Шёпот Прибоя

Глава 9. Когда океан затихает

Волна набежала и ушла — так и

обида. Ты только не держи, не

строй запруд. Море, оно всё смоет,

если разрешишь.

Скай

Я топнула ногой сильно, с оттяжкой, так что подошва конверса звонко шлёпнула по линолеуму, и звук этот эхом разнёсся по пустому коридору, отразившись от шкафчиков, от потолка, от стен, но Райан уже скрылся за дверью аудитории, и моя ярость, не найдя адресата, заметалась внутри, как пойманная птица.

— Пошёл ты, говнюк! — крикнула я в закрытую дверь, понимая, что это глупо, что он, скорее всего, уже не слышит, а если и слышит, то ему плевать, потому что он, Райан Брукс, вообще плевать хотел на всё и вся, включая элементарную вежливость, благодарность за спасение и социальные нормы.

Я развернулась на пятках резко, так что волосы хлестнули по щекам, и зашагала прочь, чувствуя, как внутри закипает злость, которая сегодня уже дважды выплёскивалась наружу фонтанами воды, и если бы в коридоре сейчас стоял стакан, он бы, наверное, взорвался. Что вообще значат его слова? «Я просто слышу воду, и она отвечает» — что это за бред? Он явно сумасшедший, поэтому и один! Козёл! Урод! Сидит там, в своей скорлупе, выходит только на тренировки и на лекции, а в остальное время разговаривает с волнами, как будто они могут ответить, — и ведь ему даже диагноз не нужен, всё и так на лице написано!

Хотя стоп.

Я остановилась посреди коридора, и какая-то девушка, спешившая мимо с учебниками, едва не врезалась в меня, но я даже не заметила.

Чего это я вообще парюсь над ним? Он мне никто — просто странный парень с третьего места на пьедестале, которого я защитила от Майло по чистой случайности, потому что терпеть не могу, когда сильные обижают слабых, и всё, точка. А то, что он сказал про воду, — это просто совпадение, просто его личный бред, который случайно пересёкся с моими собственными наблюдениями, и нечего тут искать глубокий смысл. Мудак!

Я вспыхнула снова — щёки загорелись, пальцы сжались в кулаки, — и пошла ещё быстрее, почти побежала, и мои конверсы стучали по линолеуму, как барабанная дробь, и студенты, мимо которых я проносилась, шарахались в стороны, потому что, наверное, выражение моего лица не сулило ничего хорошего. Я влетела в свою аудиторию, даже не заметив, как открыла дверь, взлетела по ступенькам на самый верхний ряд, плюхнулась на стул, и он жалобно скрипнул подо мной, принимая вес моей злости.

Телефон. Я вытащила его из кармана — экран загорелся, и я мысленно поблагодарила всех богов электроники за то, что он пережил потоп, видимо, рис все таки помог, хотя я сомневалась, что в нашем доме вообще был рис, — и открыла TikTok*, погружаясь в бесконечную ленту танцев, шуток, собачек, серф-трюков, всего того мусора, который обычно помогал мне отключить мозг, но сегодня даже он не спасал, потому что в голове всё ещё звучал его голос: «Я просто слышу воду, и она отвечает».

Профессор вошёл в аудиторию ровно в тот момент, когда я досматривала видео с котом, который пытался поймать лазерную указку, — сухопарый мужчина в очках, с бородкой клинышком и вечно отсутствующим выражением лица, словно его мысли были где-то далеко, возможно, на раскопках в Перу или в библиотеке Конгресса. Он положил портфель на кафедру, поправил очки и обвёл аудиторию взглядом, от которого я инстинктивно съёжилась на своём стуле, стараясь занимать как можно меньше места.

— Сегодня мы продолжим разговор о космогонических мифах народов Океании, — начал он, и его голос, сухой, монотонный, поплыл над рядами, как облако пыли, — в частности, о полинезийской концепции Те По и Те Ао — изначальной тьмы и изначального света, из которых родился мир. Обратите внимание на параллели с гностическими текстами, которые мы обсуждали в прошлом семестре: идея предсуществующего хаоса, из которого возникает упорядоченный космос , присутствует практически во всех мифологических системах, однако полинезийская версия интересна тем, что в ней океан — не просто хаос, а сознательная сущность, обладающая волей и способностью к коммуникации.

Мои пальцы, державшие телефон, замерли. Сознательная сущность. Способность к коммуникации. Я подняла глаза от экрана, и профессор, как назло, именно в этот момент поправил очки и продолжил:

— Согласно верованиям маори, океан — это Тангароа, божество, которое не просто управляет водами, а является ими. И в отличие от греческого Посейдона, который повелевает морем извне, Тангароа — это само море, его дыхание, его ритм, его голос. Жрецы, проходившие специальную подготовку, утверждали, что могут слышать этот голос и даже вступать с ним в диалог.

Я отложила телефон и сцепила пальцы в замок, чувствуя, как внутри меня что-то переворачивается, — совпадение, говорила я себе, просто совпадение, просто лекция по теме, которую я выбрала случайно, просто профессор рассказывает то, что написано в учебнике. Но «слышать голос океана» — это же именно то, что сказал Райан. Именно теми же словами и он сказал это не как сумасшедший, а как человек, который знает, о чём говорит.

Профессор тем временем продолжал, и его голос, всё такой же монотонный, теперь казался мне почему-то зловещим, как будто он нарочно подбирал слова, чтобы залезть мне в голову и перетряхнуть все мысли.

— Интересно, что в полинезийской традиции существовало разделение на тех, кто слышит океан, и тех, кто им управляет, — он перевернул страницу лекций, и я подалась вперёд, сама того не замечая. — Первых называли «слушающими» — они были своего рода жрецами, посредниками между людьми и водой. Вторые — «повелевающие» — встречались гораздо реже, и легенды приписывали им способность изменять течение воды, вызывать штормы или, наоборот, усмирять волны. Считалось, что слушающий и повелевающий, работая вместе, могли утихомирить любой ураган, — он поднял голову от записей, и его взгляд скользнул по аудитории, выискивая жертву для вопроса, — мисс Чен, как вы думаете, почему в мифах так часто встречается мотив партнёрства двух разных типов магии?

Девушка с переднего ряда, с блондинистой чёлкой, начала что-то отвечать про дуализм и дополнительность, а я сидела на своём месте, сжимая пальцы в замок, и чувствовала, как внутри меня рушится всё, что я знала о реальности. Слушающие. Повелевающие. Райан сказал, что слышит воду. Я — кажется, могу ею управлять. Он — слушающий. Я — повелевающая. И если верить профессору — и полинезийским мифам, — мы должны работать вместе.

Бред. Полный бред. Этого не может быть.

Я сползла по стулу, съёжившись, как улитка в раковине, и скрестила пальцы под столом — не так, как скрещивают на удачу, а так, как скрещивают в детстве, когда врут и надеются, что ложь не раскроется.

Только пожалуйста, не спрашивайте меня. Пожалуйста, не надо. Я не готова отвечать на вопросы про полинезийские мифы, я вообще ни на какие вопросы не готова отвечать, потому что моя голова сейчас занята совершенно другим.

Профессор обвёл аудиторию взглядом, и я вжала голову в плечи, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как на экзамене, к которому ты не готовился, как на старте перед важным заездом, когда волна поднимается, а ты не знаешь, справишься ли.

— Мистер Гарсия, — профессор ткнул пальцем в парня, сидевшего через ряд от меня, — что вы можете сказать о роли воды в космогонических мифах? Как стихия, вода — это символ чего?

Парень начал отвечать, и я выдохнула — тихо, незаметно, — но пальцы не разжала, продолжая сидеть в позе съёжившегося ёжика, надеясь, что профессор забудет о моём существовании хотя бы на эту пару. Вода — символ хаоса или жизни, или перерождения. Я слушала вполуха, а сама думала о том, что где-то в соседней аудитории сидит Райан Брукс, который сказал мне — прямо, без ужимок, без сарказма, — что слышит воду. И она ему отвечает. И он сказал это так, словно признавался в чём-то, что прятал годами. А я назвала его сумасшедшим. Козёл, да. Урод, возможно. Но сумасшедший ли?

Профессор задал ещё несколько вопросов кому-то про океанические ритуалы, кому-то про символику волн, и каждый раз, когда его взгляд проходил мимо меня, я мысленно благодарила всех богов, в которых не верила, за то, что он не назвал моё имя.

Звонок прозвенел резкий, пронзительный, как крик чайки над ухом, и аудитория тут же наполнилась шумом: скрип стульев, топот ног, шелест учебников, которые запихивали в рюкзаки, и гул голосов, обсуждавших кто что будет делать на обеде, кто куда пойдёт после пар, кто с кем встречается и кто кого бросил. Я не двигалась. Сидела на своём месте, на самом верхнем ряду, сжимая в руках телефон с уже погасшим экраном, и смотрела, как профессор неторопливо собирает свои бумаги, поправляет очки, застёгивает портфель каждое его движение было медленным, обстоятельным, как у человека, который никогда никуда не спешит, потому что знает: истина ждёт.

Студенты вытекали из аудитории, как вода из ванны, если вытащить пробку, поток становился всё тоньше, и наконец схлынул совсем, оставив после себя тишину, нарушаемую только жужжанием кондиционера и далёким эхом шагов в коридоре. Я поднялась, колени слегка дрожали, хотя я не понимала почему, и начала спускаться по ступенькам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках, и профессор, уже собиравшийся уходить, заметил меня и остановился у кафедры, придерживая папку, из которой торчали исписанные листы.

— Мисс Рамирес, — его голос прозвучал ровно, без удивления, без раздражения, просто констатация факта, — вы что-то хотели?

Я подошла ближе, перебирая в голове слова, которые репетировала последние десять минут, пока сидела и ждала, пока все уйдут, и вдруг поняла, что все заготовленные фразы куда-то испарились, оставив после себя только сухой остаток правды.

— Да, — я остановилась в паре шагов от кафедры, чувствуя себя неловко, как на экзамене, к которому не готовилась, — мне очень понравилась сегодняшняя лекция. Правда. И я хотела бы позадавать вам вопросы на этот счёт. Не по программе, а глубже. Если можно. Будет ли у вас время?

Профессор поправил очки, и его глаза, увеличенные линзами, смотрели на меня с тем выражением, какое бывает у людей, которые внезапно обнаружили в скучной аудитории живого студента. Он открыл папку, потрёпанную, кожаную, достал записную книжку, пролистал её до последней страницы и пробежался глазами по мелкому, бисерному почерку, который заполнял каждую строчку.

— Сегодня в три у меня окно, — сказал он наконец, захлопывая книжку, — сможете подойти? Кабинет триста двенадцать, это на третьем этаже, крыло B.

Я включила телефон, экран загорелся, высветив 10:03 утра, и быстро прикинула в уме: сейчас ещё одна пара, потом обед, потом окно, в три я свободна, в пять тренировка, до этого времени куча времени.

— Да, отлично, — я кивнула, возможно, слишком энергично, но мне было всё равно, — в три. Кабинет триста двенадцать. Спасибо вам большое.

— До встречи, мисс Рамирес, — он кивнул, и в его глазах мне почудился проблеск любопытства, но он тут же погас, спрятанный за профессиональной вежливостью, и профессор вышел из аудитории, оставив меня одну.

Я постояла ещё с минуту, глядя на пустую кафедру, на доску, где ещё остались меловые разводы от какой-то схемы, которую он рисовал в начале лекции, что-то про генеалогию богов, кажется, и вдруг почувствовала, как внутри меня разливается странное спокойствие, смешанное с предвкушением. Я сделала шаг. Не к выходу — к пониманию. Или, по крайней мере, к попытке понять. А теперь — в столовую, потому что после такой лекции и такого решения мне срочно требовался чай и что-нибудь сладкое.

Я вошла в столовую, уже предвкушая момент, когда зубы погрузятся в мягкое тесто, а крем жирный, сладкий, с ванильным послевкусием, растечётся по языку, и на несколько минут мир станет простым и понятным, как в детстве, когда моей самой большой проблемой было выбрать между лимонным пирогом и шоколадным печеньем. Поднос скользнул по направляющим раздачи, я сгребла с витрины пирожное с горой крема, увенчанной малиной, взяла стакан чая, который пах так, будто малину в него положили с куста, и, расплатившись, оглядела зал в поисках свободного места.

Свободных мест было много: вторник, десять утра, не самое популярное время для обеда, но мой взгляд, сканировавший ряды столиков, вдруг споткнулся. За са-а-амым дальним столиком, в углу, у окна, выходившего на парковку, где чайки всё так же дрались за чей-то оброненный сэндвич, сидел он. Райан Брукс. Один. Перед ним стояла тарелка со спагетти, к которым он, кажется, даже не притронулся, и его тёмные волосы шторкой падали на глаза, скрывая выражение лица, но что-то в его позе, в том, как плечи были чуть приподняты, как пальцы сжимали вилку слишком сильно, говорило о напряжении, которое не имело отношения к макаронам.

Я поставила поднос на стол, не на тот, за которым сидела бы в одиночестве, а на соседний, потёрла ладони друг об друга, как будто собиралась приступить к трапезе, и поймала себя на том, что уже не смотрю на пирожное. Я смотрела на него. На этого странного, нелюдимого парня, который два года прятался в тени, а теперь вдруг оказался в центре моих мыслей, и это раздражало, и интриговало, и требовало действий. Я резко встала — стул скрипнул, проехавшись по полу, — и направилась к его столику, лавируя между стульями, чувствуя, как сердце стучит быстрее, чем следовало бы, но запрещая себе анализировать почему.

Я встала над ним близко, слишком близко для человека, который предпочитает, чтобы его личное пространство измерялось милями, а не сантиметрами, и замерла, ожидая. Он не поднимал головы. Его вилка наматывала спагеттину — одну-единственную, — и я смотрела, как она исчезает в его рту, медленно, задумчиво, словно он не ел, а решал сложную математическую задачу, и наконец он поднял глаза — карие, глубокие, с выражением, которое я уже видела в коридоре, — смесь настороженности и обречённости, как у человека, который знает, что сейчас произойдёт что-то неприятное, но уже не может это остановить.

— Бру-у-укси, — пропела я, растягивая его имя, как жвачку, пока она не порвётся, — а вот и ты.

— Чёрт, — прошипел он, и его пальцы, сжимавшие вилку, сжались ещё сильнее, и я почти услышала, как металл скрипит под их напором.

Я села за его стол без приглашения — бесцеремонно, по-хозяйски, — поставила поднос рядом с его тарелкой и подпёрла подбородок кулаком, глядя на него с тем любопытством, которое, я знала, бесило его больше всего.

— Как прошла пара?

— Не твоё дело, — отрезал он, не поднимая глаз от тарелки.

— Чего ты такой тухлый? — я склонила голову набок, разглядывая его, как разглядывают экспонат в музее. — Я же вроде не состою в компашке отбросов. Мог бы и повежливее общаться.

— Ты одна умудряешься доставлять людям дискомфорт, — он поднял глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то, похожее на отчаяние, смешанное с раздражением, — даже без компании отбросов. У тебя талант.

— Да, в моей деревне все так про меня говорят, — я пожала плечами, ничуть не задевшись, — увы, я такая. Принимай как есть.

— Поэтому будь добра: отвали.

— Я поражаюсь твоему словарному запасу, Брукси, — я откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — «Отвали» да «отвали». Есть какие-нибудь другие слова? Например: «Привет, Скай, как дела?» Или: «Спасибо, что спасла меня от Майло, я твой должник навеки». Или хотя бы: «Убирайся, но вежливо».

Он перестал жевать. Вилка замерла в воздухе, и он медленно, очень медленно положил её на край тарелки, и его глаза, тёмные, почти чёрные в этом освещении, встретились с моими, и в них было то, чего я раньше не замечала, — глубокая, укоренившаяся недоверчивость, как у животного, которое слишком часто били и которое теперь ожидает удара от любого, кто подходит слишком близко.

— Ты с кем-то поспорила? — спросил он тихо, и его голос прозвучал так, словно он уже знал ответ.

— Чего? — я моргнула, сбитая с толку.

— Ты с кем-то поспорила на то, что стану ли я твоим парнем или другом к какому-то определённому сроку? — он произнёс это медленно, чётко, и каждое слово было как камень, брошенный в воду, и круги от этих камней расходились всё шире, затягивая меня в какую-то мутную, неприятную реальность.

— Ну и у тебя эго, друг мой, — я фыркнула, но фырканье вышло каким-то неуверенным, скомканным. — Нет, конечно. Что за бред?

— Ты меня не замечала два года, — он говорил всё так же тихо, но теперь в его голосе звенела сталь, которую я слышала, когда он сказал «я мог справиться сам», — а тут явилась, не запылилась, сразу после того, как начала общаться с Гарретом. Он — богач, насколько мне известно. Его семья спонсирует пол-университета. Может, он поспорил с тобой на деньги? Или на что-то ещё?

Я замерла. Не от возмущения — от неожиданности, потому что я ожидала сарказма, или грубости, или очередного «отвали», но не этого — не обвинения в том, что моё внимание к нему продиктовано корыстью, расчётом, грязным пари.

— Фу, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но в нём было столько искреннего отвращения, что он, кажется, дрогнул. — Ты серьёзно думаешь, что я мразь?

Он смотрел на меня долго, пристально, и в его глазах, глубоких, как океан, я увидела ответ, и от этого ответа у меня внутри что-то оборвалось, что-то тонкое, хрупкое, о существовании чего я даже не подозревала.

Похоже, реально так думает.

— Интересно, — сказала я, и мой голос, обычно острый, колючий, готовый к атаке, стал каким-то чужим, — с чего такое мнение? Я вроде не давала повода считать меня человеком, который заключает пари на чувства других людей. Или, может, ты просто судишь по себе?

Я подалась вперёд, опираясь локтями о стол, и расстояние между нами сократилось до минимума, на котором уже не скрыться, не спрятаться, не сделать вид, что разговор не имеет значения. Я чувствовала запах его геля для душа, что-то простое, без выпендрёжа, мыло и соль, и видела, как дрогнули его ресницы, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола, как заходили желваки на скулах.

— Я не сужу, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, как будто он говорил сквозь толщу воды, — я просто не верю, что кто-то может захотеть общаться со мной просто так. Без причины. Без выгоды. Без пари. Два года — долгий срок, чтобы понять, что ты никому не интересен. И когда кто-то вдруг проявляет интерес — это подозрительно. Ты подошла ко мне после того, как начала общаться с Гарретом. Ты влезла в драку с Майло, хотя тебя никто не просил. Ты ходишь за мной по коридорам, задаёшь вопросы, улыбаешься — и я не понимаю, что тебе нужно. Я не понимаю тебя, Скай.

Он впервые назвал меня по имени — не «Рамирес», не «ты», а «Скай», — и от этого моё сердце пропустило удар, хотя я запретила ему пропускать удары, запретила реагировать, запретила вообще биться чаще, чем положено по медицинским нормам.

— Мне нужно понять, — сказала я, и мой голос, обычно громкий, самоуверенный, сейчас был тихим, почти шёпотом, — что ты имел в виду, когда сказал, что слышишь воду. Я не поспорила ни с кем, Райан. Я не заключаю пари на людей. И Гаррет, с которым я «начала общаться», как ты выразился, мне никто — просто соперник, которого я обставила на волне, и он поцеловал меня на закате, но это ничего не значит, потому что он целует каждую пятую девушку, а я не хочу быть пятой, шестой или десятой. Я пришла к тебе, потому что...

Я запнулась. Слова застряли в горле, которые я никогда не говорила вслух, которые хранила глубоко внутри, под замком из сарказма и бравады, — и теперь они просились наружу, но не все, только те, что я могла произнести, не раскрывая собственной тайны, потому что рассказывать ему про кран и про стакан было ещё рано, слишком рано для такого доверия, для такой уязвимости.

— Потому что? — он поднял бровь, и в его голосе не было насмешки, только ожидание, терпеливое, но напряжённое, как струна, готовая лопнуть.

— Потому что мне стало интересно, — выдохнула я, и это была правда, не вся, но та её часть, которую я могла дать ему сейчас, не обнажая себя до костей. — Ты сказал, что слышишь воду. Сказал так, будто это самая обычная вещь в мире, как дышать или ходить. И я вдруг поняла, что за два года тренировок я ни разу не видела, как ты серфишь. Нет, вру — видела, но не смотрела. А два дня назад посмотрела. И это было.. — я запнулась, подбирая слово, но оно не находилось, и я просто развела руками, — не как у всех. Ты двигался так, будто океан тебя слушается или ты его, или вы друг друга. И когда ты сказал там, в коридоре, про то, что слышишь воду, — у меня в голове что-то щёлкнуло. Я подумала: вот почему. Вот почему его стиль такой.

Я замолчала, переводя дыхание, и заметила, что он больше не смотрит на меня с той глухой враждебностью, что была минуту назад. Теперь в его глазах было настороженное любопытство, как у зверя, который чует незнакомый запах, но ещё не решил, убегать или подойти ближе.

— И всё? — спросил он, и его голос, всё ещё недоверчивый, стал чуть тише. — Ты подошла ко мне только потому, что тебе понравился мой стиль?

— Не только, — я откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, — ещё потому, что ты единственный человек в этом университете, который не пытается со мной дружить из-за того, что я выиграла пару соревнований. И единственный, кто не пытается меня трахнуть, как Гаррет и половина его команды. И единственный, кто сказал мне в лицо «отвали», когда я пыталась быть милой. Это, знаешь ли, интригует.

— Ты странная, — сказал он, и в его голосе, обычно плоском, как штиль, прорезалось что-то похожее на удивление.

— А ты — нет? — я усмехнулась, и моя усмешка вышла кривоватой, но искренней. — Ты разговариваешь с водой, Брукси. Я слышала, как Майло орал об этом на весь коридор. Если уж кто-то тут странный, то мы оба в одной лодке. Или на одной доске.

Он опустил глаза — не в знак поражения, а скорее в знак того, что согласен, но не хочет признавать это вслух, — и его пальцы, всё ещё сжимавшие вилку, наконец расслабились, и вилка легла на край тарелки с тихим звоном.

— Я не странный, — сказал он тихо, и в его голосе проскользнула уязвимость, которую я заметила ещё в коридоре, когда он признался про воду, — я просто не такой, как все. Это не одно и то же.

— Знаю, — ответила я, и мои слова прозвучали мягче, чем я планировала, — я тоже не такая. Может, поэтому меня к тебе и тянет. Не в романтическом смысле, — добавила я поспешно, хотя щёки предательски потеплели, — не обольщайся. Просто ты настоящий. Таких мало.