Шёпот Прибоя

Глава 7. Обыкновенное волшебство

Когда совсем невмоготу, я иду к воде и говорю самое страшное. Волна забирает и уносит. Ты смотри — уже легче. А рыбы не пересказывают

Скай

— Абракадабра!

Стакан с водой, стоявший на полу в метре от меня, не шелохнулся — поверхность осталась гладкой, безучастной, как лоб профессора на скучной лекции, и только солнечный зайчик, пробившийся сквозь занавеску, скользнул по стеклу, подмигнув мне, словно издеваясь.

— Сизам!

Ничего. Вода даже не колыхнулась. Я сидела на полу в позе бабочки, скрестив ноги, уперев локти в колени, и чувствовала, как деревянные половицы нагрелись от утреннего солнца, как пахнет сандалом из мастерской Джексона, как где-то за окном кричит чайка, требующая завтрак, а стакан стоял, равнодушный ко всем моим попыткам, и вода в нём была просто водой, HO, два атома водорода, один атом кислорода, никакой магии, никакой мистики.

— Бум! — я выбросила руку вперёд, растопырив пальцы, как видела в каком-то фильме про волшебников. Стакан не взорвался, не треснул, даже не покачнулся. — Ша-а-а! Левиоса!

Тишина. Чайка за окном закричала громче, будто передразнивая, и я, выдохнув, повалилась на спину, раскинув руки, уставившись в потолок с смесью разочарования и облегчения, какая бывает, когда надеешься на чудо, но в глубине души знаешь, что его не будет. Уже минут тридцать я пытаюсь управлять водой. Нет, я не свихнулась — по крайней мере, не до конца, — просто всю ночь прокручивала в голове этот момент со спринклерами, и чем больше прокручивала, тем меньше верила в совпадения, пока наконец, где-то в три часа ночи, не села на кровати и не уставилась в темноту с одной-единственной мыслью:

А что, если? А что, если я действительно это сделала? А что, если вода хлынула, потому что я разозлилась, и остановилась, потому что я успокоилась? А что, если все эти годы ритм, который я слышала в океане, был не просто ритмом, а чем-то бо́льшим?

Но видимо, это реально было стечение обстоятельств. Стакан не двигался, вода не бурлила, и сколько бы я ни шипела заклинаний — настоящих, выдуманных, украденных из книжек, которые я читала в детстве, — результат оставался нулевым. Я перевернулась на живот, подпёрла подбородок кулаками и уставилась на стакан с той обидой, с какой смотрят на друга, который подвёл в самый важный момент.

— Ладно, — сказала я ему, — ты выиграл. Но учти: если я когда-нибудь узнаю, что всё это было не совпадение, я вернусь и выпью тебя до дна. И даже сахар не добавлю.

Стакан промолчал. Я и не ждала ответа — ну, почти.

Сегодня я решила не идти в университет. Это решение пришло ко мне рано утром, когда будильник прозвенел, а я, даже не открывая глаз, нащупала кнопку и выключила его, чувствуя, как каждая клеточка тела протестует против того, чтобы снова тащиться в кампус, сидеть на лекциях, делать вид, что мне интересна термохалинная циркуляция, и избегать взглядов Гаррета, Райана, Кейт и всего остального мира, который за последние два дня превратился в какой-то цирк с моим участием. Джексон, конечно, устроил мне лекцию — за завтраком, когда я, сонная, в мятой футболке, наливала себе чай, — о том, как важно учиться, получать образование, не пропускать пары, потому что знания — это сила, и бла-бла-бла, всё то, что он говорил мне тысячу раз и что я тысячу раз пропускала мимо ушей.

— Ты же сам бросил колледж, — заметила я, откусывая тост.

— И поэтому я режу фигурки из дерева за копейки, — парировал он, не оборачиваясь от плиты, где жарил яичницу, — а ты хочешь резать фигурки за копейки?

— Я хочу серфить.

— Серфинг — это прекрасно, но серфинг не прокормит тебя, когда тебе будет сорок и колени откажут. Учись, Скай. Хотя бы иногда.

Я пообещала, что подумаю над этим, и он, кажется, удовлетворился, хотя по его взгляду, брошенному через плечо, я поняла, что он не поверил ни единому моему слову. Джексон всегда читал меня, как открытую книгу, может, потому что сам когда-то был такой же, а может, потому что сам меня вырастил и знал каждую страницу наизусть.

И раз я всё равно осталась дома, стоило хотя бы помочь в деревне с чем-нибудь полезным. Не сидеть же целый день, гипнотизируя стакан с водой, — это, конечно, увлекательное занятие, но не самое продуктивное. Я натянула джинсы, футболку, сунула ноги в конверсы и вышла на улицу, где утреннее солнце уже золотило крыши Ковилла, а воздух пах солью, эвкалиптом и свежей выпечкой из «Солёного тюленя».

Главная улица встретила меня привычной тишиной — негородской тишиной, которая на самом деле полна звуков: ветер шумит в кронах, доски причала поскрипывают, кто-то стучит молотком в мастерской, и океан дышит где-то внизу, под обрывом, размеренно, ритмично, как всегда. Я направилась к «Солёному тюленю» — если кому и нужна помощь, то в первую очередь Мариссе, которая вечно носилась со своими кастрюлями, как белка с орехами, и никогда не отказывалась от лишних рук.

Дверь кафе звякнула колокольчиком, и Марисса, стоявшая за стойкой и протиравшая стаканы, подняла голову, и её лицо, раскрасневшееся от жара плиты, расплылось в улыбке.

— Скай! А я думала, ты в своём университете, гранит науки грызёшь! — она отложила полотенце, уперев руки в бока, и её фартук, вечно испачканный мукой, сегодня был украшен ещё и пятном от черничного варенья. — Решила прогулять?

— Решила взять выходной, — поправила я, усаживаясь за стойку, — у вас есть чем помочь? Могу посуду помыть, или картошку почистить, или пол подмести. Я сегодня в благотворительном настроении.

— В благотворительном? — Марисса фыркнула. — Это после того, как ты вчера устроила потоп в кампусе? Мне Финн рассказал, ему внучка позвонила, она там учится, говорит, весь коридор был залит, а ты стояла посреди лужи и смеялась.

— Не смеялась, — возразила я, хотя это было не совсем правдой, — просто улыбалась. И это не я устроила потоп, это спринклеры. Старая проводка. Или скачок напряжения. Или кто-то курил в туалете.

— Ну да, ну да, — Марисса подмигнула мне с тем выражением, которое означало: «я знаю, что ты что-то скрываешь, но не буду допытываться», — ладно, раз ты в благотворительном настроении, иди к Финну. Он вчера жаловался, что у него сети порвались, а старые руки уже не те. Поможешь ему — и мне спасибо скажешь, а то он уже третий день ходит и ноет, что улов уходит.

Я кивнула, спрыгнула с табурета и, чмокнув Мариссу в щёку, пахнущую ванилью и корицей, вышла из кафе, снова оказавшись в утреннем свете, который теперь стал ярче, золотистее, и тени от домов легли на дорогу ровными квадратами. Причал, где обычно работал Финн, находился в пяти минутах ходьбы — там, где берег делал изгиб и где старые лодки, вытащенные на песок, лежали, как уснувшие рыбы, боками к солнцу.

Финн сидел на перевёрнутом ящике, склонившись над кучей сетей, и его пальцы, узловатые, коричневые от загара и времени, перебирали верёвки с той медленной, почти торжественной тщательностью, с какой перебирают чётки. Рядом с ним стоял термос, из которого пахло крепким чаем, и лежала жестянка с табаком, придавленная камешком, чтобы не унесло ветром.

— Доброе утро, Финн, — я подошла, присев на корточки рядом с ним, и он поднял глаза — выцветшие, как старое небо, — и хмыкнул в усы.

— Рамирес, — сказал он, и в его голосе не было ни удивления, ни вопроса, только констатация факта, — явилась, не запылилась. Слышал, ты вчера в кампусе шороху навела. Говорят, Шедди до сих пор сохнет.

— Он сам виноват, — ответила я, беря в руки край сети и разглядывая дыру, зиявшую в ней, как беззубый рот, — что чинить, показывай.

Финн кивнул на моток верёвки, лежавший у его ног, и принялся объяснять — медленно, обстоятельно, как объясняют только старые рыбаки, для которых сеть была не просто инструментом, а почти живым существом, требующим уважения, — и я слушала, вплетая нити в ячейки, чувствуя, как грубая верёвка трёт пальцы, как солнце припекает затылок, как время замедляется, становясь густым и тягучим, как патока, и в этом замедлении было что-то правильное, что-то, чего не хватало в университете, на тренировках, в бесконечной гонке за волнами.

Мы работали молча — только чайки кричали, только волны шуршали, только ветер трепал мои волосы, выбившиеся из хвоста, — и где-то посреди этой работы, когда мои пальцы уже запомнили узор, а спина начала ныть от неудобной позы, я поймала себя на мысли, что сегодня — хороший день.

Несмотря на бессонную ночь, несмотря на провалившиеся эксперименты со стаканом, несмотря на вчерашние стычки и недосказанности, сегодня был хороший день, и я была благодарна ему за это — тихо, без слов, просто сидя на корточках у старого причала и чиня чужую сеть, как чинили её до меня десятки других рук, таких же загорелых, таких же молодых, таких же ищущих что-то, чему нет названия.

Мы закончили через несколько часов, когда солнце перевалило за полдень и тени от лодок стали короткими, как обрубки. Финн кряхтя поднялся, разминая спину, и оглядел нашу работу — сеть лежала на песке, залатанная, крепкая, готовая снова уйти в воду.

— Ну вот, другое дело, — он хлопнул меня по плечу, и его ладонь была тяжёлой, как лопата, — спасибо, Рамирес. Руки у тебя не только для доски годятся.

Я хотела ответить что-то в том же духе — про старые ворчливые рыбьи кости, например, — но не успела, потому что со стороны деревни раздался топот, визг и звонкие голоса, и через несколько секунд нас окружила стайка мальков, тех самых, что сидели у костра и слушали легенды Томаса. Человек пять, не больше, но шуму от них было как от целого выводка чаек.

— Скай! Скай! — рыжая девчушка, что спрашивала про русалок, дёргала меня за край футболки, и её глаза горели тем особым огнём, какой бывает только у детей, узнавших что-то невероятное. — А правда, что ты вчера в университете устроила водопад и этот противный Майло уплыл по коридору, как медуза?

— Не уплыл, — я покачала головой, — он просто поскользнулся и сел в лужу.

— А нам сказали, что ты вызвала цунами прямо в здании! — подхватил мальчишка с облупленным носом. — И что ты теперь волшебница!

— Никакая я не волшебница, — я потрепала его по макушке, и волосы у него были жёсткими от соли, — просто старая проводка. И скачок напряжения. И кто-то курил в туалете. Всё скучно, ничего волшебного.

— А когда ты снова будешь соревноваться? — влез третий, самый маленький, шмыгая носом. — Мы смотрели тебя по телику у Марко! Ты была крутая! А Гаррет Уайлд злой был, как акула!

— Скоро буду. А Гаррет всегда злой, это его обычное лицо.

Мальки захихикали, и я уже собиралась придумать им какое-нибудь занятие — может, отправить их собирать ракушки или считать чаек, — но тут со стороны Главной улицы показался Хершел Мигль, местный фермер, чьи коровы были единственными на всё побережье и чьи усы были такими пышными, что в них, кажется, могли бы жить мелкие птицы. Он тяжело дышал, его рубашка прилипла к спине, и он махал рукой так, будто вызывал спасателей.

— Скай! Идём, нужна твоя помощь!

Я вскочила на ноги, отряхивая песок с коленей.

— Иду! Ну, мальки, — я повернулась к детворе, которая уже открыла рты, чтобы увязаться за мной, — поразвлекайте Финна, а я пойду. Расскажите ему про водопад, он любит такие истории.

Финн бросил на меня взгляд, полный обречённости, но я уже бежала к Хершелу, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как волосы выбиваются из хвоста, как конверсы стучат по утоптанной дорожке, ведущей к ферме.

— Здравствуйте, дядя Хершел, — выдохнула я, поравнявшись с ним.

— Здравствуй, здравствуй, — он приложил ладонь к груди, переводя дыхание, и его усы вздымались и опускались, как волны в шторм, — в общем, нужно помочь перетаскать вёдра, наполнить их водой. Коровки уже с дуру сходят от жажды, а у меня спина с утра прихватила, не могу таскать. Поможешь?

— Конечно, — я кивнула, сворачивая к коровнику, и запах сена, навоза и парного молока ударил в нос, густой, тёплый, почти осязаемый. Коровы — Хлоя, Жасмин, Луаретта, Мишель и Марта — стояли в стойлах, переступая с ноги на ногу, и мычали с тем особым выражением, какое бывает у тех, кто очень хочет пить, но не может об этом сказать словами.

— Привет, телочки, — я погладила Марту по влажному носу, и она выдохнула мне в ладонь горячим дыханием, — жаждой моритесь? Ну ничего-ничего, сейчас принесу вам попить.

Я взяла пять пустых железных вёдер — они звякнули друг о друга звуком, который намертво связан в моей памяти с детством, с поручениями от соседей, с летними днями, когда я, ещё не достававшая до крана, таскала воду для чьего-нибудь огорода, — и понесла их к колонке, что стояла на углу фермы, у забора, увитого диким виноградом. Вёдра звенели на все лады, и местные жители, попадавшиеся мне навстречу, приветственно махали руками, подкалывая, как обычно, потому что в Ковилле никто не мог пройти мимо, не отпустив шутку.

— Рамирес, ты теперь не только на доске, но и с вёдрами чемпионка? — крикнул Марко, стоявший у дверей своего магазинчика.

— Золотая медаль по водоснабжению! — подхватила миссис Олсен, поливавшая петунии у крыльца.

Я показала им язык и пошла дальше, звеня вёдрами, как бродячий оркестр.

У колонки я поставила вёдра на землю, покрутила кран, и вода побежала — сначала рывками, фыркая воздухом, потом ровно, спокойно, наполняя первое ведро. Я отнесла его Марте — она, как самая старшая, всегда получала первой, — потом сходила ещё, и ещё, и ещё, и с каждым заходом мои руки наливались усталостью, а футболка прилипала к спине от пота, но это была хорошая усталость, честная, простая, та, что приходит после работы, а не после бессмысленной гонки за несуществующими способностями.

Когда осталось последнее ведро, я уже почти не чувствовала пальцев, но продолжала звенеть ручкой о край, шагая к колонке, и мысли мои были далеко — где-то между вчерашним потопом и сегодняшним утренним стаканом, — и поэтому я не заметила, как положила ладонь на вентиль. Вода ударила с такой мощью, словно кто-то открыл пожарный гидрант, — ледяная, хлёсткая, она вырвалась из крана фонтаном и окатила меня с ног до головы, залив конверсы, джинсы, футболку, волосы, и я, задохнувшись от неожиданности, рванулась к вентилю, чтобы ослабить напор, но стоило мне прикоснуться к нему, как кран с треском отлетел, ударился о стену колонки и упал в траву, а вода хлынула во все стороны — вверх, вбок, вниз, — брызгая, шипя, заливая дорожку, забор, мои многострадальные конверсы.

— Да боже, хватит!

И вода остановилась. Не постепенно, не затихая, а разом — как будто кто-то закрыл невидимый шлюз где-то глубоко под землёй. Последние капли упали с крана в наступившую тишину, и я осталась стоять посреди лужи, мокрая насквозь, с прилипшими к щекам волосами и сердцем, колотившимся где-то в горле.

Так. Стоп. Не думать, не думать, не думать. Первый раз — совпадение, второй раз — случай, а третий раз — уже наверняка. Пока второй раз!

Я схватила отлетевший кран, прикрутила его обратно трясущимися пальцами и медленно, осторожно, затаив дыхание, повернула вентиль. Вода потекла — тихо, мирно, как ни в чём не бывало, — и я выдохнула, привалившись спиной к колонке.

— Какое-то сумасшествие, — прошептала я, выключая воду, и наполнила последнее ведро, стараясь не думать о том, что только что произошло, не анализировать, не связывать факты, не строить теорий, от которых утром у меня уже голова шла кругом.

В коровнике Хлоя, последняя из телочек, смотрела на меня большими влажными глазами, и в её взгляде мне почудилось что-то вроде понимания, хотя коровы вряд ли разбираются в магии, даже если эта магия — просто совпадение.

— Что? — я поставила ведро перед ней, уперев руки в бока. — Несчастный случай. Пей давай.

И она принялась пить — долго, основательно, — а я, помедлив ещё секунду, уже не выдержала, развернулась и рванула к дому. Через Главную улицу, мимо «Солёного тюленя», где Марисса что-то крикнула мне вслед, но я не расслышала, я бежала, и мокрые конверсы хлюпали на все лады, а вода всё ещё капала с волос, оставляя на пыльной дороге тёмные пятна.

Забежала в дом, захлопнула дверь, повернула замок — резко, до щелчка, — и прильнула к стакану, что до сих пор стоял на полу, равнодушный, неподвижный, с водой, которая за несколько часов даже не испарилась.

— Так, чёртова вода! — я ткнула пальцем в стекло, и мой голос, срывающийся, полубезумный, заметался по комнате, — ты либо издеваешься надо мной, либо просто... просто не знаю! Короче, если ты повинуешься мне, так повинуйся нормально! Не устраивай цирк при посторонних, не заливай меня с ног до головы, не срывай краны, а просто — слушайся! Как вчера! Как как тогда, когда я хотела ударить Майло!

Я выпрямилась, откинула мокрые волосы с лица и встала посреди комнаты, топчась на месте, собираясь с силами, как перед стартом.

— Так, ну давай.

Я вздёрнула руки, потопталась ещё немного, разминая запястья, встряхнула пальцами, как видела в фильмах про экстрасенсов, и выбросила одну руку вперёд, целясь в стакан:

— Абракадабра!

Ноль реакции. Вода даже не колыхнулась. Я застонала, топчась на месте, и мой стон был полон такого искреннего, такого глубокого разочарования, что чайка за окном, та самая, что вечно орала по утрам, ответила мне сочувственным криком.

— Ну какого хрена? — я рухнула на колени перед стаканом, заглядывая в него, как в хрустальный шар. — Я уверена, ты издеваешься надо мной! Смешно тебе, да? Смешно? Смотри, как она скачет, заклинания выкрикивает, руками машет — вот умора! — я передразнила воображаемую воду, и мой голос стал писклявым, карикатурным. — Учти, грёбаная водичка, я тебя когда-нибудь приструню! Я не знаю как, но приструню! Ты у меня попляшешь! Будешь течь по расписанию и только туда, куда я скажу!

Стакан молчал. Вода в нём была спокойной, прозрачной, и в её поверхности отражалось моё лицо — мокрое, раскрасневшееся, с прилипшими ко лбу волосами и родинкой-звездой под левым глазом, которая, казалось, подмигивала мне, хотя я точно знала, что родинки не умеют подмигивать.

Я вздохнула, села на пятки, обхватила колени руками и долго смотрела на воду, а вода смотрела на меня, и в этой безмолвной дуэли не было победителя.

Может, я не волшебница. Может, никакой магии нет, а есть только я, мой гнев, мой страх, моё упрямство — и вода, которая почему-то на это отзывается, но не тогда, когда я её прошу, а когда я перестаю просить и начинаю просто быть. Может, секрет не в заклинаниях. Может, секрет в чём-то другом, чему я пока не знаю названия. Но я узнаю. Обязательно узнаю. Даже если для этого придётся переломать все краны в Ковилле.

Вечер накрыл Ковилл золотисто-синим сумраком, какой бывает только в августе, когда солнце уже ушло за горизонт, но небо ещё помнит его тепло и не хочет отпускать, и я сидела на кровати, скрестив ноги, всё ещё глядя на стакан с водой — мой безмолвный, неподвижный, абсолютно равнодушный соперник, — когда в дверь постучали. Не громко, не требовательно, а тем особым стуком, который я узнала бы из тысячи: три коротких удара костяшками, потом пауза, потом ещё один, как будто спрашивающий разрешения.

Я вскочила, перешагнула через стакан, пересекла комнату в три шага и открыла дверь. Джексон стоял на пороге — всё ещё в рабочей рубашке, пропахшей деревом и лаком, и в его волосах, как всегда, застряла щепка, крошечная, едва заметная, но я заметила, потому что замечала её каждый вечер вот уже много лет.

— Привет, — он опёрся плечом о дверной косяк, и его глаза, усталые после долгого дня, всё равно смотрели на меня с той теплотой, которая никогда не зависела от усталости, — пойдём поедим у Мариссы?

— Привет! — я улыбнулась, чувствуя, как напряжение этого безумного дня — коровы, вёдра, кран, стакан, — понемногу отпускает при одном только звуке его голоса. — Пойдём, конечно.

Мы вышли на улицу. Я уже успела переодеться после своих водных приключений — сухие джинсы, чистая футболка, волосы всё ещё влажные после мытья, но уже не мокрые, — и вечерний воздух, пахнущий солью и эвкалиптом, обнял плечи, лёг на кожу, как прохладный шёлк. Мы зашагали по Главной улице, и наши шаги звучали в унисон, как звучали всегда, и где-то впереди уже горели окна «Солёного тюленя», обещая пирог, какао и привычный гул голосов.

— Как дела на работе? — спросила я, когда мы миновали причал, где последняя лодка, привязанная к столбу, тихо покачивалась на волнах.

Джексон вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть дня, который не задался с самого начала.

— Сегодня был довольно шумный клиент. Ему ни одна работа не нравилась, не знал, что с ним делать. Разгромил мою полку, поломались фигурки, пришлось заново всё делать.

Я остановилась прямо посреди дороги, и мои руки сами собой упёрлись в бока.

— Вот же урод! Дядя, тебе нужно быть жёстче! Выставлять таких за дверь, а не уговаривать!

— Ну как же, — он пожал плечами, и его усы дрогнули в неуверенной полуулыбке, которая всегда появлялась, когда он пытался оправдаться, — я же так всех клиентов потеряю. Ковилл маленький, слухи расходятся быстро. Один недовольный — и ко мне перестанут ходить.

— Клиенты выбирают тебя по твоим способностям, а не по характеру, — я возобновила шаг, и он пошёл рядом, слушая меня с тем вниманием, с каким всегда слушал мои разглагольствования, даже если считал их детскими, — ты не пробовал найти какого-нибудь крупного заказчика? У тебя же такие красивые работы! Галерея в Санта-Крузе, или в Сан-Франциско, или даже в Лос-Анджелесе — туристы сходят с ума по таким вещам, ручная работа, дерево, океанская тематика, это же золотая жила!

— Тяжело найти тех, кто любит деревянную резню, — он покачал головой, и в его голосе звучала не горечь, а просто констатация факта, когда он говорил о всём, что касалось его ремесла, — сейчас всем подавай пластик, металл, стекло. Дерево считается старомодным.

— А ты попробуй! — я толкнула его плечом, легонько, ободряюще. — Сделай пару фотографий, выложи в интернет, найди галерею. Глядишь, и деньги рекой потекут, и клиенты перестанут крушить твои полки.

Дверь «Солёного тюленя» звякнула колокольчиком, и мы вошли внутрь, в тепло, в запах жареного лука и свежей выпечки, в жёлтый свет ламп, которые Марисса всегда зажигала с наступлением сумерек, потому что ненавидела верхний неон и говорила, что от него у неё болят глаза. Мы сели за наш привычный столик у окна, откуда был виден кусочек океана между двумя эвкалиптами, и Марисса, заметив нас, тут же направилась к нам, вытирая руки о передник.

— Что будешь, детка? — она улыбнулась мне, и от её улыбки веяло тем же теплом, что от её пирогов.

— Я буду пирог и молочный коктейль!

— Привет, Джек, — она повернулась к дяде, и её голос изменился — стал чуть строже, чуть заботливее, с интонацией, с какой говорят люди, знающие друг друга не первый десяток лет.

— Привет, Марисса.

— Что будешь?

— Мне пиво и бургер, — он откинулся на спинку стула.

Марисса скрестила руки на груди, и её взгляд стал таким, который я называла про себя «материнским артобстрелом».

— Ты бы поберёг свою печень, Джек. Пиво каждый вечер — это не шутки.

— За мою печень не беспокойся, она у меня крепкая, — Джексон улыбнулся той улыбкой, которая когда-то, наверное, покоряла сердца всех девушек в Ковилле, а теперь была направлена исключительно на Мариссу, и та, закатив глаза, сдалась.

— Минут двадцать, и всё будет готово.

— Спасибо, — он проводил её взглядом, всё ещё улыбаясь, а я, подперев щёку кулаком, смотрела на него с особым прищуром, который обычно предвещал неудобные вопросы.

— Дядя, — начала я, растягивая слово, как жвачку, — а почему ты не рассмотришь Мариссу как свою жену?

Он поперхнулся воздухом, закашлялся, и его глаза, устремлённые на меня, выражали ту особую смесь изумления и обречённости, какая бывает у людей, которым внезапно напомнили о том, о чём они предпочли бы забыть.

— Это слишком проблемная женщина, знаешь ли, — ответил он, откашлявшись, — она меня задушит своей заботой. Сначала печень, потом желудок, потом она доберётся до моих привычек, до моей мастерской, до моего графика, и я превращусь в того старика, который по расписанию пьёт чай и ложится спать в девять вечера.

— Да здравствует матриархат, — я подняла воображаемый бокал и отсалютовала ему.

Он хмыкнул, качая головой, и по его лицу пробежала тень — не грусти, а скорее задумчивости, которая появляется, когда кто-то попадает в точку, но ты не хочешь этого признавать.

— Чем занималась весь день? — спросил он, меняя тему с той неуклюжестью, которая была свойственна всем мужчинам, не умеющим говорить о чувствах.

— Помогала Финну с сетями, потом Хершелу с коровами. Воду таскала, вёдрами гремела на всю деревню.

— Молодец, — он одобрительно кивнул, — хоть не лентяйничала.

— Дядя, я компенсирую одно другим: если я прогуливаю университет, я отрабатываю это физическим трудом. Таков закон вселенной. Или мой личный закон. Я ещё не определилась.