- -
- 100%
- +
Сначала с воплем «Совсем охамел, бесстыжий?!» я зарядила хлесткой пощечиной по его холеной щеке, а потом, продолжая кипеть переполняющим меня негодованием, выплеснула ему на голову ведро с холодной водой, которой намеревалась мыть пол.
Почему я в тот день мыла пол в универе?
Да потому что меня заставила Парамонова, преподавательница бухгалтерского учета. Еще та стерва!
Эта зануда еще перед занятием заметила, что я, проходя к своему месту в аудитории мимо ее стола, случайно наступила на кусок мела и его раздавила. И нет бы, сказать, что грязной подошвой я пачкаю паркет… куда там. Вредная тетка дождалась конца лекции и, обозвав меня «спящей принцессой», спасибо, что не «сонной курицей», заставила за собой всё убрать.
Вот я и убирала, никого не трогала, а тут… нежданно-негаданно со спины подвалил какой-то беспредельщик с загребущими руками и стал лапать то, что лапать нельзя…
А мне при этом вспомнилось, как старшие девчонки накануне в туалете хихикали и обсуждали каких-то идиотов, пристающих к девчонкам-первокурсницам и снимающих их на видео, чтобы после слить компромат в общий чат …
Ну и звезды сошлись…
Разозленная до состояния кипящей пароварки на Парамонову и заодно идиота-смертника, принявшего меня за куклу, над которой не грех поиздеваться, я даже особо ему в лицо смотреть не стала. Просто взяла и выплеснула весь спектр ярких эмоций, что меня в тот момент переполняли. А заодно и воду вылила, чтобы буйную голову остудить.
Данилевич же (я, только опуская пустое ведро на пол, поняла, с кем имею дело) мало того, что не разозлился на мою выходку, хотя вполне мог, он же, в отличие от меня, местная звезда и явно избалованный. Все девчонки с первого по последний курс по их с сыночком ректора компашке сохли и страдали. Наоборот, этот странный неулыбчивый тип воспылал интересом.
Интересом странным и нелогичным.
Ко мне. К студентке-желторотику, как первый год величали нас все старшекурсники.
Сначала неявным. Удивляющим, наверное, даже его самого. Тогда он стал чаще появляться в поле моего зрения и пытать мою выдержку тяжелыми и непонятными долгими взглядами.
А позже, две недели спустя, словно на что-то решился, подошел познакомиться.
Но получил жесткий от ворот поворот.
Уж слишком его взгляды меня достали, да и не поверила я в его интерес. Кто он и кто я? Небо и земля. А быть очередной галочкой в списке побед мажора – да вот уж фиг!.. Мне подобной чести совсем не хотелось!
И это снова его не оттолкнуло, а будто дало толчок окончательно определиться в своих желаниях. Ну он и определился. Взял и буквально похитил меня из университета.
Засунул в машину и увез к озеру на окраине города. Туда, где народ летом круглосуточно тусуется – купается и загорает, а с поздней осени до весны почти никого нет. Вместо трубки мира он вручил мне стаканчик с двойным латте и маффин с изюмом, и следом предложил нормально познакомиться и поговорить.
Поговорить я согласилась.
Почему бы не высказать всё, что я о наглецах, распускающих руки и похищающих молодых девчонок, думаю, особенно когда они сами бесплатные уши предлагают?!
Тогда-то и выяснилось, что никакого отношения Андрей к идиотам, пристающим к девчонкам и снимающим их на телефоны, не имеет. В аудиторию к Парамоновой пришел по делу. Она – его двоюродная тетка, и ему нужно было передать ей документы по просьбе отца. А ко мне прикоснулся потому, что в тот момент я споткнулась, и он, как нормальный мужик, просто не позволил девушке упасть. А уж как поймал, так поймал. Лично он ни о чем не жалеет…
В тот день мы проболтали с ним, пока на улице не стало темнеть. Удивительно, но слова с губ слетали легко, и темы для разговора будто сами собой находились. И даже молчали мы с Данилевичем, глядя на покрытую льдом гладь озера, без напряжения, а как-то уютно и правильно.
А потом Андрей отвез меня домой. Но, прежде чем разблокировать дверь машины, он настоял дать ему мой номер телефона.
А вечером прислал первое сообщение:
«Таша, утром не убегай. Я за тобой заеду»
***
Неясный глухой звук где-то в глубине квартиры выдергивает из воспоминаний.
Моргаю и веду головой, разминая шею. Часы на стене показывают без пятнадцати полночь. Сна нет ни в одном глазу.
Не удивляюсь. Привычно.
Я и раньше имела проблемы со сном. Серьезные. Могла по двое, а то и трое суток не спать. Хотела, пыталась, страдала от того, что глаза режет до боли, до слёз, но не могла. Никак. Особенно в первое время, когда в спешном порядке вместе с семьей покинула родной город и переехала в город-миллионник.
Большой, чужой, шумный и страшный.
Мама даже к психологу меня отправляла. Денег было в обрез, но она не жалела, давала. «Наташенька, миленькая, так нельзя. Иди, а вдруг помогут…», – слезы мамы до сих пор отдаются болью в сердце.
И ведь я не хотела ее тревожить, скрывала, как могла. Только мама – это же мама. Самый близкий человек.
Разве от любящего сердца скроешь, когда тебе плохо? Спрячешь боль, когда тебе так одиноко и тошно, что жить не хочется?
Нет.
Тогда я думала, что да. Справляюсь.
Сейчас понимаю: нет. Она видела и чувствовала всё. И сердце у нее болело вдвойне сильнее. За сына, который мог остаться инвалидом на всю жизнь, и за дочь, которая из самой счастливой девушки на свете за сутки превратилась в тень самой себя. Блеклую, апатичную и едва живую.
К психологу я тогда пошла. Не для себя. Для мамы опять же.
Мне он был не нужен. Разбираться в себе мне не требовалось. Копаться в недрах памяти тоже. Я и так прекрасно знала: от чего и почему меня ломает? От чего сердце кровью обливается, а совесть нашептывает, что я не могла поступить иначе.
Потому что сама виновата.
Сама определила такой путь.
Сама поставила на весы две жизни. И выбрала не себя. А родного человечка.
Сама. Всё сама.
Я сама собственными руками и языком предала любовь.
Оттолкнула. Обманула.
Я.
Никто больше.
Только я сама сломала свою жизнь, и поэтому все мои страдания заслужены. Это моя чаша боли. И мне нужно выпить ее до дна.
– Пф-ф-ф! Хватит, Ташка! Хватит! Всё в прошлом, – отрывистым шепотом разрезаю оглушающую тишину и мотаю головой.
Хватит воспоминаний.
Никому они уже не нужны. У всех у нас теперь новые жизни.
Растираю лицо ладонями и, перекатившись на край кровати, поднимаюсь. Всовываю ноги в шлёпки и иду проверить, что могло вызвать шум.
В коридоре всё нормально, в гостиной тоже всё на своих местах. Заглядываю к Даше.
И вот тут усмехаюсь.
Ну, понятно. Перед сном маленькая хитрюшка решила немного поиграть в игру на телефоне, который папа подарил ей на Новый год. И отрубилась раньше, чем успела его хорошенько спрятать. Скорее всего, во сне повернулась и смахнула гаджет рукой на пол. Отсюда и шум, который я услышала.
Подняв мобильник, отношу его на стол и кладу так, чтобы утром дочка его непременно увидела. Ругать ее не собираюсь. Мы с Михал Михалычем решили, что ей пора постепенно привыкать к средству связи. В сентябре уже в школу, пусть умеет пользоваться. Нечего среди других детишек белой вороной быть.
Поправляю одеяло, целую Дашку в щеку и тихонько покидаю детскую. Шлепаю на кухню, включаю подсветку над плитой. Наливаю стакан теплой воды и выпиваю.
Прислушиваюсь к себе… смотрю в сторону выхода… Снова пойти лечь в кровать и ворочаться, зная, что сон бессовестно от меня сегодня сбежал? Или поступить иначе?
Хмыкаю.
Конечно, иначе.
Достаю из ящика под сидушкой углового диванчика плед, раскладываю его на подоконнике и забираюсь туда с ногами. Подтягиваю повыше колени, обнимаю их и, упираясь лбом в холодное стекло, смотрю на город. Город, который даже ночью не спит.
Глава 8
Наталья
На пару секунд замираю перед блестящей табличкой «Данилевич А.В.», старательно соскребая всю смелость и выдержку по сусекам, после чего резко вскидываю руку и отрывисто стучу по светлому деревянному полотну.
Как говорят, перед смертью не надышишься. Вот я и не пытаюсь, как и не тяну резину, раз уж начальство к себе вызвало.
Правда, начальство не моё, что немаловажно.
Да и цель вызова неясна.
Елена Борисовна, у которой я уточнила: «Зачем я главному юристу компании понадобилась?», не скрывая недоумения, пожала плечами и выдала вполне здравую мысль:
– Не знаю, Наташ. Сама у него спроси. С документами по «Нортону» мы благополучно вопрос закрыли еще в понедельник. Да и если бы какой-то косяк по работе вылез, первым делом дернули Татаринову, как начальницу отдела, или хотя бы меня, ее зама.
Не согласиться оказалось сложно. С понедельника до сегодняшней пятницы много воды утекло. Да и не того я полета птица, чтобы меня, простого экономиста, в обход руководства по работе вызывали.
Ответ на: «Зачем?», пока ехала в лифте, напрашивался сам собой.
Из-за интереса. Личного.
Или не интереса. А предупреждения. Но тоже личного. Например, чтобы я ничего лишнего среди сотрудников не болтала, что мы раньше друг друга с Андреем знали.
С одной стороны, кому оно интересно, если с тех пор много воды утекло? А с другой, учитывая, что я видела Андрея в компании с дочкой генерального, вполне обоснованная просьба. Ее даже понять можно.
Потому выдыхаю и даю себе мысленное напутствие всё внимательно выслушать и заверить Данилевича, что никаких проблем с моей стороны не будет, а потом быстренько распрощаться. Еще секундочку трачу, чтобы натянуть на лицо доброжелательно-нейтральное выражение, и уверенно жму на ручку. Распахиваю дверь.
– Андрей Викторович, здравствуйте. Вызывали?
Мне нравится, как звучит мой голос. Ровно, без дрожи или заискивания. Идеальный деловой тон. Прям-таки горжусь собой.
Данилевич покерфейс держит не хуже меня. Но вот дистанцию на «вы», не соблюдает.
– Привет, Наташа. Проходи, присаживайся, – произносит он мягче, чем хотелось бы, и делает легкий взмах рукой, указывая на стул, приставленный к его рабочему столу сбоку. – Воды или кофе хочешь?
– Нет. Спасибо.
Опускаюсь на мягкое сиденье, краем глаза отмечая, что он кивает. Кажется, в моем ответе даже не сомневался.
– Хорошо. Тогда к делу.
Андрей тянется к дальнему краю стола и подхватывает с угла верхнюю папку. Укладывает ее перед собой, но открывает не сразу. Дает мне возможность разглядеть и надпись на ней, и приколотую в верхнем правом углу небольшую фотографию.
Мою фотографию.
– Это же…
От понимания, что именно лежит перед Данилевичем, бросает в дрожь. Шокировано распахиваю глаза и рот…
– Ты правильно поняла, Наташа. Это твое личное дело, – Андрей спокойно озвучивает вслух то, что я недоговариваю.
– Но почему оно у вас?
– Потому что запросил.
– Зачем?
– Хороший вопрос, – на красивых губах появляется улыбка, но такая, что ответить на нее улыбкой совсем не тянет.
– И всё же?
– Не переживай. Я дам тебе ответ, – продолжает он размеренно, никуда не спеша, – а взамен попрошу ответить на мои вопросы.
Вопросы – это не просьба молчать, о которой я думала.
Вопросы – это сложно… очень сложно.
Господи, вот я попала!
Отвожу взгляд к окну. Не в попытке там что-то рассмотреть, нет. Просто хоть пару секунд лишних выгадать. С мыслями собраться. Но куда там… мысли разбегаются в стороны, как тараканы, никаких сил нет. А ведь только-только успокаиваться стала, ночами нормально спать…
– Хорошо, – киваю, не глядя на собеседника. – Задавайте свои вопросы.
Андрей снова не спешит. Я чувствую, как его тяжелый взгляд скользит по моему лицу, шее, вдоль ряда пуговичек на пиджаке лениво спускается вниз, к ладоням. Стараюсь максимально расслабиться, но расслабиться не получается. Не после того, как он спрашивает:
– Наташа, скажи, почему ты университет закончила лишь три года назад? А не пять, как должна была?
Я молчу. Поэтому он отвечает вместо меня.
– Наверное, потому, что брала академический отпуск. Верно?
– Андрей… – да к черту эти отчества! – послушай…
Но он не слышит. И каждое его новое слово падает мне на плечи, как кирпич. Один тяжелее другого, того и гляди придавит.
– И, наверное, я не ошибусь, сказав, что этот самый академ ты взяла сразу после того, как сбежала от меня. Так?
Дьявол!
– Отвечай!
Вспыхиваю от резкого возгласа.
– Да, так! И что? Что в этом такого?
– А то, что ты мне врешь, говоря, что Даша – это не моя дочь. Она же моя, Наташа. Признай этот факт! Сроки совпадают.
– Нет, – мотаю головой, – она – не твоя. Ты ошибаешься.
– Не верю! Я. Тебе. Не верю, – зло чеканит Андрей. Шумно выдыхает, откидываясь на спинку кресла, и тянет узел галстука, словно тот его душит. – Знаешь, тогда, перед исчезновением, ты, конечно, сумела выбить почву у меня из-под ног, рассказав, что, будучи моей девушкой, милой, нежной и искренней, ты параллельно встречалась с кем-то еще на стороне. Что полюбила того, другого по-настоящему, и ради него бросаешь меня. Но потом, успокоившись и перестав крушить всё вокруг, я стал анализировать твои слова, твое поведение и понял одну важную вещь. Знаешь какую? – я отрицательно мотаю головой, но Андрей и без этого продолжает. – Ты чисто физически не могла быть с другим, Наташа. Потому что каждую свободную минуту мы были вместе. Ты и я. Каждую Мать. Его. Свободную. Минуту. Мы строили планы. Мы любили друг друга. Я чувствовал это. Твое чувство было ничуть не меньше моего. Такое нельзя сыграть.
– Андрей…
– Нет! – он снова обрывает. – Дай я договорю!
Замолкаю. Это его право. Злиться. Ругаться. Обвинять меня.
Даже ударить, если станет легче.
Я действительно тогда растоптала его своими словами. Своими нелепыми признаниями в том, чего никогда не было и быть не могло. Какой другой парень, какая измена, если я кроме Данилевича никого из парней не видела?
Бред. Я любила Андрея безумно. Любила, больше жизни, но…
Всё равно предала, обманула… потому что в свои двадцать лет не видела иного способа выполнить поставленное передо мной четкое условие, чтобы спасти брата – разорвать нашу связь, оттолкнуть его, а после исчезнуть. Навсегда.
– Знаешь, – продолжает сидящий напротив меня мужчина, уже вновь контролируя себя. – Едва осознав, что ты меня обманула, я рванул к тебе, чтобы заставить перестать нести глупости, заставить признаться в обмане. Убедить, что ты моя. Только моя. Всегда была, есть и будешь. Как и я твой. Но ты исчезла. Исчезла бесследно и заблокировала телефон. Ваш дом оказался пуст, и соседи сказали, что вы отбыли еще сутки назад в неизвестном направлении. Не оставив ни адреса, ни номера для связи. Я искал тебя четыре долгих месяца, пока был в стране. И даже уехав заграницу, просил хороших людей продолжать поиски. Но ты растворилась словно дым. А когда спустя два с половиной года всё же нашлась, оказалось, что уже счастлива замужем. Тогда я тебя отпустил, потому что ничего не знал о ребенке. Но знаю о нем теперь. Я видел девочку. Дашу. Она похожа на меня. Глаза, волосы. Даже не спорь, что это не так. И в связи с этим у меня к тебе есть вопросы. Скажи, зачем ты так со мной поступила? За что ненавидела так сильно? В чём я провинился семь лет назад, что ты наплела какой-то ерунды, сбежала беременная и лишила меня права быть отцом?
Глава 9
Наталья
– Четыре месяца? – цепляюсь за слова, которые будто острые зубы вгрызаются в мозг и не дают покоя.
Данилевич, сверлящий меня пытливым взглядом, на секунду даже теряется.
– Что?
– Ты сказал, что оставался в стране еще четыре месяца, – повторяю его слова. – Это так?
– Ну да. Остаток мая, июнь, июль, август и первые две недели сентября.
– Август и первые две недели сентября… ничего себе?!
Губы непроизвольно дергаются в кривоватой усмешке. Чтобы не тряслись приходится их поджать, а нижнюю и вовсе закусить изнутри.
Я ведь знала, чувствовала, что будет тяжело окунаться в прошлое, в разъедающую боль и смятение тех дней. Знала, что старые раны, вскрывшись, опять начнут гноиться и смердеть. Морально к этому готовилась.
Но новые подробности не просто ранят, они опрокидывают, выбивая почву из-под ног.
Оказывается, Андрей был рядом, когда я так сильно в нем нуждалась. Когда рассыпалась на части, осознав, к каким последствиям привело моё «правильное» решение… он тоже искал меня, не улетал.
А я поверила, тому, кто играл нами, как ониксовыми фигурками на шахматной доске. Переставлял в нужные комбинации без жалости и сожалений, холодно и продуманно, преследуя лишь личные цели для дальнейшего обогащения.
Господи, меня провели, как малолетнюю дурочку. Соврали, и я поверила. Купилась на раз-два, хотя чему удивляться?
Малолетней дурочкой я и была.
Той, кто пусть и осознавал размер цинизма богачей, но, как теперь выясняется, лишь в небольшой его части, не до конца. А ведь понять было не столь сложно, тем более я на собственной шкуре испытала, как не просто одного человека, а всю семью, включая прикованного к постели ребенка, всего за сутки из одной точки земного шара переместили в другую и не оставили при этом следов. Никаких.
А если и оставили…
– Андрей, если уж мы решили быть друг с другом откровенны, хотя ты и думаешь, что я тебя обманываю на счет Даши, скажи. Ты сам нанимал людей, которые вели мои поиски?
Данилевич отвечает не сразу. Не сводя с меня тяжелого взгляда, он подается вперед. Упирается локтями в стол и прижимается губами к сцепленным в замок пальцам. Прищуривается и на несколько секунд проваливается внутрь себя.
Я понимаю, что он сейчас делает.
Андрей правильно сказал: мы проводили друг с другом слишком много времени, каждую свободную минуту из тех пятнадцати месяцев и шести дней, что были вместе. Мы постоянно общались и узнавали друг друга, делились мыслями и планами, обсуждали что любим, чего боимся, о чем мечтаем. Мы слишком хорошо знали друг друга. Поэтому ему не потребовалось много времени, чтобы разобраться, что мои слова об измене звучат бредово. Разобраться и рвануть добиваться правды.
То, что он опоздал, – дело другое. Не удивлюсь, если ему специально помогли опоздать, сыграв ювелирно и грамотно. Так, что он этого даже не ощутил.
Мои же вопросы толкают Андрея, не просто провалиться в прошлое, а начать его анализировать с той стороны, о которой он, похоже, раньше не задумывался, начать перекраивать события по новым лекалам, откидывая в сторону старые мерки, что считались им долгое время верными и незыблемыми.
– Нет, не сам, Наташа, – произносит он вслух то, что я уже поняла раньше. – Тогда я еще был зеленым студентом без серьезных связей и личных денег, поэтому просил помочь мне отца.
Сглатываю наполнившую рот горькую слюну и, грустно усмехаясь, киваю.
– Я так и думала.
– Подожди, ты хочешь сказать, что мой отец не находил тебя все те годы специально?
Запрокидываю голову, чтобы не проронить ни одной слезы, и едва сдерживаю порыв засмеяться в голос. Громко, болезненно, может даже истерично.
А что? Теперь-то можно. Теперь-то кукловоду уже нечего мне предъявить.
Судьба сама столкнула нас с Данилевичем. Ни я его уже не искала. Ни он меня. Каждый давно живет своей собственной жизнью. Всё, как желал Виктор Егорович.
– Твой отец, Андрей, никогда меня не искал… – проговариваю тихо, но мысленно я каждое слово кричу, – потому что он никогда не терял меня из виду.
– Не терял из виду? Ты серьезно? Ты понимаешь, в чем сейчас обвиняешь человека, который прекрасно к тебе относился?
Смотрю Андрею в глаза и медленно киваю.
Раз. Второй. Третий.
О, да, Виктор Егорович относился ко мне прекрасно. Тут не поспоришь и не упрекнешь.
Он привечал меня у себя в доме. Встречал с улыбкой, жал руку, сидел со мной и с сыном за одним столом, пил чай и интересовался учёбой и планами на будущее.
Но при этом строил собственные грандиозные планы на своего единственного обожаемого отпрыска. Планы, в которые я, обычная рядовая девчонка без богатых и могущественных родственников за спиной, не вписывалась. Никак. Абсолютно.
И да, теперь я действительно обвиняю старшего Данилевича в двойной игре. В том, что именно он разлучил нас семь лет назад. Ловко и действенно сработав.
С себя вины тоже не снимаю, ведь я приняла окончательное решение исчезнуть. Я сказала: «Да! Согласна!». Но подтолкнул меня к нему именно Виктор Егорович.
– Более чем понимаю, Андрей, – произношу вслух, глядя в настороженные голубые глаза. – Скажу больше, он сам организовал мое исчезновение.
– Что?
Представляю, как ему сложно всё это слышать. Но если он сам так настойчиво рвался узнать правду, не захотев оставить прошлое в прошлом, то пусть уж знает всё.
– Меня поставили перед выбором. Либо я остаюсь в городе с тобой и тогда мой брат, если выживет, навсегда останется овощем, привязанным даже не к инвалидному креслу, а к кровати. Либо рву с тобой все связи и сваливаю туда, куда меня отвезут, зато у Гришки появляется призрачный, но шанс вернуть себе полноценную жизнь.
– О чем ты вообще говоришь, Наташа?! – хмурится Андрей. – С чего вдруг ваш Гришка мог стать овощем? Он же всегда активным подростком рос.
– Всегда. И слишком активным, ты прав, – произношу бодро, но совсем невесело. – Пока его не сбила машина. Это случилось в тот, день, когда мы с тобой виделись в последний раз. Они возвращались с пацанами из школы и, как обычно, по дороге гоняли мяч. Кто-то неудачно отбил, мяч полетел на проезжую часть. Гришка думал, что успеет. Камаза он не заметил. А водитель не заметил его. Мой братишка не умер сразу под колесами той махины только чудом. Было раздроблено всё, что можно, плюс черепно-мозговая. Ему не давали шансов. Хотя, – закусываю губу, сильно, до боли, чтобы не заплакать. Даже сейчас, столько лет спустя, вспоминать очень больно. – Один шанс всё же давали, если переправить пациента в специализированную клинику, где есть необходимые специалисты.
– И ты, узнав всё это, не пришла ко мне? Не попросила помощи? Почему?
Усмехаюсь и качаю головой.
– Андрей. Ты был первым, к кому я рванула. Со всех ног. Ты всегда и во всем был первым у меня. С тобой я делилась всем. Больше, чем с мамой. И тогда тоже побежала к тебе. Просить совета, помощи, поддержки, объятий, тихих слов, что всё будет хорошо. Всего, чего ты для меня никогда не жалел. Но в тот раз тебя не оказалось дома. Ты уехал в университет на консультацию, трубку не брал. Зато дома был твой отец. Он меня выслушал, посочувствовал, а потом сказал, что всегда мечтал, чтобы его единственный сын учился заграницей. И женился не на мне, девочке пусть хорошей, но ничего полезного не несущей в семью, а на дочери его партнера по бизнесу, Марине, кажется. Я слушала его, но не понимала, к чему он всё это говорит. А он продолжал дальше, что против меня ничего не имеет и даже готов помочь, если я помогу ему.
– Поможешь чем? Бросив меня и тем самым подтолкнув уехать в другую страну и выбрать давно навязанную, но неинтересную мне девицу?
– Да.
– И ты согласилась?
Облизываю пересохшие губы, жалея, что отказалась от ранее предложенного стакана воды, и снова киваю.
– Да, Андрей. Я согласилась. Я оказалась меркантильной дрянью, выбравшей деньги для лечения моего брата.
Во взгляде Андрея столько шока и неверия, хотя он старательно пытается это скрыть, что на несколько секунд мне становится его искренне жаль.
А потом я глухо продолжаю:
– И, прежде чем ты спросишь, почему я не дождалась тебя и не попросила денег у тебя лично, отвечу. Виктор Егорович меня предупредил, что не даст ни копейки на лечение Гришки, если помощь у него попросишь ты.
– Я… я просто не понимаю… у меня нет слов… как вы так все… – Данилевич снова тянется к галстуку, только на этот раз его не ослабляет, а стаскивает вообще. Отбрасывает в сторону и, резко поднявшись из кресла, отходит в другой конец кабинета. Останавливается у окна и, упершись кулаками в пластиковый подоконник, склоняет голову.
Не считая его тяжелого дыхания, кабинет наполняется тишиной. Горькой, болезненной. Такой давящей, что я приоткрываю рот и стараюсь втягивать в себя воздух беззвучно, чтобы ничем ее не нарушить.
– Наташа, я ожидал от тебя откровений, но совершенно не таких, – произносит он глухо через несколько минут.
Пожимаю плечами. А что тут сказать? Я сама в свои двадцать лет не ожидала попасть под асфальтоукладчик, пусть и иносказательно.
Но кто б меня об этом спрашивал?!
Прочищаю горло и отвечаю на самый первый заданный им вопрос:
– Ты был прав, Андрей, когда посчитал, что я тебя обманула, сказав про другого парня. Никого у меня кроме тебя не было. Но ты ошибся, посчитав, что я тебя ненавидела и пыталась наказать своим исчезновением. Тогда я думала только о том, что срочная операция за границей подарит жизнь моему брату и спасет от разрыва мамино сердце. О беременности я не знала.