Шёпот Прибоя

Глава 11. Прилив надежды

Ты пришёл к морю с вопросом, а оно

тебе камушек под ноги подкатило.

Гладкий. С дыркой. Вот и ответ.

Носи на шее и не спрашивай больше.

Скай

Утро настигло со своей ленью, и я сонная пошебуршала в ванную, шлёпая босыми ногами по прохладному полу, и каждое движение давалось с трудом, как будто мои мышцы ещё помнили вчерашнюю тренировку и не хотели просыпаться, но солнце, уже залившее кухню золотым светом, не оставляло выбора — день начался, и я должна была начаться вместе с ним. Потянулась с кряхтением, которое Джексон называл «медвежьим», и заплела волосы в быстрый, небрежный хвост, чтобы не лезли в лицо, а потом, всё ещё щурясь спросонья, потянулась к крану, даже не глядя на него, и мои пальцы были в паре сантиметров от вентиля, когда вода включилась сама.

Я замерла. Вода текла — спокойно, ровно, не так, как в прошлый раз у коровника, когда она хлынула с мощью пожарного гидранта, а именно спокойно, мягко, как будто кран решил проявить вежливость и избавить меня от лишнего движения. Я отдёрнула руку — вода перестала течь. Медленно, почти задумчиво, снова потянулась — и вода снова потекла, послушно, тихо, словно собака, которая ждала команды. Отдёрнула — перестала. Потянулась — потекла. Отдёрнула — перестала. Потянулась — потекла. Это было так просто, так странно, так захватывающе, что я заигралась, забыв обо всём, и на который раз, увлёкшись, сделала слишком резкое движение — и вода ударила из крана мощной струёй, обдав раковину фонтаном брызг, и я, взвизгнув, поспешно закрутила вентиль руками, как нормальный человек.

Тишина. Я стояла, глядя на свою руку, на пальцы, которые только что — или мне показалось? — управляли водой без прикосновения, и внутри меня зарождалось что-то, чему я боялась дать название, но что ощущалось как восторг, смешанный с ужасом.

— Неужели получилось? — прошептала я, и мой голос, хриплый со сна, прозвучал в пустой ванной как-то слишком громко.

Я рванула обратно в комнату, к стакану, что стоял на полу уже несколько дней, моему безмолвному сопернику, моему личному врагу, — схватила его, налила воды из чайника, поставила перед собой и встала в боевую стойку, расставив ноги на ширине плеч. Стакан ответил мне всё тем же равнодушным молчанием, но сегодня я была настроена решительно.

— Ну давай, поганая водичка, — я встряхнула руками, затопталась на месте, разминая запястья, как профессиональный боксёр перед выходом на ринг, и вскинула руку вперёд, целясь в стакан: — Авакидабра!

Ноль реакции. Вода в стакане осталась такой же неподвижной, как моя вера в учебники по физике.

— Да ты издеваешься?! — мой крик, наверное, разбудил чаек за окном. — Чёртова вода, слушайся меня! Шазам! Бах! Пиу! Вода, взлети! Да твою ж мать!

Я схватилась за голову, запустив пальцы в волосы, и зарычала: низко, утробно, как раненый зверь, а потом махнула рукой, сдавшись, и поплелась обратно в ванную чистить зубы, как обычный человек, который не управляет стихиями, не слышит океан и вообще живёт в трезвом уме и твёрдой памяти.

Спустя час я была готова и стояла у пикапа, ожидая дядю. За этот час больше ничего не произошло: ни один кран не включился сам, ни один стакан не взорвался, ни одна лужа не поднялась в воздух, и я, привалившись плечом к дверце, убеждала себя в том, что утреннее происшествие было просто совпадением. Опять. Как всегда.

Чёрт, Скай, хватит думать, что ты какая-нибудь фея, или водяная, или ведьма! Просто чёртова вода и чёртовы трубы над тобой издеваются, а ты ведёшься, как ребёнок на фокусы.

— Привет, детка. Долго ждала? — голос Джексона вырвал меня из размышлений, и я, вздрогнув, обернулась.

— Нет, две минуты тут жду, — соврала я, хотя на самом деле простояла все пятнадцать, но ему не обязательно было об этом знать.

— Запрыгивай.

Я села в кабину, и знакомая смесь запахов — сандал, табак, которым он не курил, деревянная стружка, — обняла меня, как старое одеяло, и я пристегнулась, чувствуя, как напряжение этого безумного утра наконец-то начинает отпускать. Пикап зарычал, чихнул и вырулил на Главную улицу, и Ковилл поплыл за окнами — «Солёный тюлень», причал, эвкалипты, — и всё это было таким привычным, таким родным, что я почти забыла о том, что произошло в ванной.

— У тебя день рождения уже через три дня, — Джексон покосился на меня, не отрывая рук от руля, — и меня не отправят в порт, я отпросился.

— Правда? — я повернулась к нему, и моё лицо, наверное, осветилось такой радостью, что он усмехнулся в усы. — Здорово! Я очень рада! А то я уже думала, что ты пропустишь мой праздник и будешь там, в порту, таскать ящики.

— Не дождёшься, — он подмигнул мне, и в этом подмигивании была вся его любовь, которую он никогда не выражал словами, но всегда — жестами. — Ты ещё не открыла ту коробочку?

— Нет, — я покачала головой, и мой хвост мотнулся из стороны в сторону, — жду дня рождения. Как ты и просил.

— Вот и молодец, — он одобрительно кивнул, и несколько минут мы ехали молча, слушая, как ветер свистит в открытом окне, и я смотрела на океан, который блестел в утреннем свете, как гигантское зеркало, и мысли мои кружились вокруг Райана, вокруг вчерашнего разговора на тропинке, вокруг его «верю», которое до сих пор звучало у меня в голове, как музыка.

— Эм... дядя.. — начала я, и мой голос прозвучал неуверенно, что было мне совершенно несвойственно.

— Да? — он повернул голову, и его глаза, цвета выцветшей бирюзы, смотрели на меня с тем вниманием, которое всегда появлялось, когда я говорила о чём-то важном.

— Я, наверное, всё же позову одного человека. На день рождения. Кроме Мариссы, Марко и Финна.

— Да? — его брови поползли вверх, и в голосе зазвучало любопытство. — И кого же?

— Его зовут Райан Брукс. Ну, помнишь, на последних соревнованиях он не пришёл на награждение? Ты ещё говорил, что видел его на пляже рано утром, и что его стиль — как музыка.

— А, точно, помню, помню, — Джексон кивнул, и его усы дрогнули в улыбке, — Тихий довольно парень. Серфит, как бог, а на людей смотрит так, будто они ему мешают. И вы.. ну.. — он замялся, явно подбирая слово, — встречаетесь, или..

— Мы просто дружим! — выпалила я, чувствуя, как щёки заливает румянец, и мой голос, вопреки моему желанию, прозвучал на полтона выше обычного. — Боже, дядя, почему все вокруг думают, что если парень и девушка общаются, то они обязательно встречаются? Мы просто дружим тли, может быть, начинаем дружить. Я ещё не уверена, но он классный. И я хочу, чтобы он пришёл, если ты не против.

— Я не против, — Джексон пожал плечами, но его улыбка стала шире, и в глазах заплясали те самые смешинки, которые появлялись всегда, когда он надо мной подшучивал. — Просто дружите, значит. Ну-ну. А то, что ты краснеешь как помидор, когда говоришь о нём, — это, наверное, тоже часть дружбы?

— Я не краснею! — возмутилась я, хотя чувствовала, что краснею, и от этого краснела ещё больше, и Джексон засмеялся смехом, тёплым, хрипловатым, который я любила больше всего на свете, и я, ворча, отвернулась к окну, но мои губы сами собой растянулись в улыбке.

— Ладно, ладно, не кипятись, — он поднял одну руку в примирительном жесте, а второй продолжал держать руль, — я рад, что у тебя появился друг. Настоящий друг — это редкость. И если этот Райан Брукс действительно такой, каким ты его описываешь, тихий, но талантливый, странный, но в хорошем смысле, то я буду рад с ним познакомиться. Тем более что он, кажется, тоже слышит океан.

Я резко повернулась к нему, и мои глаза, наверное, стали размером с блюдца.

— Что? Откуда ты..

— Скай, — Джексон вздохнул, и его голос стал серьёзнее, — я видел его на пляже. Не один раз. И я видел, как он разговаривает с водой. Не так, как ты — с сарказмом и криками, — а по-настоящему. Как будто вода ему отвечает. Я, знаешь ли, не вчера родился. И я знаю, что в этом мире есть вещи, которые наука объяснить не может. Просто будь осторожна. Вы оба. Потому что такие люди, как вы, — они притягивают друг друга, но иногда это притяжение заканчивается не так, как хочется.

— Ты говоришь прямо как профессор Винтер, — пробормотала я, и мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось.

— Значит, Винтер — умный человек, — Джексон улыбнулся краешком губ, и мы свернули к воротам кампуса, где пикап, чихнув на прощанье, остановился. — Хорошего дня, детка, — он потрепал меня по макушке, и его ладонь была тёплой, шершавой, пахнущей деревом и сандалом.

— И тебе, — я выпрыгнула из кабины, хлопнула дверцей и помахала ему вслед, и пикап, дребезжа, скрылся за поворотом, оставив меня одну на парковке, полную чужих машин, под огромным небом, которое сегодня казалось мне почему-то особенно синим.

Я развернулась и зашагала к корпусу, и мои конверсы стучали по асфальту в такт моим мыслям.

Я зашла в корпус университета, и двери, пропахшие хлоркой и старым линолеумом, захлопнулись за моей спиной, отсекая утреннее солнце и шум парковки, и я направилась к шкафчикам, чувствуя, как внутри меня всё ещё бурлит странная смесь из утреннего эксперимента с краном. В коридоре было ещё немноголюдно — первые пары начнутся через полчаса, и только редкие студенты слонялись туда-сюда с учебниками и стаканчиками кофе, и я, напевая себе под нос какую-то дурацкую песню, которая застряла в голове после вчерашнего TikTok*, подошла к своему шкафчику.

Песня была про океан, кажется, что-то из старого, что крутили по радио, когда я была мелкой, и я мурлыкала её, прокручивая код 5-6-9-2, и дверца открылась с привычным скрипом. Рюкзак, однако, был категорически против того, чтобы помещаться в шкафчик. Я пихала его — он упирался. Я переворачивала его набок — он выпирал. Я прижала коленом, надавила плечом, прошипела сквозь зубы «да залезь ты уже, чёртова сумка», и наконец, с победным хлопком, дверца закрылась. Я выдохнула, отряхнула руки и повернулась, и тут же дёрнулась с криком, потому что прямо рядом со мной, прислонившись плечом к соседнему шкафчику, стоял Райан Брукс.

— И тебе привет, — сказал он, и его голос, ровный, с ноткой, которая появлялась, когда он почти улыбался, прозвучал так буднично, как будто он стоял здесь каждое утро, дожидаясь меня.

— Чёрт, ты меня напугал! — я прижала ладонь к сердцу, которое колотилось где-то в горле, и перевела дыхание. — И стоп. Ты сказал «привет»? — до меня дошло с опозданием в пару секунд, и мои глаза, наверное, стали размером с блюдца. — Ого, Брукси, твой словарный запас пополняется! «Привет», яв восторге. Скоро ты начнёшь декламировать Шекспира.

— Спасибо, — ответил он, и в его голосе не было ни сарказма, ни колючести, только спокойное принятие моего подкола, и это было так неожиданно, что я на секунду потеряла дар речи.

— О боже мой! — я всплеснула руками, и мой рюкзак, который я всё ещё придерживала коленом, наконец сдался и уполз в шкафчик окончательно. — Тебя что, подменили? У тебя жар? Эти дни? Может, ты ударился головой на тренировке и теперь у тебя амнезия, и ты забыл, что должен быть угрюмым и нелюдимым?

— Что ты несёшь, — спросил он, и тут случилось нечто, от чего весь мой внутренний монолог споткнулся и полетел кувырком: он улыбнулся. Не хмыкнул, не усмехнулся краешком губ, а именно улыбнулся — открыто, тепло, и его глаза, тёмные, глубокие, как океан на рассвете, осветились изнутри, и его лицо, обычно замкнутое, вдруг стало совсем другим — мягче, моложе, красивее, — и я замерла, уставившись на эту улыбку, как под гипнозом.

Чёрт. А он действительно симпатичный. Нет, не просто симпатичный — он красивый, по-настоящему красивый, с этими карими глазами, с этими тёмными волосами, которые падают на лоб, с этой линией челюсти, очерченной, как береговая линия на карте, и я вдруг поймала себя на мысли, что он, кажется, в моём вкусе. Не Гаррет, с его голливудской внешностью и самодовольством, а вот такой — тихий, странный, с голосами в голове и улыбкой, которая появляется раз в сто лет и от этого становится ещё ценнее. Так, стоп! О чём ты вообще думаешь, чёрт тебя дери? Скай, возьми себя в руки, ты же только сегодня говорила дяде, что вы просто друзья!

— Приём, Рамирес, — Райан помахал ладонью перед моим лицом, и я моргнула, возвращаясь в реальность, — здесь?

— Да? Да! Я здесь! — я выпалила это слишком громко, слишком поспешно, и мой голос, кажется, дал петуха на слове «здесь», и я неловко похихикала, чувствуя, как щёки заливает румянец, и проклиная себя за то, что веду себя как полная дура перед парнем, который только-только перестал меня подозревать в заговоре с Гарретом. — Просто задумалась. О своём. О об антропологии. Очень сложный предмет. Много... эм.. терминов.

— Ты задумалась об антропологии, глядя на меня? — он приподнял бровь, и в его голосе зазвучало то самое веселье, которое я уже слышала на тренировке, когда он говорил, что я громкая, как чёрт из табакерки.

— Нет! — я вскинула руки, протестуя, и мой хвост мотнулся из стороны в сторону. — То есть да! То есть неважно. Что ты здесь делаешь? Ты же обычно прячешься где-то в тени, пока не начнутся пары, и не подкрадываешься к людям.

— Ждал тебя, — сказал он просто, и от этих двух слов у меня внутри что-то перевернулось, хотя я запретила себе переворачиваться. — Ты вчера говорила про одиночный заплыв. И про пляж с планктоном. Я подумал может, в эти выходные? Если ты ещё хочешь.

Я уставилась на него, и мой рот, наверное, приоткрылся, потому что он снова улыбнулся — на этот раз чуть менее открыто, но всё равно тепло, — и я вдруг поняла, что Райан Брукс только что сам, по собственной инициативе, предложил мне провести время вместе. Не я к нему пристала, не я его заставила — он сам. И это было, наверное, самым большим прогрессом в истории наших отношений, какими бы они ни были.

— Хочу, — выдохнула я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал почти нормально, — конечно, хочу. В эти выходные. Послезавтра у меня день рождения, так что в субботу — идеально. Если ты не против совместить планктон и праздник.

— У тебя день рождения? — он нахмурился, и его брови сдвинулись к переносице. — Почему ты не сказала?

— А ты не спрашивал, — я пожала плечами, и мой рот растянулся в улыбке, которую я не могла сдержать, — но теперь ты знаешь. Так что готовь подарок, Брукси. Ничего грандиозного — хватит твоей улыбки. Она, кстати, тебе идёт. Тебе вообще идёт быть... ну, не таким угрюмым.

Он отвёл взгляд, и его пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, чуть напряглись, но улыбка не исчезла — только стала чуть более смущённой, и от этого ещё более настоящей.

— Я не угрюмый, — сказал он тихо, — я просто не привык.

— Привыкай, — я хлопнула его по плечу, и на этот раз он не вздрогнул, не отодвинулся, а просто принял этот жест, — потому что я не планирую никуда исчезать. А теперь пойдём, а то на пару опоздаем. У тебя, кстати, какая сейчас?

— Океанография, — он наконец поднял глаза, и в них, глубоких, как океан, который он слышал, мелькнуло что-то, похожее на предвкушение.

— У меня пара с Винтером, — я вздохнула, и мы зашагали по коридору, и наши шаги звучали в унисон, и я поймала себя на мысли, что идти рядом с ним — это приятно, это правильно, это как будто так и должно быть, но ничего ему об этом не сказала. Пока что. Может быть, когда-нибудь, может быть, на пляже со светящимся планктоном, под звёздами, когда тишина перестанет быть его защитой, а я перестану быть громкой, как чёрт из табакерки. Или хотя бы попробую.

Я вынырнула из мыслей о Райане, о его улыбке, о его «ждал тебя», о том, как он стоял, прислонившись к шкафчику, и выглядел при этом так, будто всю жизнь только и делал, что ждал меня по утрам, — и поняла, что если сейчас же не переключусь, то опоздаю на пару к профессору Винтеру, а опаздывать к Винтеру после вчерашнего разговора в его кабинете было бы верхом неблагодарности. Я влетела в аудиторию за минуту до звонка, взлетела по ступенькам на свой привычный верхний ряд и плюхнулась на стул, стараясь отдышаться и не выглядеть так, будто я только что пробежала стометровку.

Профессор Винтер уже стоял у кафедры, поправляя очки, и его взгляд на секунду задержался на мне, и в этом взгляде мне почудилось что-то вроде одобрения — или, может быть, просто узнавания, лёгкого кивка, который говорил: «А, мисс Рамирес, рад, что вы сегодня не прячетесь».

— Сегодня, — начал он, когда звонок стих и аудитория затихла, — мы поговорим о ритуалах, связанных с водой, в культурах Океании и не только. Тема обширная, но я постараюсь не утомлять вас излишними деталями, а вместо этого расскажу то, что вы вряд ли найдёте в учебниках.

Он прошёлся вдоль доски, и его голос, низкий, обволакивающий, начал плести знакомую магию, погружая аудиторию в мир, где вода была не просто стихией, а живым существом, с которым можно говорить, которому можно поклоняться, которого можно бояться. Он рассказывал про обряды инициации у маори, где юноши должны были переплыть залив в шторм, чтобы доказать свою взрослость, и про то, как старейшины выбирали для этого особенные дни, слушая ритм волн. Рассказывал про гавайских кахуна — жрецов, которые умели «читать» воду, предсказывая по цвету и движению волн не только погоду, но и судьбу человека. Рассказывал про балийский праздник Меласти, когда целые деревни идут к океану, чтобы очиститься от грехов, и про то, как вода в этот день, по поверьям, становится особенно «слушающей» — способной принимать молитвы и уносить их в глубину.

Я слушала, затаив дыхание, и моя рука, сжимавшая ручку, почти не двигалась — конспект оставался пустым, если не считать пары каракуль на полях, которые я рисовала машинально: волна, звёздочка, ещё одна волна. Всё, что он говорил, было про меня — не в прямом смысле, конечно, но каждая история, каждый ритуал, каждое упоминание о людях, которые могли слышать воду или управлять ею, отзывалось во мне эхом, как будто я была колоколом, а его слова — языком колокола. И когда он, ближе к концу пары, упомянул о полинезийском понятии «мана» — жизненной силе, которая течёт через всё сущее, включая воду, и которую некоторые люди могут чувствовать острее других, — я поймала себя на том, что мои пальцы, лежавшие на столе, чуть подрагивают.

— Мана, — говорил профессор Винтер, расхаживая перед доской, — это не магия в европейском понимании. Это скорее чувствительность. Способность ощущать то, что скрыто от других. Рыбаки, обладавшие маной, могли найти косяк рыбы в открытом океане, не видя его, — они просто чувствовали воду, её вкус, её температуру, её ритм. Сёрферы — да-да, сёрферы, не удивляйтесь, — в древней Полинезии сёрфинг был не просто развлечением, а священным ритуалом, и лучшие из них утверждали, что волна говорит с ними, предупреждает об опасности, подсказывает, куда повернуть. Современные антропологи склонны списывать это на интуицию и опыт, но сами полинезийцы верили: это мана. Это дар океана. И дар этот либо есть, либо нет.