Ричард Ди Грэй

Через день пути нас настигли гоблины. Мы стрелами их отогнали, не останавливаясь. Гоблины хоть и пешком, но выносливые. Пока лошади отдыхают, они сокращают расстояние. Но и у зелёных есть предел — отстали.

На ходу мы охотились. Попалось стадо косуль, зайцы, гуси, фазаны и прочее.

— Так мясо, наверное, всё протухло? — обеспокоился я.

— Ну ты же видел, мы поливаем зельем сохранения! — с укором сказала девушка.

Ехали без приключений ещё два дня. Погода испортилась, подкатывала осень. Я мало‑мальски поправился, двое охотников тоже; третий, Брог вроде, так и лежит — наконечник остался в ране. Его к знахарке надо.

Из‑за этих гоблинов дали крюк.

Я уже садился в седло, но Вел разрешал ездить только понемногу. Руку трясло, она поскуливала.

Кира повеселела, глядя на меня, постоянно мне ягоды подсовывала. Ребята несколько корзин набрали, пока отдыхали, коней поили.

Утром обоз тронулся.

— До дома недалеко уже, — сообщил здоровяк.

Прискакал один из авангарда:

— Терны!!!

— Наконец‑то! — вздохнул Вел и стал раздавать команды.

Оставили четырёх охотников организовать лагерь, остальные вооружились луками и копьями и отправились на охоту. Меня не взяли, хоть я и просился. Кира с Велом разорались так, что я поднял руки, но выдвинул условие.

— Сейчас же с вас по бурдюку эля! — безапелляционно заявил я и для важности своих слов выпятил нижнюю губу.

— Заметано! — обрадовался Вел, что я легко согласился.

Кира вздохнула, но согласилась.

Все разъехались, а я, как дворянин, остался руководить обозниками.

Как только составили телеги, опутали коням передние ноги, развели костёр и замутили жирную мясную похлёбку.

Расселись у огня. Я кинул сидящему охотнику бурдюк. Тот с благодарностью принял.

— Спасибо, господин, — поблагодарил меня вояка, и бурдюк пошёл по кругу.

Эль мы весь вылакали, и я приказал одному из бойцов пошарить в телегах. Вскоре он приволок ещё два бурдюка, и мы под похлёбку неплохо посидели. Я заснул: из‑за раны постоянно клонило в сон.

К вечеру приехали два охотника, забрали пустые телеги и двоих обозников и поехали забирать добычу.

Уже было темно, как вернулись наши охотники с четырьмя гружёнными тушами тернов. Они были уже разделаны и сложены. Быстро перекусили, выпили эль (закончился) и улеглись спать. Не совсем.

Кира постелила шкуру и легла.

Я ходил, ходил…

— Холодно что‑то и рука ноет, — тихонько я пожаловался и кинул ветку в огонь. Сел рядом с костром и изобразил сироту казанскую своим видом.

— Ну что ты маешься, Рич? — Девушка привстала на локоть и с заботой поглядела на меня.

— Ложись рядом, так теплее.

Меня упрашивать трижды не надо, я сразу залез под шкуру к Кире. Лёг сзади неё, полежал и стал ёрзать.

— Рич, — позвала она, — ты чего копошишься?

— Да холодно что‑то.

— Ну прижмись, — и торопливо добавила: — Только без рук.

— Да куда ж я руки‑то дену? — возмутился я. — Они же не снимаются! Не могу так лежать — куда мою больную руку класть?

Я затихарился и, затаясь, ждал ответа.

— Положи на меня, — после долгого молчания сказала Кира.

— Меня не надо упрашивать, — я по‑хозяйски положил руку, обнимая её за живот, и прижался к её телу — попе.

— Ты не наглей, а?!

— Дык так теплей.

— Рич? — возмутилась девушка.

— Это что мне в спину упёрлось?!

— Прости, забыл кинжал отстегнуть, — видимо, упёрся.

— Что‑то не похоже, — буркнула она.

— Да честно, — показал ей кинжал и откинул в сторону.

Я долго не мог заснуть. Второй кинжал напрягся — я не знал, куда его деть. В общем, я встал и пошёл кидать дрова в костёр, так и просидел до утра.

Рано утром поднялись, поели не разогревая похлёбку,собрались и выехали.

Я весь день проспал в телеге на тушах тернов. Приехали в Медянку к вечеру. Народ высыпал за ворота — нас встречали свежим элем. Циклы схватили под уздцы лошадей с телегами, покатили на центральную площадь, раненого унесли целительнице.

Кто‑то хлопнул меня по плечу. Я оглянулся: стоит довольный Бор (хозяин таверны).

— Господин Ди Грэй, с прибытием! — И сунул мне в руки кубок с вином.

— Рассказывай, — сказал Бор.

— У Вела спроси, я устал, — виновато ответил я.

— Да уже все знают про сражения, про Флина… — Тут он грустно вздохнул. — Жаль парня. Тебя ранили и ещё троих…

Я извинился и отошёл отлить.

Не успел я закончить, как услышал голос за спиной:

— Ты куда пропал, Ричард Ди Грэй? — спросила Кира.

Я дёрнулся от неожиданности и обмочил штаны. Быстро завязался и повернулся:

— Птичек слушаю, — галантно подал ей ладонь, чтобы проводить на пир.

Кира, взглянув на мою руку, хмыкнула и сказала:

— Руки помой сперва. — Тихо засмеялась и добавила: — Прости, это я виновата — подошла не вовремя.

Мы вернулись на площадь. Там пир горой: факелы повсюду, музыка, местные циркачи. На 30 вертелах запекались туши косуль, зайцы — по нескольку штук, дичь, птицы; куски тернов жарили на огромных сковородах. Всё шипело, шкварчало. Запах был невероятно вкусный — казалось, воздух можно есть.

В центре площади — дубовые столы в несколько рядов. Зелень, фрукты, овощи. Женщины напекли горы пирогов. Квасы, морсы, фруктовые напитки. Тут же и сладости: мёд, пастила и ещё какая‑то хрень, орехи в меду, шоколад! Дети бегали с леденцами. Все пили и радовались: в город привезли мясо. Конечно, это капля в море, но главное — традиция. Собираются одной большой семьёй.

Потом начался делёж мяса. Мясо делили на куски и раздавали всем, записывали, кому не хватило, — на следующую охоту получат первыми.

(Оттащили куда‑то трофеи, сказали: позже продадут, и все получат деньги.)

Дворянам отвалили лучшие куски. Моё мясо отправили на постоялый двор. Тут же рядом собиралась новая ватага на охоту. Вел что‑то жестикулировал и говорил им.

Я устал, проводил Киру до дома и пошёл спать. Утром — совет.

Конец 13‑й главы.

Глава 14. Травница

Встал я рано — лёг, потому что рано.

Помылся, зубы почистил, сходил в горшок, открыл окно, вылил. Я читал, что в Средневековье так делали, — ну и тут, значит, можно. Окно выходило не на улицу, а во двор, где служки постоялого двора обедали. Так что улицу не засрал. Я ж Ди Грэй — лицо терять нельзя.

Горшок вытащил за дверь: служанка помоет. Рядом положил жёлтый тин, потом подумал и положил ещё два.

— Всё‑таки я дворянин! — возгордился на время я и тут же забыл.

Я вспомнил, что мне надеть нечего! После похода кожаный шмот был в крови, порван, да ещё и дыра от стрелы. Я нюхнул его… Фу.

Рубаха была ещё с ущелья — превратилась в половую тряпку. Бросив её, выглянул за дверь: «Нет никого?» Закрыл и открыл свой тайник. В двух кошелях было серебро. Я снял с шеи свой (всегда там ношу, чтоб…).

В моём кошеле, вышитом моим гербом, было 7 серебрушек, тины красные номиналом 5 и 2, и жёлтые тины — 4 по одному. В большом кошеле я знал, сколько, — 112 серебрушек. Забрал 32 в свой, 80 оставил в большом и засунул в тайник.

У меня из вещей — нормальный плащ с капюшоном, отороченным мехом, штаны ничё и сапожки. Штаны и обувь оттёр мокрым полотенцем местным и выкинул в окно. Взглядом проводил полёт тряпки — она упала на стол тем, кто там ел. Я быстро отпрянул от окна.

Нацепил плащ на голое тело, укутался и спустился вниз.

Вел радушно меня встретил и пригласил позавтракать, но я отказался — мол, спешу.

— Господин Грэй! А мясо?

— Спасибо, Вел, не хочу есть.

— Вел, — удивился я, — с какого перепугу ты ко мне обращаешься так?

Вел шёпотом ответил:

— Одно дело в походе, другое — тут. Не с руки панибратством заниматься — ни мне, ни вам.

— Ясно, — сказал я и ускорил шаг к дверям.

— Я не про то! «Ваше» мясо с похода! — вдогонку крикнул мне хозяин постоялого двора.

— А‑а‑а, продай его, мне сколь‑нибудь дашь.

— Заметано, — потёр руки Бугай.

Вышел на улицу — холодает: осень, сука, будь она неладна. Продрог под плащом и помчался к площади, умело оббегая лужи.

Тут же пошёл к лавке готовой верхней одежды.

— Прошу, господин Ди Грэй, — услужливо поклонился торгаш и заискивающе пытался заглянуть мне в глаза.

Я упорно глаза прятал, разглядывая товар: терпеть не могу, когда лезут ко мне с запахом чеснока.

— Показывай мне одежду на выход: верх, низ и ещё ниже! — важно сказал я.

— Господин… — промямлил недокупец, — а «ниже» — это как?

— Эх… Обувь!

Сапожки выбрал мягкие и повыше — холодно становится. Типа до колен, но передняя часть сапог полукругом поднималась выше колена. «Мушкетёр!» — завистливо подумал я про себя.

— Штаны! Одни давай чёрные из мягкой кожи, другие — потолще, из коричневой.

— Обувь стоит 5 серебрушек; коричневые походные штаны — 7 серебрушек; из чёрной мягкой кожи — 15! — с воодушевлением квакнул купи‑продайщик.

— Двадцать восемь серебрушек? То есть два оленя и восемь серебрушек? — охренел я.

— Э‑э‑э… — заблеял, словно козёл, торговец: он понял, что переборщил с ценой.

— Нате двадцать пять серебра — хватит? — вперил в него взгляд и выпятил нижнюю губу.

— Премного благодарен! — боднув головой, изобразил поклон торговец.

Я положил ему на стол целое состояние и молвил:

— Милейший, дай‑ка мне на сдачу… э‑э… носки — пару; нательное бельё тёплое — пару; верх и низ. И заверни.

Торговец ничего не понял про «на сдачу», собрал всё в мешок и поклонился. Я кинул в грязь перед ним жёлтый тин и пошёл.

Шёл и думал: этот сморщенный гриб минимум меня в два раза наё…л. Вот сука! Да хер с ним. Лаяться не хотелось — тем более меня народ знает как дворянина. Но жаба душила…

Зашёл подальше в безлюдный проулок, переоделся (пока не задрыг), старое шмотьё выкинул кому‑то через забор. Оттуда залаяла обидчиво собака — мои штаны повисли на её будке. И пошёл искать травницу.

Поспрашивал у циклов, нашёл дом, толкнул калитку, подошёл к двери. Дверь не заперта — вошёл, темно. Вижу: какая‑то тень. Подошёл ближе и говорю:

— Здравствуйте, уважаемая бабушка!

Сзади раздалось:

— Милок, ты чё со шваброй разговариваешь?

Я повернулся и ответил:

— Я знал, что вы сзади. Просто не хотел время терять. У меня к вам дело! — многозначительно сказал я.

Добрая старушкапровела меня в дом; мы уселись друг против друга.

— Ну, что тебя привело ко мне? — ласково спросила она.

Мне так понравилось такое отношение, что я, не стесняясь, всё выложил.

— Добрая бабушка! Меня пердёж замучил! — сдался я и вопросительно взглянул на неё.

— Так в чём же дело, милок? Сходи покакай. Это у всех так бывает, — с недоумением посмотрела на меня старушка.

Тут меня разозлило: решила, что я типа тупой и не знаю, как лечинку давить.

— Да не‑е‑е… — проблеял я. — Это не то!

— Может, у меня магический пук? Такое бывает? — с надеждой в голосе спросил я.

— Нет! — отрезала она. — Возможно, ты что‑то съел.

Я всплеснул руками:

— Ну а как же?! Я тоже есть хочу! — взорвался я.

— Не то, что нужно, съел! — уточнила карга. Бабка стала меня бесить.

— Вспоминай!

И тут я вспомнил: я ж в ущелье грибов на фигарился… М‑м‑м… И рассказал вредной старухе про ущелье и грибы.

— Ясно! Ты наелся пердун‑грибов! — подняла передо мной кривой палец старушка, чуть не попав мне в глаз.

— Что теперь? — перешёл я на фальцет и немножко петушнул голосом.

— То трудное лечение и дорогое!

«Ну понятно, — подумал я. — Эта чокнутая старушенция решила, как и тот торгаш, нагреть меня на „бабки“».

— А ты как решила, что я пердун‑грибов нажрался? Это как‑то проверить надо! — недоверчиво посмотрел я на её бородавку на носу.

— Да просто: ты когда пукаешь, что перед этим происходит?

— Ну, я волнуюсь, а потом… это!

— Правильно! А ещё когда ты врёшь или обманываешь!

Нехорошая бабка встала со стула, перегнулась через стол и вперила свой старый верхний глаз.

Я упорно смотрел на её бородавку и боялся глядеть в глаз. Вспомнилась поговорка моего мира: «Старшим в ж..., не заглядывают». Просто её глаз и то место были похожи.

Я ответил с достоинством:

— Я дворянин и никогда не вру! — резко встал со стула… и тут же, тихо, но отчётливо, пустил «голубя».

— Ага! — злобная старуха обрадовалась своей догадке. — Я говорила! — и ткнула в доказательство меня пальцем; но я увернулся и чуть не вмазал ей апперкот… Сдержался.

Вредина подергала носом, скривилась и сказала:

— Пошли‑ка во двор; здесь душно! — и вперёд меня рванула наружу.

Я пожал плечами и пошёл следом.

Сидя на ступеньках, она мне перечисляла, где сколько и почём брать трав, лягушек и всякую… фигню; наболтала на 15 золотых драконов.

Я чуть не свалился со ступени.

— Ты совсем нюх потеряла, старая! — взорвался я.

— Погоди, не кипятись; есть и попроще вариант. Вот, пей эту настойку — она промывает кишки. Эту траву свиньи едят, когда у них понос. Попьёшь три дня — и пройдёт! С тебя две серебрушки! — протянула свою жабью лапу.

— Ты чё?! Дурная?! Да я чуть не обделался от цен!

Кинул ей серебрушку и пять красных тин:

— Хватит тебе, это за испуг! — и величаво побежал домой пить зелье.

Прибежал, напился зелья и лёг спать.

— Взад сегодня этот Совет! — буркнул я.

— Правильно! — поддержало меня первый раз моё второе я.

Конец 14‑й главы.

Глава 15. Инициация

Отоспался я знатно — в животе урчало: я же не ел!

Сполоснулся, помыл голову мылом, снял рубаху и подштанники — на грязное тело одевал в спешке, теперь в стирку.

Плохо, что нет унитаза. По журчал в горшок, взял его в руку и выглянул в окно, глядя вниз, чтобы никого не облить. Удостоверился, что внизу никого нет, — плеснул подальше, чтобы не замарать стены. Всё‑таки я из XXI века, и меня претит гадить, где живу. Стены не замарал: жидкость прицельно ударилась об стол обслуги.

Следом за жидкостью полетели подштанники и рубаха — прямо на стол. Я подумал: нижнее бельё досталось на халяву, а запасное есть. Стирать неохота, а бельё пусть заберут слуги — так сказать, за недоразумение. И, удовлетворённый собой, полез в таз мыться.

Когда застёгивал шнур на плаще, в мою комнату галантно постучались. Я быстро сел на стул, положил ногу на ногу в своих полу ботфортах и гаркнул:

— Входите!

Зашёл слуга, поклонился почему‑то невежливо и молвил:

— Господин, я, конечно, понимаю, что вам весело, но можете вы перестать кидаться в наш стол, где мы едим, всяким непотребством и грязными штанами?

— Я, конечно, извиняюсь, — добавил он и с обидой поглядел на меня из‑под бровей.

— И это вы так выражаете благодарность за то, что я подарил вам вещи? — изумился я, сам думая: «Мляяя, надо было ночью выливать, пока не видят». — Ну, знаете ли…

Не зная, как закончить разговор, кинул в него медной монетой — в пять номиналов, потяжелее. Монета больно ударила его в нос, но он не обиделся: схватил красную медь (5 тин красным равняется пол серебрушки) и произнёс:

— Господин, кидайтесь чем хотите, мы не в обиде.

Поклонившись теперь с уважением, ушёл.

Пока я расчесывался, вспомнил о своём похудевшем кошеле. Достал из заначки ещё двадцать белых монет — серебрушек — и присовокупил к себе. Подошёл закрыть окно, думая, что пока хожу, комната остынет, и глянул вниз. Слуги корячились, перетаскивая свой стол подальше от моего окна. Хмыкнув, я спустился вниз.

Оказывается, пока я спал, Вел продал моё мясо и выдал мне двенадцать серебрушек. Я поблагодарил друга, принял приятную горсть и попросил поесть. Стол быстро уставили разной снедью и кувшином вина. Поел, запил, расплатился и вышел во двор.

Уже смеркалось… «Чё так быстро?» — и я решил прогуляться до Киры.

Бежал я не спеша, прогуливаясь. Перелез практично через забор, сокращая путь, — и предстал перед окном, галантно заглянув внутрь.

Кира не ложилась. Увидев меня в окне, она вышла.

— Ричард? — удивлённо подняв бровь, спросила красавица.

— Да, это я, — мотнув головой, ответил я. — Как догадалась?

Кира звонко рассмеялась.

— Идём к нам, с дедушкой поговоришь, — предложила подруга. — Поешь, небось голодный ходишь.

— С твоим дедом завтра наговоримся, может, погуляем? — предложил я и сделал руку колесом, головой показывая — мол, сунь туда руку. Ну, типа под ручку погуляем.

Девушка непонимающе смотрела на меня. Наверное, подумала, что я ей показываю новый захват‑приём.

— Ладно, пошли, — распустив свою «руку‑колесо», я взял Киру за руку и повёл её куда‑то.

Я плохо знал местность и предложил:

— Пошли к речке!

— Так темнеет же, — сказала она.

— Тем лучше, — уверенно замотал я головой.

— Чем? — подняла она бровь и подозрительно посмотрела. Её верхний глаз смотрел с гневом, левый, как всегда, закатывался, ну а правый кокетливо жеманился.

— Я хочу пройти инициацию дворянства Грэев, — сообщил я.

— Я проходила, но хочу посмотреть со стороны, как это происходит, — согласилась трёхглазка.

Взявшись за руки, мы побежали к воротам городка.

Переведя дыхание, мы прошлись молча вдоль реки. Девушка с интересом поглядывала на меня, а я — на свиток, который держал в руке.

Кира села на берегу, кидая камушки в воду. Её платье из синего бархата слегка сползло с колен и открывало ровные ножки и красивую кожу. Я, сглотнув, еле отвернулся.

Снял рубашку и подошёл к воде. (Про инициацию мне рассказали старейшины на площади, когда узнали, что я дворянин.)

Суть такая: я должен намочить кожу в том месте, куда поставлю знак — герб своего рода, потом капнуть кровью на печать и на мокрое место и приложить. Говорят, должно жечь немного. И по этому знаку будут знать о твоём происхождении. Так как в каждом существе этого мира есть хоть маленькая крупица магии, и… Короче, ладно.

Я залез весь в воду. Кира удивлённо посмотрела на меня, но смолчала.

— Да я заодно охлажусь, — ответил я на её непонимание.

Я нырнул — вода обожгла меня. Мне хотелось выбежать из воды, как трусливый пёс, и зарыться в тряпках… Но! Гордость просто так не пропьёшь.

Нос посинел, зубы стучали, будто в барабан били, но я держался — хоть и хотелось выть.

Наконец она позвала меня на берег, и я с показной неохотой выполз.

— Ты замёрз, Рич? — обеспокоенно спросила Кира.

— Да нееее, — проблеял я, стуча зубами чечётку, — просто адреналин. Я так‑то постоянно…

Поднялся порывистый ветер (всё‑таки начало осени). Я вытащил из кошеля свиток, который положил до этого на сапоги, и развернул. Ветер как сумасшедший трепал его.

— Нож сначала! — подсказала Кира.

— А, да, — спохватился я.

Сунул в зубы свиток. Ветер колотил им мне пощёчины. Достал кинжал и полоснул себя по внутреннему предплечью. Кровь брызнула, как очумевшая.

— Ты что творишь?! — закричала Кира. — Надо было палец!

— Да я подумал, что чем больше, тем круче знак будет, — проорал я против ветра.

Капли крови подхватил ветер, закружил их и обрызгал меня всего ею.

— Бляяя, — зря я открыл рот.

Свиток вырвался из плена зубов и стал носиться надо мной. Я бросил держать руку и стал скакать за бумагой. Я видел, что и свитку досталось от крови. Он выплясывал па и с размаху прилепился мне к правому полушарию задницы, прожарив подштанники, впился со злостью в мою плоть.

Я заорал благим матом, вертясь волчком, пытаясь этот «фашистский» листок оторвать от себя. Кира стояла с открытым ртом и смотрела на меня всеми глазами.

На плясавшись, я сел на песок левой стороной. Кира не могла поверить в случившееся.

— Ричард, — жалобно сказала она, — но как так‑то?

— Да ничего, — отмахнулся я. — Подумаешь, штаны спалил. Про болючий зад я гордо промолчал.

— Ну, инициация же… — она всхлипнула.

Я поднял обрывки мокрого свитка и радостно оповестил её:

— Не боись! Печать целая.

— Рич… Она одноразовая…

— Да не, — махнул я рукой и шлёпнул свитком себя по груди. Ничего не произошло.

— Да и фиг с ним. Главное, свиток меня признал.

— Да, он признал, — медленно проговорила девушка, — но как ты удостоверишь других, что ты дворянин? Свитка нет, печать ты не покажешь… — И девушка расплакалась.

— Ну ладно, придумаю что‑нибудь. Тем более местные видели свиток, подтвердят, — уверенно сказал я.

— Рич, тебе же королю нужно будет предъявлять знак‑герб.

— Э‑э, нарисовать, может, можно? — с надеждой спросил я.

— Нет, прикладывается жезл, и знак должен засветиться.

Настроение у меня упало ниже плинтуса. До дома мы шли молча. Хотелось напиться, но утром нужно идти и показывать свою пятую точку старейшинам.

— Ричард, ты идёшь ночевать к нам домой! — твёрдо сказала она и грозно посмотрела на меня.

— Да зачем?

— С твоим… Не знаю, какие слова подобрать. Да ты убьёшься за ночь! — крикнула она и потащила к себе.

Пришли к ней: в доме был второй вход, и дед не увидел. Кира мне постелила в комнате и собиралась уходить, как я остановил её.

— А ты куда?

— В смысле? — удивилась она.

— Ну ты же боишься за меня, так бойся тут, — резонно заметил я.

— Спи, — и вышла.

Всю ночь я ворочался, под утро уснул. Пораньше встал, ушёл к себе.

Помылся, не побрился (волосы ещё не растут). Хотел вылить грязную воду в окно, но, посмотрев, что за окном не в кого плескать, потерял смысл. Поставив таз на пол, слуги уберут. Извернулся и глянул на свой зад — восхитился: красивый герб отливал серебром и немного светился.

Я вздохнул: жаль, некому показать.

Оделся и вышел.

Кира была уже на Совете. При большом совете присутствуют десять дворян, старейшие (старейший не обязательно старый, а то, что род дворянский всегда древний) и старшие отпрыски — по одному на род.

Я прошёл мимо стража, он вытянулся как‑то странно, поприветствовал меня своей кувалдой. Когда он крутнул её над своей башкой, мне показалось, что хочет вдарить мне; я профессионально нагнулся и ушёл от воображаемого удара кувырком (я в прошлой жизни немало занимался). Страж посмотрел на меня изумлённо, но, естественно, ничего не сказал.

Я прошёл через несколько дверей, остановился перед входом в зал Совета и задумался. Надо как‑то показать своё дворянство, поприветствовать так, чтоб…

Я смотрел в той жизни фильм «Д’Артаньян и друзья»… Вроде такое название. Там они шикарно приветствовали короля, махали шляпами и в это время пели: «Что‑то пара‑парадуемся прям на всём скаку, красавице и чем‑то там, сварливому клинку‑у‑у…» — подпел тихонько я. — Да ну, ерунда это всё, и песню не помню.

Открыл дверь, и какой‑то придурок гаркнул мне в ухо: «Ричард Ди Грэй!»

Я прошёл вперёд, дальше — стол, сидят все знакомые лица и с ними Кира, кроме отпрысков. Девушка смотрела на меня с волнением и переживанием. Я подмигнул ей, типа «не боись, щас удивлю своей галантностью, может, и про герб на ж..е забудут посмотреть».

Я задрал резко голову с надменным взглядом, сделал три больших и громких шага (как конь на плацу, показалось мне), взмахнул правой рукой, чтоб плащ взвился, а получилось — оторвал застёжку на шее, и он повис на левом плече, как у тореадора.

Не обратив внимания на пустяк, я скакнул левой ногой вперёд, поднял руку к голове, пытаясь схватить шляпу (блять, забыл купить). Несуществующей шляпой я стал «подметать» пол и при этом прыгая, переставляя ноги туда‑сюда, потом подпрыгнул и зачем‑то, немножко боком, стукнул ногой об ногу, приземлился, ещё поскакал, потом запутался в этом ритуале и не знал, как закончить.

Ещё раз «подмёл» пол, вспотел, мимолётно взглянул на зрителей…

ВСЕ!!! Разинули рты и выпучили глаза, а Кира, прикрыв рот ладошкой, сидела вся пунцовая.

Я ещё покружился, потом поскакал козликом, боком. Как закончить, я не знал; неожиданно для себя запел: «Пара‑пара‑дуемся в яростном скакуууу, красавицу и кошку с собою принесууу» (блять, что я несу? — испуганно завопил я про себя).

Всё, думаю, точно заканчивать пора. Выдохся. Решил двигаться к моему стулу и подумал, что хоть в конце гордо закончу. Видел я как‑то танцы джигитов и балет мужиков — что‑то схожее. Раз мужики так делали там, значит, норм.

Подпрыгнув, я в полёте начал выпрямлять носки ног, но забыл, что я в сапогах. Обувь жалобно заскрипела, кожа лопнула, носки выпрямились, и я вонзился в пол. Сапоги треснули спереди на сгибах и не мешали теперь.