- -
- 100%
- +
Глава
Часть первая. Город пустоты
Глава 1. Тефлоновый принц
Питер душил меня в собственной постели. Не метафора, а я чувствовал реальное удушье. Я лежал на кровати шириной два с половиной метра, итальянский шёлк простыней лип к вспотевшей спине, а воздух в спальне загустел, как сироп. Ни одна кондиционерная система в мире не могла выдуть эту вязкую тоску из моей груди.
Она спала на моей груди.
Я не помнил, как её зовут.
Начало на «А»? Или на «В»? Анжела, Алиса, Виктория? Какая разница. Силиконовая грудь вздымалась под кружевом, искусственные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы — пухлые, с контуром, который не сотрёшь даже кислотным пилингом — были приоткрыты в наигранном сне.
Я смотрел на неё и не чувствовал ничего.
Во рту — привкус её смазки. Искусственной, с отдушкой «клубника». Она любила, когда её лижут. Долго, старательно, с пальцами. Я делал это десять минут, пока она не кончала — громко, с театральными стонами, запрокидывая голову так, что накладные волосы хлестали по подушке. Она кончала всегда. Или просто делала вид. Я устал различать правда это или спектакль где-то на третьей минуте.
— Саша, — прошептала она во сне. Имя помнила. Это уже хорошо.
Я осторожно выскользнул из-под неё. Она не проснулась. Только перевернулась на бок, поджала колени к животу, обнажив полоску гладко выбритой промежности. Татуировка — маленькое сердечко на лобке. Я подарил его. Заплатил за сеанс в лучшем салоне Питера. Тогда мне казалось, это сексуально. Теперь сердечко выглядело как клеймо.
Я прошёл в ванную. Зеркало в полный рост. В зеркале — я. Александр Сергеевич Хартов, двадцать девять лет, наследник состояния, которое моим детям и внукам хватило бы на десять жизней. Рост сто восемьдесят девять. Вес девяносто два — занимаюсь боксом три раза в неделю, держу форму. Глаза голубые — мамины. Челюсть квадратная — отцовская. Лёгкая небритость стала моей визитной карточкой; я перестал бриться каждый день где-то год назад, когда понял, что женщинам всё равно. Они не на лицо смотрели, а на мой банковский счёт.
Красивый. Богатый. Молодой. И пустой, как консервная банка из-под фуа-гра. Но сейчас, в полумраке ванной, в отражении я видел не красивого мужчину. Я видел выгоревший остов. Человека, который сыт по горло. Сыт сексом, деньгами, властью, ресторанами, вечеринками, частными самолётами и этими одинаковыми лицами с фальшивыми улыбками.
Я провёл ладонью по лицу. Щетина колола пальцы — приятно, потому что хоть что-то во мне было настоящее.
Включил душ. Вода обожгла плечи. Я закрыл глаза — и увидел тот же сценарий, который повторялся сотни раз.
Она проснулась, накинула мою рубашку, вышла ко мне. Красивая, надушенная, с идеальным макияжем, который не смылся даже после секса. Водостойкая тушь — подарок судьбы для шлюх, которые хотят всегда выглядеть свежими утром.
— Саш, ты чего встал? — Томный голос, чуть с хрипотцой — вчера кричала много. — Иди ко мне.
Я выключил воду, вышел. Она стояла у раковины, поправляла волосы. Рубашка — моя, была расстёгнута почти до пупка. Груди торчали колом — третья операция, тоже я оплатил.
— Кофе сделай, — сказал я.
— А поцеловать?
— Кофе.
Она надула губы — пухлые, с филлером, неестественно торчащие вперёд. Поцелуй с такими губами — как касание двух сырых пельменей. Я не любил их целовать. Никогда не любил.
— Тебе пора, — устало сказал я.
— Саша...
— Выйди, пока я не сказал грубо.
— Ты какой-то холодный сегодня, — обиделась она.
— Я всегда холодный.
— Нет, раньше ты был жарче.
— Раньше я не знал, что ты спишь с моим водителем.
Она замерла. Побледнела даже под тональным кремом.
— Саша, что ты... это неправда...
— В субботу, после того как я улетел в Лондон. Вы встречались в «Four Seasons». Он подарил тебе серьги с фианитами, ты обрадовалась, потому что подумала — бриллианты. — Я посмотрел на неё в упор. Голубые глаза в карие. — Хочешь, скажу, в какой номер вы потом пошли? 412. Вид на Исаакий.
Она открыла рот. Закрыла. И вдруг расплакалась — по-настоящему, с размазанной тушью, с соплями, с некрасивыми всхлипами.
— Я люблю тебя, Саша! Это ничего не значило! Он просто... он был... я была пьяна!
— Ты всегда пьяна. — Я взял полотенце, вытер лицо. — Собирайся. Через час у тебя самолёт в Париж. Билет я купил.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя отпускаю.
Она ещё что-то кричала — про неблагодарность, про время, которое потратила на меня (конечно, а я потратил на неё свои деньги). Я не слушал. Налил себе виски — «Macallan» 1926 года, бутылка, которую нормальные люди не пьют, а коллекционируют.
Выпил. И совершенно не почувствовал вкуса.
Через полчаса она ушла, хлопнув дверью так, что картины на стенах покосились.
Я остался один. С пустотой в груди и с мыслью, что следующая будет точно такой же. И та, что после неё. И та, что через год.
Им нужны были мои деньги. Мой член. Моё имя в соцсетях.
Мне нужна была... я даже толком не знал, что мне нужно.
Просто не хотелось умирать в этой квартире с видом на реку, окружённому пластиковыми куклами с одинаковыми лицами.
Я взял ключи от Гелендвагена и вышел.
Ноябрьский Питер — это не город, это предсмертная агония. Нева тяжёлая, тёмная, как нефть. Небо висит низко, почти давит на макушки. Здания — сплошной гранит, мокрый и скользкий. Ветер с залива режет лицо, как бритва.
Я закурил — единственная вредная привычка, которую я себе позволял. Табак горчил. Дым уносился ветром, растворялся в серости, и я завидовал этому дыму. Он хотя бы исчезал по-настоящему.
На заднем фоне сквозь всхлипы уходящей женщины пробился одинокий крик:
— Козёл! Ни одна тебя не полюбит! Ты пустой, Хартов! Пустой!
Она была права.
В тридцать лет мужчина должен думать о семье, о бизнесе, о наследнике. А я думал только об одном: когда это закончится? Когда я перестану чувствовать себя персонажем чужой жизни — богатой, гламурной, фальшивой?
Я вернулся в квартиру, сидел в кресле, смотрел на Неву. Отец позвонил в девять утра.
— Сын, — голос у отца всегда был металлическим, даже когда он говорил ласково. — У тебя всё в порядке?
— Всё отлично, — соврал я.
— Ты вчера сорвал встречу с Шереметьевыми.
— Забыл.
— Саша, это не игрушки. Через год я отхожу от дел. Ты будешь управлять холдингом. Ты готов?
Да, папа. Конечно, папа. Я прошёл все стадии: протест, гнев, торг, депрессия. Осталось принятие. Я принял, что моя жизнь — это гонка без финиша. Деньги делают деньги. Власть рожает власть. Встречи, переговоры, сделки, подписи. Женщины, которые хотят только счета в банке. Мужчины, которые хотят меня обойти.
— Я выезжаю на сделку с Уральскими. — Я сказал это твёрдо, хотя ещё минуту назад не планировал. — Хочу сам проконтролировать.
— Это не твой уровень, Саша. Туда ездят менеджеры.
— Пусть менеджеры сидят в офисе. Я хочу почувствовать дорогу. Хочу подумать.
Отец помолчал. Он всегда умел распознать, когда я ставлю точку.
— Машину дать?
— Свою возьму.
— Он не для наших дорог, он для немецких автобанов.
— Я справлюсь.
— Знаю, — вздохнул отец. — Ты всегда справляешься. Только будь осторожен, Саша. Ты мне нужен.
— Я тоже тебя люблю, пап.
Сбросил звонок. Усмехнулся. Мы с отцом никогда не говорили о любви. Это было лишним. Но сейчас, я почему-то сказал.
Сборы заняли десять минут. Я бросил в сумку пару рубашек, деньги, документы, телефон — который почти сразу выключил. Бардачок Гелендвагена захлопнулся с глухим звуком. Чёрный, матовый, с салоном из кожи и алькантары, этот автомобиль был моей единственной игрушкой, которой я гордилсяя.
Двигатель заурчал — шестьсот лошадей под капотом. Я нажал на газ, и Крестовский остров остался позади. Питерские пробки, набережные, туристы у Исаакия, бизнес-центры со стеклянными стенами — всё это мелькало за окном, чужое, ненужное мне.
Я выехал на трассу М-10. Навигатор показывал: до Торжка пятьсот километров. Там встреча с поставщиками леса, которых отец хотел присоединить к холдингу. Грязные мужики в дешёвых костюмах, с золотыми печатками на толстых пальцах. Они будут потчевать меня коньяком из рюмок в золотой обводке, предлагать девочек, намекать на откаты. Я буду улыбаться, кивать, решать их проблемы, и внутри меня будет умирать ещё одна клетка.
Я нажал на газ сильнее. Сто восемьдесят, двести, двести двадцать. Машина шла ровно, как по рельсам. Ветер свистел в щелях опущенного стекла. Холодный, злой, но настоящий.
Зачем я еду? Мог послать любого из менеджеров. Но нет — мне нужно было бежать. От квартиры, где каждая женщина пахнет одними и теми же духами «Баккара Руж». От клуба, где музыка такая громкая, что невозможно услышать собственные мысли. От этого города, который держит меня в своих гранитных объятиях и не отпускает.
Я повернул навигатор. Зелёная линия вела по трассе, но где-то между Тверью и Торжком я заметил старую дорогу. Просёлок. На карте — пунктирная линия. Копытовский тракт.
Почему бы и нет?
Я свернул.
Сначала было терпимо. Грунтовка, колдобины, лес по бокам. Сосны, ели, берёзы с опавшей листвой. Воздух здесь пах иначе — не бензином и выхлопами, а прелыми листьями, грибами, влажной корой.
Это напомнило детство. Меня отправляли в деревню к бабушке на всё лето, пока отец строил бизнес, а мать... мать лечила нервы в санаториях. Бабушка — царствие ей небесное — жила в Псковской области, в деревне, где не было даже магазина. Я пас гусей, лазил по деревьям, пил парное молоко прямо из-под коровы, пахнущей сеном и теплом. Я был счастлив тогда, сам не понимая этого.
Потом бабушка умерла. Мне было двенадцать. Отец забрал меня в Питер, отдал в элитную гимназию, потом в Лондонскую школу экономики. Я выучился, возмужал, превратился в того, кого все хотели видеть. Но внутри, где-то глубоко, жил тот мальчишка, который любил бегать босиком по росе и ловить рыбу на удочку.
Я прибавил газ. Просёлок стал хуже — колеи глубже, грязь жиже. Но Гелендвагену плевать. Три блокировки дифференциалов, дорожный просвет — двадцать пять сантиметров. Машина для конца света и для российской глубинки.
Дождь начался внезапно. Ливень — косой, злой, как будто небо решило вылить на меня всю свою обиду за последние годы. Дворники работали на пределе, но видимость упала до десяти метров. Я сбавил скорость. Включил дальний свет.
Лужа. Нет — яма. Целая воронка, скрытая под слоем воды. Я увидел её, когда передние колёса уже провалились. Гелендваген клюнул носом, закрутился, как игрушка. Мир завертелся — небо, земля, деревья, вспышка фар. Что-то острое, металлическое, вошло в левую ногу. Боль — яркая, нестерпимая.
В салоне запахло бензином. И гарью.
Я попытался открыть дверь — заклинило. Ремень безопасности врезался в грудь. Сквозь треснувшее лобовое стекло я видел языки пламени, лижущие капот.
«Всё», — подумал я. «Доигрался, мажор».
И в эту секунду разбилось заднее стекло.
Чьи-то руки вцепились мне в плечи. Сильные, с натруженными мозолями. Голос — женский, резкий, с деревенским выговором:
— Твою мать, ты живой? Шевелись, красавчик, не сейчас помирать!
Я хотел ответить, что нога зажата, что не могу. Но вместо этого потерял сознание.
Очнулся от запаха молока. Тёплого, парного. И от того, что кто-то тёр мою грудь чем-то жёстким и колючим.
— Полотенце, — бормотал женский голос. — Ах ты ж, леший.
Я попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как занавес в Мариинском театре.
— Не дрыгайся, — услышал я снова. — Нога твоя перебита, кровь я остановила, но если ты начнёшь двигаться — откроется снова.
— Где... — прохрипел я. Голос звучал как скрежет металла по стеклу.
— В деревне Березовка. А ты в моём доме. И, слава богу, в сознании.
Я открыл глаза.
Потолок был деревянным. С балками. С лёгкой паутиной в углу. В щелях между досками — темнота, какая бывает только в глухой деревне, где нет уличного освещения.
Я повернул голову. Кровать железная, с сеткой, на которой провалены пружины. На мне — лоскутное одеяло, разноцветное, из обрезков ситца. Нога перемотана бинтами — не аптечными, а марлевыми, поверх которых наложена какая-то тряпица, пропитанная травяным настоем.
Рядом на стуле сидела девушка.
В платке. Белом, завязанном сзади узлом. Из-под платка выбивалась толстая коса — светлая, почти льняная. Лицо: мелкие веснушки, россыпью — на носу, на скулах. Губы — полные, без помады, слегка приоткрытые. Глаза — зелёные, с золотыми крапинками в радужке.
Она не была худой. Нет, это была та самая женская полнота, которую мужчины называют «пышной», а женщины — «жирной». Округлые плечи, широкая грудь, сильные руки.
Ни одного намёка на пластику. Ни капли ботокса. Ни грамма косметики.
— Ты кто? — спросил я.
— Маша. — Она улыбнулась. Зубы ровные, здоровые. — А ты — неизвестно кто. Документов при тебе нет. Или есть, но я не нашла. Не до того было, когда ты кровью харкал.
— Машина...
— Сгорела. Я успела вытащить только тебя. И сумку твою.
— Как?
— На себе. — Она сказала это просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Ты не тяжёлый, килограммов девяносто. У меня корова есть, я мешки с комбикормом по пятьдесят кило таскаю. Ты показался мне легче.
Я не знал, смеяться или плакать. Меня, Александра Хартова, наследника миллиардов, вытащила из горящей машины деревенская девушка в платке и перетащила на себе, как куль с картошкой.
— Нога болит? — спросила она. Наклонилась, тронула пальцами повязку. Пальцы тёплые, шершавые, с короткими ногтями. — Сильно?
— Терпимо.
— Врёшь мне. Я вижу — зрачки расширены, дышишь часто. Боль терпи, красавчик, лекаря позову утром.
— Лекаря?
— Фельдшер наш. Миша. Он хороший врач, умелый. Ногу тебе зашьёт.
Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди отпускает что-то. Тот самый спазм, который держал меня в Питере. Здесь, в этом доме с белёными стенами и полосатыми половиками, я впервые за долгое время мог дышать полной грудью.
— Спасибо, Маша, — сказал я.
Она махнула рукой:
— Не благодари. Ещё не известно, что из тебя выйдет. Может, ты маньяк какой?
— Может, — согласился я, и выдавил кривую улыбку.
— Маньяки не бывают такими красивыми, — спокойно сказала она. — И у них глаза бесцветные, а у тебя — голубые, как лён в солнечный день. Так что, скорее всего, ты просто мажор, который на своей идиотской тачке решил по бездорожью погонять.
Я усмехнулся — и тут же зашипел от боли в рёбрах.
— Не смейся, — строго сказала Маша. — У тебя рёбра треснули, я когда снимала рубашку, видела синяки. Лежи смирно.
Она встала, поправила одеяло. Платье ситцевое, в цветочек, фартук белый. Юбка длинная, но когда она наклонялась, я видел щиколотки — загорелые, крепкие. Босиком, между прочим. В доме холодно, а она босиком.
— Ты что, замёрзнешь, — сказал я.
— Привычная. — Она пожала плечами. — На печке сплю.
— А где я сплю?
— В моей комнате.
— А ты?
— А я — в бабушкиной. — Она улыбнулась. — Не переживай, честь моя не пострадает. Я девушка строгая. Меня в деревне все боятся.
— Боятся?
— Ну, мужики свататься боятся. Я их метлой гоняю. А бабки сплетничают, что я ведьма. — Она засмеялась — звонко, беззаботно. — Пусть сплетничают. Мне от этого не жарко, не холодно.
Она ушла на кухню, через минуту вернулась с кружкой.
— Пей. Молоко парное, только от Зорьки. С мёдом. От боли помогает и сон будет хороший.
Я взял кружку. Деревянная, грубо выточенная, но тёплая. Глотнул. Молоко было густым, сладковатым, с пенкой, которая таяла на языке. Мёд — липовый, ароматный.
В Питере я пил молоко раза два за последние десять лет — в кофе. А здесь — просто так. И это было лучшее, что я пробовал в своей жизни.
— Как ты меня сюда доставила? — спросил я, вытирая губы.
— В тачке, — сказала Маша.
— В какой тачке?
— Ну, в тележке. Для навоза. — Она совершенно серьёзно кивнула. — Я как раз в огороде была, ботву выдёргивала. Тут резко дождь начался. Вижу — вспышка. Бегу — а там ты в машине висишь, нога кровит. Я тебя вытащила, и до тележки, погрузила. И привезла.
Я представил эту картину. Девушка в ситцевом платье, в платке, тащит меня, здорового мужика, по грязи, через огород, грузит в тележку для навоза и везёт к себе. Силёнок у неё — дай бог каждому мужику.
— Ты сильная, — сказал я.
— А то. — Она улыбнулась. — Одна живу. Без мужика. Сама и корову подою, и дров наколю, и свинью зарежу, если надо.
— Замуж, почему не вышла?
— А за кого? — Маша села на стул, сложила руки на коленях. — В деревне нашей — три мужика: один пьющий, второй старый, третий — Миша фельдшер. Миша хороший, но он мне как брат. Не могу я за брата замуж пойти.
— А в городе?
— В городе скучно. И душно. И люди странные — всё куда-то бегут, ничего не видят вокруг. — Она посмотрела на меня. — Вот, как ты, наверное.
Я промолчал. Не хотел говорить, кто я. Не хотел рассказывать про папины миллиарды, про свои идиотские амбиции, про пустоту внутри. Здесь это казалось неправильным. Фальшивым.
— Я ничего не помню, — сказал я. — Извини. Авария. Наверное, потеря памяти.
Маша склонила голову набок. Коса качнулась, перекинулась через плечо.
— Потеря памяти, — повторила она задумчиво. — Бывает. В кино я такое видела.
— Вот видишь, я особенный.
— Особенный, — усмехнулась она. — Попортил мне тележку для навоза. Самую лучшую. Теперь навоз в чём возить?
Я засмеялся — и опять закашлялся от боли в рёбрах.
— Не смейся, я серьёзно, — сказала Маша, но в глазах у неё плясали чертики. — С тебя новая тележка. Заплатишь.
— Заплачу, — согласился я.
— То-то.
Она встала, поправила платок. На пороге обернулась:
— Спи, красавчик. Завтра Миша придёт, ногу твою посмотрит. И, может, память вернётся.
— А если нет?
— Если нет — значит, так нужно. Видать, не хочешь ты вспоминать своё прошлое. Может, оно того не стоит.
Она закрыла дверь. Я остался один.
Кошка — трёхцветная, пузатая — запрыгнула на кровать. Походила по одеялу, потопталась, улеглась на моей больной ноге.
— Ай! — Я дёрнулся, но кошка даже ухом не повела.
— Дуся, ты где? — донёсся голос Маши из-за стены. — Ах, проказница! Нашла, где спать.
— У неё деликатности нет, — сказал я.
— Дуся-то? Она рожать скоро собралась. У беременных нюх меняется. Наверное, ты ей нравишься.
— Надеюсь, не больше, чем я тебе.
Послышался смех. Тёплый, мягкий, обволакивающий.
С этой женщиной я забыл, что такое молчаливая вежливость и дежурные улыбки. Она была настоящей — как этот деревянный потолок, как запах сена из-за окна, как молоко с мёдом, всё ещё согревавшее мой желудок.
Я закрыл глаза. Дуся заурчала, как трактор.
Я спал без снов.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.