Шёпот Прибоя

Я сглотнула, и мой взгляд, блуждавший по аудитории, наткнулся на доску, где профессор выводил мелом схему — что-то про течения и миграции, — и подумала о том, что ещё вчера я бы посчитала всё это красивыми сказками. Но сегодня, после утреннего крана — сегодня эти сказки звучали иначе. Они звучали как правда, которую я боялась признать.

Под конец пары профессор Винтер, как обычно, отвлёкся от учебного плана и пустился в одно из своих фирменных отступлений.

— Кстати, о воде, которая слушает, — он поправил очки, и его глаза блеснули, — есть одна легенда, которую вы вряд ли слышали. Она не входит в программу, но, думаю, вам будет интересно. Это старая микронезийская история с острова Яп, где до сих пор верят в духов воды, которых называют «макара». Так вот, согласно этой легенде, когда рождается человек, способный управлять водой, океан на секунду затихает. Полный штиль. Ни волны, ни ряби. Как будто сам океан задерживает дыхание, приветствуя новорождённого. А когда такой человек умирает — океан, наоборот, поднимает волны до небес, оплакивая его уход.

Он замолчал, обводя аудиторию взглядом, и я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло.

— И самое интересное, — добавил он тихо, почти заговорщицки, — что такие люди, согласно легенде, никогда не бывают одиноки. Океан посылает им спутника — другого человека, который не управляет водой, но слышит её. Слышит так, как слышат музыку. И вместе они составляют пару. Не всегда романтическую — иногда дружескую, иногда наставническую, — но всегда неразрывную. Потому что мана одного дополняет ману другого, и только вместе они могут достичь того, чего не могут по отдельности.

Мои пальцы, сжимавшие ручку, побелели.

Когда прозвенел звонок, я не побежала к выходу, как обычно. Я сидела ещё минуту, глядя на пустую доску, на которой остались меловые разводы от схемы течений, и мысли мои кружились, как вода в воронке. А потом я встала, закинула рюкзак на плечо и пошла к двери, но у самого выхода профессор Винтер окликнул меня.

— Мисс Рамирес, — его голос прозвучал негромко, и я обернулась, — рад видеть, что вы сегодня не прятались. Надеюсь, лекция была полезной.

— Очень, — ответила я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал твёрдо, — больше, чем вы можете себе представить.

Он кивнул — медленно, задумчиво, — и его глаза за стёклами очков смотрели на меня с тем самым выражением, которое я видела вчера в его кабинете: понимание, смешанное с терпением.

— Если у вас появятся ещё вопросы — вы знаете, где меня найти.

Я кивнула и вышла в коридор.

Я шла по коридору в сторону столовой, и в голове у меня крутилась одна-единственная мысль, навязчивая, как прилипчивая песня из TikTok*: нужно взять у него номер телефона. У Райана. Потому что как-то странно дружить с человеком и не иметь возможности написать ему «эй, Брукси, ты где?» или «смотри, какую волну я сегодня поймала», или — что ещё важнее — «ты как там, не утонул в своей тишине?». А ещё потому, что после сегодняшнего утра, после его улыбки, после того, как он сам предложил съездить на пляж с планктоном, мне хотелось быть с ним на связи, не просто на тренировках, не просто в коридорах университета, а постоянно, как это бывает у нормальных друзей, которых, кажется, у меня никогда не было.

Я толкнула дверь столовой и вошла в привычный гул — звон подносов, чей-то смех, крик поварихи про то, что суп сегодня без гренок, и быстро окинула зал взглядом. За нашим столиком дальним, у окна, никого не было. За соседними — тоже. Райан не пришёл. И от этого внутри меня что-то сжалось, какая-то маленькая пружинка, о существовании которой я даже не подозревала до того, как он впервые мне улыбнулся, и я почувствовала лёгкий укол разочарования, смешанный с грустью, которую я запретила себе анализировать.

— Меня ищешь? — раздался голос за спиной, и я узнала его раньше, чем обернулась. — Или своего дружка-неудачника?

Я развернулась и уставилась на Гаррета. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно такое самоуверенное, было искажено смесью обиды и язвительности, и весь его вид кричал: «Я всё ещё здесь, я всё ещё главный герой этой истории, и я не собираюсь уходить».

— Не тебя, — ответила я ровным голосом, — иди слёзы в туалете пускай, как девчонка. Тебе идёт быть плаксой, кстати. Освежает образ.

Я развернулась, взяла поднос с металлической стойки и принялась выбирать себе еду, двигаясь вдоль раздачи и делая вид, что Гаррет — это просто назойливая муха, которая сейчас пожужжит и улетит.

— Уверена? — он не улетел. Он пошёл за мной, и его шаги звучали за моей спиной, как барабанная дробь. — Я от тебя не отстану, Скай. Ты можешь игнорировать меня сколько угодно, но я знаю: ты просто хочешь заставить меня ревновать.

— М-м-м, яблоко, — я взяла с витрины зелёное яблоко, самое блестящее, самое круглое, положила его на поднос и двинулась дальше, — возьму его. Полезно для здоровья. И для нервов.

— Не игнорируй меня, Скай, — его голос стал жёстче, и в нём прорезалась нотка, которая появлялась, когда он не получал того, чего хотел.

— Ох, сегодня макароны и куриная котлета, — я склонилась над витриной, разглядывая блюда с преувеличенным интересом, — беру. Выглядит аппетитно. Гораздо аппетитнее, чем некоторые люди в этом зале.

— Скай! — он почти рыкнул, и я почувствовала, как его ладонь легла на мой локоть, пытаясь развернуть меня к себе. — Я больше чем уверен, что ты хочешь заставить меня ревновать. Но это не сработает. Потому что Брукс — никто, и ты сама это знаешь.

Я стряхнула его руку — резко, как стряхивают каплю дождя с плеча, — и повернула голову, встречаясь с ним взглядом.

— И возьму пирожное, — сказала я, кладя на поднос шоколадный эклер, и мой голос был таким же сладким, как крем внутри него.

— Я всё равно достучусь до тебя, — Гаррет сжал челюсти, и его глаза, карие, когда-то казавшиеся мне привлекательными, сейчас выглядели просто уставшими.

Я повернулась к нему полностью, поднос в руках, и посмотрела прямо в эти уставшие глаза, и мои губы растянулись в улыбке — вежливой, холодной, как вода в зимнем океане.

— Отвали, — сказала я безразличным тоном и пошла прочь, лавируя между столиками, ища свободное место, и моё сердце колотилось, хотя я запретила себе реагировать на Гаррета Уайлда, запретила давать ему власть над моими эмоциями.

Я нашла столик у окна, не тот, дальний, где обычно сидел Райан, а другой, поближе к выходу, поставила поднос, села и уже собиралась воткнуть вилку в котлету, когда на стул напротив меня кто-то опустился. Я подняла глаза, готовая снова послать Гаррета, — и замерла.

Райан сидел напротив, поставив свой поднос рядом с моим, и его лицо, всё ещё хранившее следы утренней улыбки, было спокойным, почти безмятежным.

— Привет, — сказал он, и это «привет» прозвучало так, словно он репетировал его всё утро.

— Привет, — я улыбнулась, и моя улыбка, в отличие от той, что я подарила Гаррету, была тёплой, настоящей, и я почувствовала, как напряжение, скопившееся за последние пять минут, уходит, растворяется, как сахар в чае. — Ты опоздал. Тут тут один придурок ко мне приставал, думала, ты его спугнёшь.

— Видел, — он кивнул в сторону двери, где ещё виднелась спина удаляющегося Гаррета, — я вошёл как раз когда ты говорила ему «отвали». Это было впечатляюще.

— Ты слышал? — я фыркнула и откусила кусок котлеты. — И что, даже не вмешался? Не бросился спасать даму в беде?

— Ты не дама в беде, — он взял вилку и начал наматывать спагетти, и его голос, ровный, прозвучал с интонацией, которая была у него на тренировке, когда он говорил, что я громкая, как чёрт из табакерки, — ты Скай Рамирес. Ты сама кого угодно спасёшь.

Я усмехнулась, и мой смех, короткий, отрывистый, смешался с шумом столовой.

— Ладно, Брукси, — я отложила вилку и подперла подбородок кулаком, глядя на него, — раз уж ты здесь и раз уж мы теперь вроде как друзья, дай мне свой номер телефона.

— Зачем? — он поднял бровь, и в его голосе не было ни подозрения, ни колючести, только лёгкое любопытство.

— Чтобы писать тебе, — я пожала плечами, — чтобы звать на тренировки, чтобы спрашивать, как дела, чтобы скидывать смешные видео. Ну, знаешь, как это бывает у нормальных людей. У нас, в Ковилле, это называется «дружба». Слышал о таком?

— Слышал, — он чуть заметно улыбнулся, и его пальцы, сжимавшие вилку, на секунду замерли, — но у меня нет телефона.

Я уставилась на него, и мой рот, наверное, приоткрылся, потому что в двадцать первом веке не иметь телефона было чем-то из области фантастики.

— Как нет? Совсем? А как же ты живёшь? Как ты общаешься с людьми?

— Никак, — он пожал плечами, и в этом пожатии была вся его суть, — я же говорил: я не общаюсь с людьми. До недавнего времени.

— Ладно, — я выдохнула, — это мы решим. Я подарю тебе телефон. На свой день рождения. Подожди, это же я должна получать подарки, а не дарить их. Короче, Брукси, мы что-нибудь придумаем, потому что я не собираюсь дружить с тобой только на тренировках и в столовой. Этого слишком мало.

— Слишком мало, — повторил он тихо, и его глаза, глубокие, как океан, встретились с моими, и в них мелькнуло что-то, чему я пока не могла подобрать названия, но что ощущалось как согласие, — ладно, Рамирес. Придумаем.

И мы ели молча, но это молчание было не таким, как раньше, не напряжённым, не колючим, а спокойным, уютным, как будто мы сидели за этим столиком всю жизнь и будто впереди у нас было ещё много таких обедов, много тренировок, много разговоров, и, может быть, даже пляж с планктоном, о котором я ему напомню, как только у него появится телефон.

Я доедала макароны, когда Райан, до этого молчаливо поглощавший свои спагетти, вдруг отложил вилку и спросил — тихо, но с интонацией, которая появлялась у него, когда он хотел узнать что-то важное, но боялся показаться навязчивым:

— А кто ещё будет? На дне рождения. Кроме меня.

Я отодвинула тарелку, вытерла губы салфеткой и откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается тепло от того, что он спросил, от того, что ему действительно интересно, что он хочет знать, с кем ему предстоит провести вечер.

— Так — я загнула палец, — мой дядя Джексон. Тётя Марисса — она не совсем тётя, но мы её так называем, она держит кафе «Солёный тюлень» и печёт лучший лимонный пирог на всём побережье. Дед Финн — старый рыбак, он вечно ворчит, но на самом деле добрейший человек, и у него усы, в которых, кажется, живут мелкие птицы. И дядя Марко — у него магазинчик в Ковилле, где можно купить и консервы, и ласты, и открытки с видами залива, и он страшно гордится тем, что у него есть всё.

Я перевела дыхание, заметив, что Райан слушает меня внимательно, не перебивая, и его глаза, тёмные, глубокие, смотрели с выражением, которое я уже научилась распознавать, — он не просто слышал, он впитывал каждое слово, как сухой песок впитывает воду.

— Мне родной только дядя Джексон, — продолжила я, и мой голос стал чуть тише, — родителей у меня нет. Ну, то есть биологически-то они есть, но неважно. Джексон — это всё, что у меня есть. А остальные — просто наши близкие друзья, которые стали семьёй. Они тебе понравятся, правда. Марисса может быть слегка надоедливой — она будет предлагать тебе добавку каждые пять минут и спрашивать, почему ты такой худой, — но она очень милая. И готовит так, что можно язык проглотить.

— У тебя нет друзей больше, что ли? — спросил он, и его вопрос прозвучал не осуждающе, а скорее с искренним удивлением, как будто он не мог поверить, что кто-то вроде меня — громкая, дерзкая, вездесущая — может быть одинокой.

— Не-а, — я покачала головой, и мой хвост мотнулся из стороны в сторону, — я в них не особо нуждаюсь. Ну.. за исключением тебя. Ты не такой, как другие.

Я замолчала, понимая, что только что сказала, и мои щёки снова предательски потеплели, но я заставила себя продолжить, потому что, чёрт возьми, если уж быть честной, то до конца.

— Знаешь, я когда в университет только поступила, шла с целью «в этот раз я заведу себе друзей». В школе у меня, к слову, тоже не было друзей. Я была чудачкой из Ковилла, которая любила сёрфинг больше, чем общение, и носила ракушки в карманах, и разговаривала сама с собой на переменах. Со мной никто не хотел сидеть за одной партой. Ну, а в университете, понаблюдав за нашими студентами, я поняла, что так и останусь одиночкой. Все либо думают о деньгах, либо о сексе, либо о статусе, либо обо всём сразу, и я в эту картину не вписываюсь. Так что я решила: куплю себе дом возле океана, заведу десять кошек и одну собачку, буду рассекать океан на старости лет и умру в океане же. На доске. В девяносто пять лет. Волны унесут меня в закат.

— Очень.. интересно, — произнёс он, и его голос звучал так, словно он не знал, плакать ему или смеяться.

— Ага, — я кивнула, и мои глаза, наверное, горели огнём, который появлялся у меня всегда, когда я говорила о своих мечтах, — мне нравится такая идея. Но теперь я думаю, чтобы и ты купил себе дом рядом со мной. Ну, знаешь, два дома, разделённых забором из дикого винограда, и каждый вечер мы выходим на берег, и ты слушаешь океан, а я на него ору, потому что он не слушается меня, и мы умрём в океане вместе. Лет через сто. Когда нам обоим будет за девяносто.

— Как-то трагично не находишь? — он приподнял бровь, но его губы дрогнули, и я видела, что ему на самом деле не кажется это трагичным, что ему, возможно, даже нравится эта идея.

— А по-моему, круто, — я пожала плечами, и мой рот растянулся в улыбке, — два социофоба в компании с кошками, собачкой и нашим старым другом океаном. У нас будет самая странная коммуна на всём Тихоокеанском побережье. Можем даже табличку повесить: «Здесь живут два чудака. Просьба не беспокоить без крайней необходимости».

Райан опустил глаза, и его пальцы, сжимавшие вилку, чуть расслабились, и когда он снова поднял взгляд, в его глазах плескалось невесомое счастье.

— Ты правда хочешь, чтобы я был в твоём плане? — спросил он тихо, и его голос прозвучал так осторожно, словно он ступал по тонкому льду. — Состариться у океана. Вместе.

— Ага, — я кивнула, и это «ага» было самым простым и самым честным словом, которое я произнесла за весь день, — я не знаю, что будет через год, или через пять, или через десять. Но прямо сейчас я не хочу, чтобы ты исчезал. Ты — единственный человек, с которым я могу говорить о странных вещах и не бояться, что меня назовут сумасшедшей. Ну, или мы оба сумасшедшие, что тоже неплохо. Так что да, Брукси, ты в моём плане. Привыкай.

Он долго молчал, и я уже начала бояться, что сказала что-то не то, что снова перегнула палку, что напугала его своей громкостью, своей прямолинейностью, своей неспособностью держать мысли при себе, но потом он улыбнулся медленной, глубокой улыбкой, которая шла откуда-то изнутри и освещала его лицо, как маяк освещает берег в тёмную ночь.

— Два социофоба и океан, — повторил он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую я раньше не слышала, — звучит как название книги.

— Вот и напишем её когда-нибудь, — я подмигнула ему, и моё сердце, вопреки всем запретам, пропустило удар, — а пока давай доедим, а то макароны остынут. И, кстати, — я ткнула вилкой в его сторону, — раз у тебя нет телефона, ты просто обязан прийти на мой день рождения. Послезавтра. В «Солёном тюлене». В шесть вечера. Если не придёшь — я лично приплыву к твоей Старой лагуне и вытащу тебя из воды за шкирку. Понял?

— Понял, — он кивнул, и его улыбка всё ещё была там, на его лице, как доказательство того, что чудеса существуют и что самый нелюдимый парень в кампусе может сидеть в столовой и улыбаться, и я подумала, что это, наверное, лучший подарок на день рождения, который я могла бы себе пожелать. Даже если сам праздник ещё не наступил.