, мы запаслись им в сушеном виде на всю дальнейшую дорогу.

Сила и мощь Сибири, конечно, покорили нас. Бойцам все местные красоты были близкими и родными, а я, родившийся и выросший в европейской части страны, не мог налюбоваться величием таежных рек с их крутыми берегами, могучими вековыми хвойными деревьями, каменными утесами, по которым, возможно, бродил, когда-то сам Ермак. А вот начиная от Кушки, к сожалению, любоваться было особенно нечем. Степи и степи. Причем безжизненные.

По Казахстану мы ехали без единой остановки пять суток. Скорость состава была очень большой, и нас трясло, как на старой телеге по каменистой дороге. Казалось, все внутри скоро оторвется и вывалится через лопнувший от тряски живот. Мы даже чая толком не могли согреть: чайник на буржуйке плясал, как сумасшедший. Приходилось держать его за ручку, чтобы не спрыгнул и не ошпарил нас кипятком. Готовить еду было просто невозможно, поэтому мы ели рыбу и тушенку с огурцами и хлебом.

Наконец первая станция, где наши платформы загнали в тупик на переформирование состава. По пути нас уже не раз переформировывали. Но обычно просто отцепляли два-три вагона, которые уже пришли по своему адресу, а здесь было полное переформирование. То ли по ошибке, то ли специально, но две наших платформы отцепили от эшелона и покатили в другой тупик. Я, естественно, был начеку и, запрыгнув на эти платформы на ходу, покатил вместе с ними. Когда платформы остановились, подошел к сцепщику и сказал, чтобы отогнал наши платформы обратно, иначе мне придется применить оружие (а я имел такое право в соответствии с уставом караульной службы). Он посмотрел в свои записи, сверил номера в них с номерами наших платформ. Переговорив с кем-то по рации, признал, что это действительно ошибка, и отогнал платформы обратно. Но к этому времени наш эшелон уже переформировали, и эти платформы прицепили с другой стороны теплушки. Вот это было уже гораздо хуже. Ведь лавочка-то у нас на платформе была одна, и когда платформы стояли одна за другой, все машины хорошо просматривались одним часовым. А теперь на каждой остановке приходилось выскакивать из теплушки еще одному солдату и следить за теми платформами, что находились с другой стороны теплушки. И однажды это едва не привело к гибели бойца.

Соскочив на одной из стоянок, боец, как и положено, охранял платформы. Одет он был очень тепло, поскольку осенью на Дальнем Востоке ночи уже холодные. Когда поезд без предупреждения снова начал двигаться, боец попытался на ходу запрыгнуть в теплушку. Я всегда страховал как посадку, так и высадку бойцов. Держась одной рукой за вагон, другой схватил его за руку, чтобы поддержать. Он тоже взялся рукой за скобу вагона и, поставив ногу на железную ступеньку, хотел оттолкнуться другой от насыпи и запрыгнуть в теплушку. Но то ли верхняя одежда оказалась тяжелой, то ли усталость за месяц путешествий сделала свое дело, только он внезапно потерял равновесие. Я увидел, как его нога соскальзывает со ступеньки и по инерции уходит под вагон на ходу поезда. Крепко сжав его руку, я что было силы дернул его к себе, стараясь затащить в вагон. Боец тоже не растерялся и, на ходу оттолкнувшись от рельса обеими ногами, как мячик запрыгнул в теплушку. Сердце мое билось как сумасшедшее, лоб покрылся холодным потом, даже колени слегка дрожали — вот такой стресс за несколько секунд.

Все же не зря я хорошо физически готовил своих пограничников — именно в таких ситуациях спортивная подготовка часто спасает жизнь. Открыв бутылку со спиртом, я налил полкружки и выпил залпом, не закусывая, но он меня не брал — до такой степени было напряжение от стресса. Только с третьего раза почувствовал, как тело постепенно расслабилось. И ужасно захотелось есть. Съев банку тушенки и два малосольных огурца, я наконец-то смог уснуть.

На следующей станции при проверке обнаружилось, что стекло одной нашей машины разбито. Сначала я подумал, может, дети, бросили камень по ходу движения поезда. Есть ведь такие шутники на наших железных дорогах. Но, открыв кабину, мы увидели, что электрическая печка в салоне выломана и валяется на полу, — видимо, вор не успел ее вытащить и убежал без добычи, услышав, что часовой спрыгнул с теплушки. Что делать? Наш недосмотр — надо принимать соответствующие меры. А это значит, что по приезду нам придется возвращать стоимость разбитого стекла. На одной из станций напротив нас остановился эшелон, где на платформах стояли машины, похожие на наши, которые никто не охранял. Ребята, пока я отдыхал в теплушке, быстро вытащили стекло из чужой машины и вставили в нашу кинопередвижку. Мне они об этом ничего не сказали.

Ближе к Владивостоку стало совсем холодно, да так, что один из моих бойцов, сидя на лавочке на открытой платформе, простыл и заболел. По симптомам было похоже на бронхит, но я опасался, что это гораздо серьезнее. И оказался прав. Не дожидаясь прибытия на станцию, стал делать ему спиртовые компрессы и растирания спины и грудной клетки. Это ненадолго помогало, хотя бы немного облегчало сильнейший кашель.

Спустя два дня с начала болезни бойца мы прибыли на вокзал, и я сразу повел его к дежурному врачу. После осмотра тот диагностировал воспаление легких. Я позвонил в пограничный госпиталь города Владивостока, оттуда прислали санитарную машину и забрали моего бойца. Его оружие и всю амуницию мы, конечно, привезли с собой, сдавали доставленный груз уже без него.

Благодаря буржуйке мы все выглядели как копченые. Не мылись более месяца, поэтому сразу же, как только сдали кинопередвижки, направились в баню. Выстирали вещи, хорошенько попарились и пошли отдыхать. На следующий день я взял билеты на все тот же ковбойский поезд от Владивостока до Находки, и, загрузившись со своим ящиком, мы поехали в свою воинскую часть продолжать службу по охране границы. Но эта командировка еще долго снилась мне ночами, да и моим бойцам, я думаю, тоже. Через месяц, вылечившись, приехал и тот солдат, которого мы оставили в госпитале во Владивостоке. Хорошо, что все обошлось, что называется, легким испугом.

Груз 200

На одной из пограничных застав сахалинского пограничного отряда корсаковской комендатуры, называлась она «Озерской», как и поселок, в котором находилась, произошло страшное происшествие. Чрезвычайное. Там застрелился солдат. Причем служить ему оставалось всего три месяца. Все понимали, что это не дедовщина.

После тщательного расследования установили, что гибель солдата — результат неразделенной любви. Он познакомился с местной поселковой девушкой, встречался с ней и даже хотел жениться, настолько все было серьезно. Но, однажды убежав в самоволку, так сказать, с внезапной проверкой, обнаружил ее спящую с местным парнем, который, видимо, был у нее запасным вариантом. После тяжелого объяснения с девушкой солдат возвратился на заставу и заступил в наряд на пост технического наблюдения. А вернувшись из наряда, отправился в столовую чистить оружие. Дальше события развивались по банальному сценарию: улегшись на пол, он вставил патрон в патронник и выстрелил себе в подбородок. Пуля прошла насквозь и вышла у него на макушке, отколов кусок черепной коробки. Прибежавший на выстрел дежурный по заставе увидел лежащего в луже крови бойца с дырой в голове.

В таких случаях все действуют строго по инструкции: доклад начальнику, мигом прилетела на санитарном вертолете «медицина», а на другом вертолете — комиссия. Боец умер мгновенно. Медики уже ничего не могли сделать и только привели его тело в порядок. Комиссия разобралась быстро: начальнику — строгий выговор, замполиту —строгий выговор за плохую работу с личным составом. Но это было лишь началом той беды, которая внезапно свалилась на командование пограничного отряда. Солдат этот прибыл из Литвы, а отношения с балтийскими республиками тогда были на пределе. Митинги и демонстрации по отделению Литвы, Латвии и Эстонии от СССР уже набирали силу. И тут очень некстати такое происшествие.

Нужно кому-то везти этот груз 200 в Литву. Смелых офицеров, однако, не находилось, все отказывались, вплоть до увольнения — знали, чем может закончиться такая поездка.

Командир вызвал меня и приказал сопровождать груз 200. Ничего не оставалось делать, как отправляться в эту неприятную со всех точек зрения командировку. Дали мне для сопровождения двух бойцов, и, загрузив гроб, запаянный в цинк и уложенный в деревянный ящик, мы поехали через всю страну. Вначале на машине от заставы до аэропорта Южно-Сахалинска. Дальше наш путь продолжился на самолете до Красноярска, там пересадка и перегрузка в самолет до Москвы, а оттуда самолетом в Литву.

В столичном аэропорту Литвы нас встретили родственники на бортовом ЗИЛе с открытым верхом. Загрузив груз 200, мы все тоже уселись в кузов и поехали в тот поселок, из которого солдат-литовец призывался в пограничные войска. Над дорогой стоял густой туман, как белое молоко, ничего не видно в пяти метрах. Было такое впечатление, что мы плывем в облаках. Родственники, сидевшие рядом с нами, молчали на протяжении всего пути. Они ни о чем не спрашивали, мы тоже молчали.

Когда наконец-то добрались до поселка, туман сразу пропал, будто мы спустились с небес на землю. То, что происходило дальше, до сих пор кажется мне диким и неприятным. Я знал причину смерти бойца, и мне было его искренне жаль. Но то, что совершалось на моих глазах, потрясло меня еще больше.

Разломав ящик, многочисленные родственники солдата вскрыли цинк и извлекли гроб. Затем вынули из гроба тело, полностью раздели бойца и, переодев в свою национальную одежду, положили в другой, заранее заготовленный гроб. Ящик и гроб груза 200, в котором солдата привезли, а также форму пограничника вместе с зеленой фуражкой сожгли на костре тут же во дворе. Когда я смотрел на то, как горит зеленая фуражка, мне хотелось разорвать всех присутствующих на части. И почему-то в этот момент вспомнилась казнь пограничника из книги о «лесных братьях».

Раздетого бойца родственники тщательно осмотрели, изучая каждый сантиметр безжизненного тела. Я так понял, что искали синяки и кровоподтеки, но их не оказалось. Совершив какие-то свои обряды (его семья придерживалась католической веры), установили гроб в комнате и начали отпевать, прощаться, а затем повезли тело к месту захоронения. Я со своими бойцами тоже хотел присутствовать на похоронах, но нас не пустили. И все вокруг говорили только на литовском языке, искоса бросая на нас негодующие взгляды, будто это мы убили солдата или каким-то образом причастны к его смерти.

После захоронения вернулись в дом и начали поминать усопшего за большим столом. Нам накрыли стол отдельно, в углу двора, и поставили на стол только водку, хлеб и селедку. Вот как они относились к нам тогда, и почему-то мне кажется, что не лучше относятся и теперь. Хорошо, что я захватил с собой сухой паек.

Мы не стали пить, так как понимали, что есть опасность драки, а рукопашный бой во хмелю опасен не только для подвыпившей родни, но и для нас. Скажут потом, мол, пьяные пограничники нагрубили, пришлось успокаивать их кулаками. Перекусили мы с ребятами, помянули усопшего сослуживца, встали из-за стола и вышли на улицу, чтобы не видеть косых взглядов и не слышать направленных явно в нашу сторону угроз на литовском языке.

Когда вся компания уже хорошо выпила, начала формироваться очень агрессивная группа, которая просто рвалась с нами расправиться. Их с трудом удерживали другие, видимо, более лояльные родственники. Все бросить и уйти с траурного мероприятия было как-то неудобно: родственники покойного могли подумать, что мы струсили или, что еще хуже, выказываем им свое неуважение. Поэтому мы продолжали оставаться возле дома. У меня, как и полагается, был собой пистолет Макарова и шестнадцать патронов к нему. Правда, он находился в потайной кобуре и был не виден окружающим. На всякий случай я расстегнул китель, решив, что если моих бойцов начнут бить и им будет угрожать смерть, то после предупредительного выстрела вверх успею положить человек пятнадцать наиболее ярых до расправы литовцев.

Даже сейчас, спустя много лет после того случая, я понимаю, что сделал бы это. Вскоре к нам подошел один мужчина и тихо сказал, что дело обстоит плохо. Нас хотят растерзать за смерть гражданина свободной Литвы. Он предложил поскорее сесть в его машину, чтобы уехать в аэропорт. Я спросил, насколько это удобно, не обидятся ли остальные родственники на то, что мы уехали. Но он ответил, что как раз родственники и просят увезти вас «от греха подальше». Упрашивать нас долго не надо было, и, сев в машину, мы покинули поселок.

В аэропорту, купив билеты и поблагодарив литовца за помощь, пошли в кафе, где наконец по-настоящему помянули погибшего товарища. Нам все пограничники одинаково дороги, какой бы национальности они ни были и какой бы религии ни придерживались, — пограничное братство нерушимо. Ведь не зря в приказе министра обороны СССР написано, что любой солдат, сержант срочной службы считается погибшим «при исполнении служебных обязанностей» независимо от того, что явилось причиной его смерти. В армии нет «самострелов», как иногда, не зная вышеупомянутого приказа, пишут разные корреспонденты, разжигая при этом ненависть к армии между народами и между религиями.

Печально возить такие грузы из армии на родину, но мы солдаты и делаем то, что нам прикажут. А сердца наши всегда на стороне простого солдата, его родителей, его родных и близких. И мы искренне скорбим вместе с ними.

Не успел я еще отойти от этой поездки в Литву, как снова произошло самоубийство, и тоже на почве неразделенной любви. «Ребята, что же вы делаете с собой?! — хотелось крикнуть каждому солдату, — Очнитесь!» Головой надо думать, а не тем, что ниже пояса выросло. Если девушка ушла, еще неизвестно, кому сильнее повезло! Я понимаю, молодость — она у всех примерно одинаковая. Я тоже мог бы застрелиться, если бы меня вдруг бросила та единственная, а их у меня было три. Из-за каждой из них я мог бы застрелиться, но… только на словах и в письмах.

У застрелившегося пограничника дома была девчонка, которая провожала его в армию и верно ждала. И это только подтверждает мои мысли о том, что молодость — это глупость, возведенная в третью степень. Меня как опытного «похоронщика» откомандировали сопровождать и этот груз 200. Хорошо, что парень жил в Приморском крае, недалеко от Хабаровска, и повторение литовской эпопеи меня здесь точно не ожидало.

Когда погибшего одевали и укладывали в гроб, а затем запаивали в цинк, я не присутствовал. Мне передали уже деревянный ящик с надписью «груз 200» и инвентарным номером. И из-за этого возникли некоторые проблемы, когда по прибытии на родину бойца его пришлось вскрывать, но об этом потом.

Мы прилетели в Хабаровск, где нас встретили родственники тоже на бортовом, без тента, ЗИЛе. И это не последнее совпадение, которое бросилось мне в глаза. Встречали нас отец и дядя погибшего солдата. Отозвав меня в сторонку, они попросили, чтобы я никому не говорил о том, что парень сам застрелился. Я объяснил, что военкомат все равно непременно скажет всем правду, и я буду выглядеть лжецом. Но они очень слезно просили, пришлось согласиться. Ведь парень был из деревни, а тогда еще во многих местах самоубийство считалось позором, это было не по-христиански. Таким образом, зная приказ министра обороны СССР о том, что всем солдатам положены все воинские почести независимо от причины гибели, я пошел на этот обман. Мы договорились, что я скажу, что сам этого не видел, но командование сообщило, что произошел несчастный случай во время чистки оружия. Оружие выстрелило само по себе, а пуля попала парнишке в голову.