Хозяин Деревни

Глава 7

АЛЬБЕРТ

До дома доезжаем за тридцать семь минут.

Сам не знаю, зачем засекаю время. Но засекаю. Как и не перестаю всю дорогу постоянно оглядываться.

Под конец пути шея не просто побаливает, а проклинает меня за упрямство и недоверие к собственному водителю. Кажется, что он то слишком гонит, то резко входит в поворот, то специально одни кочки и ямы выбирает, чтобы снегурка свалилась с сидения и сама себе навредила еще больше.

Бред.

Понимаю, что клинит… и не фигово так. Но тормоза будто не работают.

Когда сворачиваем на «свою» тропу, уводящую непосредственно к дому, стараюсь бесшумно выдохнуть. Всё. Бездорожье кончилось. Теперь гладко, как по стеклу. Осталось совсем чуток попетлять, и будем на месте.

Ворота оказываются распахнуты. Парни стоят на вытяжку. Ждут уже.

Ну ясно. Влад предупредил. Правильно.

Из машины выбираюсь, как только та тормозит.

– Пусть Серафима комнату приготовит и ванну наберет, – кидаю Павлу и иду к задней двери. Открываю и тут же ловлю тихий полувздох-полустон.

Девчонка.

Очнулась? Что-то болит? Где?

– Эй! Пришла в себя?

Просовываю голову в салон, стараюсь поймать ее взгляд.

Нет, бесполезно. Глаза закрыты. Только длинные ресницы подрагивают на чуть порозовевших щеках и с пухлых губ очередной глухой стон срывается.

Ага, и руки вместо того, чтобы не мешать, начинают меня отпихивать, когда тяну ее на себя, вызволяя с заднего сидения автомобиля.

– Тш-ш-ш, не буянь, злюка.

Прижимаю ее к себе теснее, чтобы нигде не застрять. Выбираться из «гелика» с девушкой, пусть и хрупкой, на руках – та еще задачка. Вместительный салон как по волшебству сужается до размеров спичечного коробка.

– Помощь нужна? – слышу голос Влада.

– Нет. Хотя, дверь придержи.

Придерживает.

Выбираюсь. В свете уличного освещения бросаю взгляд на лицо снегурки, и в этот момент она жадно хапает губами воздух и распахивает свои глаза.

Ореховые.

Не карие, а именно ореховые. Светлые. Особенно в обрамлении черных ресниц.

И п..здец какие испуганные.

В следующую секунду малышка начинает выгибать и биться в моих руках. Не для виду. Отчаянно. Агрессивно. Так, будто я – маньяк, а она свою жизнь защищает.

– Эй, тише! Тише! Мы не причиним тебе вреда, – пытаюсь ее успокоить и попутно не словить оплеуху по роже.

Привыкший выхватывать детали разом мозг, отмечает и полную дезориентацию, и расфокусированный взгляд. А еще дикий страх и какую-то обреченность, пробуждающую что-то у меня внутри.

– Хватит истерить! – а это уже Влад рыкает, решая помочь.

Он ловит тонкую кисть в непосредственно близости от моей щеки, прижимает ее к телу, фиксирует женский подбородок, обхватывая пальцами, и заставляет девочку посмотреть ему в лицо.

– Мы – не враги. Не дури!

Да фиг там!

Брюнетка будто не слышит, извивается сильнее. Еще и скулить начинает, как раненый зверек.

Кукуха на вынос. Потряхивает.

– Влад, не трогай, – велю начбезу, параллельно ставлю девушки на ноги.

Но не отпускаю, прижимаю к себе крепче, поддерживая, чувствуя, как ее ведет, но больше стараясь защитить… от собственного подчиненного.

Зашибись, инстинкты проснулись.

Обнимаю хрупкое тело обеими руками, поглаживаю по спине, волосам и охреневаю от того, какая же малявка сейчас находится в моих руках. Невысокая, тощая, но фигуристая. Даже через бесформенную куртку ощущаю ее пышную грудь.

К месту, ага!

Звездец, Гольдман, тебя кроет.

Что дальше?

А дальше обоняния касаются цветочные духи. Легкие, едва ощутимые. И ещё что-то манящее, дурманящее именно внутреннее чутьё, не рецепторы даже. И эти ощущения настолько непривычны и новы, что на доли секунды теряюсь, чтобы уже в следующую грязно выругаться.

– Тш-ш-ш, не дерись, – горячим дыханием касаюсь темноволосой макушки.

Снегурка вскидывает голову, смотрит дико, как загнанный в ловушку зверек… но не отталкивает больше. Жмется сильнее, будто тепло ищет.

Мля…

Зима, Берт! Мозги включай!

– В дом пойдем, – говорю негромко, стараясь не напугать, и ловлю непонимание и очередную волну страха.

Вглядываюсь в разводы крови по щекам, тянусь к волосам, убираю их за ухо…

– Ссука! Грёбаный городовой! Влад, она реально не слышит, – шиплю сквозь зубы.

Не хочу, чтобы девочка прочитала по губам и догадалась, какой я матерщинник.

А вот желание не просто разобраться, что на дороге произошло, но сделать это в максимально короткие сроки – прогрессирует.

– Найди всё что можно и нельзя по аварии, – рыкаю и тянусь к карману.

Вынимаю телефон и, попеременно то, благодаря, то проклиная Т9, набираю текст:

«Ты в безопасности. Это мой дом»

Сую снегурке под нос и, заметив, что прочитала, указываю в сторону крыльца.

– Пойдешь?

Вижу, как подрагивают влажные ресницы, как беспокойный взгляд мечется от моих людей во дворе в сторону входной двери, и легко считываю вздох облегчения на слегка порозовевших губах, когда та самая дверь распахивается, а на пороге возникает Серафима в своей любимой меховой жилетке поверх халата и валенках.

– Альберт Янович, доброй ночи. Я всё сделала, как велели. Кровать чистым бельем застелила, воду в ванну набрала. А вы чего ж тут мерзнете?

– Воздухом дышим, – не сдерживаю улыбки. Смотрю на гостью и киваю ей в сторону крыльца, – теперь идем?

– Да.

Вот только сказать у нее получается чуть лучше, чем сделать хоть шаг. Слаба. Слаба до невозможности.

Котенок трёхдневный, пожалуй, сильнее.

Не желая медлить и рисковать, что тонкие ноги откажут, подогнутся, а красивый носик встретится со ступенями, подхватываю брюнеточку на руки и в восемь шагов заношу ее в дом, затем в гостиную. Усаживаю на диван и отступаю на пару шагов, чтоб дать осмотреться:

– Добро пожаловать в мой дом.

***************************************

Дорогие читатели, приглашаю в новинку "Сделка. Я тебе верю"

https://litnet.com/shrt/uJPM

– Тебя можно поздравить с будущим материнством? – нечитаемый взгляд темно-синих глаз медленно соскальзывает на мой плоский живот, а затем вновь возвращает внимание лицу.
Губы сами собой дергаются в легкой усмешке.
– Меня – нет. Можешь поздравить с этим знаменательным событием моего мужа и его любовницу, – веду подбородком в сторону голубков, стоящих в компании моего свекра.
– Разве Ольга не суррогатная мать?
Иван прищуривается, а мне хочется рассмеяться в голос. Громко, от души. Но я себе этого не позволяю, слишком крепкие прутья у клетки, в которой меня держат. Один неверный шаг в сторону – моментально последуют санкции.
Так рисковать я не готова…
https://litnet.com/shrt/uJcM

Глава 8

Короткий стук в дверь обрывает наш с Томилиным разговор.

– Можно?

На пороге кабинета переминается Шац.

– Иван Степаныч. Конечно, проходите, – делаю приглашающий жест рукой. – Выпьете?

Указываю на комод, где на подносе стоит початая бутылка Джека, ведерко со льдом, чистый фужер и тарелка с ломтиками лимона.

Доктор переводит взгляд с меня, сидящего в кресле за рабочим столом, на Влада, расположившегося на диване, кивает.

– Кхм, не откажусь.

Многообещающее начало.

Делаю небольшой глоток из своего стакана, ощущая, как теплая волна омывает гортань и дразнит рецепторы волшебным ароматом, а затем прокатывается по пищеводу вниз. Медленно выдыхаю.

Дожидаюсь, когда Шац, приготовив себе напиток, расположится на свободном месте, интересуюсь:

– Как она?

Вопрос на миллион долларов. Хотя последнему дураку понятно, что хорошо – вряд ли может быть.

– Не слышит.

Поджимаю губы. Это я и сам выяснил… еще час назад, когда мы со снегуркой недолго общались с помощью телефона.

Теперь же меня интересуют детали. Сильно интересуют. Потому что разбитую переносицу я тоже срисовал, как и синяки на запястьях.

А Серафима, помогавшая Эльзе принимать ванну, куда меня, естественно, не приглашали, поделилась, что у девчонки большая гематома на животе и отчетливые следы пальцев на шее сзади. И, судя по размерам отпечатков, вряд ли брюнеточку так крепко обнимала любимая подружка.

– Разрыв барабанных перепонок, Альберт Янович, вещь очень и очень неприятная. Это постоянные головные боли, головокружение, тошнота, рвота. Лекарства я выписал, но только время покажет, восстановится слух или нет. Частично или полностью.

– А может не восстановиться?

Представляю, что снегурка идет вдоль трассы и не слышит, как мимо в опасной близости проносятся и сигналят дико ревущие машины, и внутренне ежусь.

Хреновый расклад. Очень.

– Всё может быть.

Нет. Меня подобное не устраивает. Хочу конкретики.

– Как скоро станет ясно? – щурится Влад.

Да, мне тоже интересно.

– Все зависит от организма. Может, через несколько дней всё нормализуется, а может, через месяц придется делать новое обследование и прибегать к операции.

– Это же не авария, – говорю я то, что и так понятно.

Качает головой.

– Нет. Ее ударили одновременно по обоим ушам, поэтому такой результат. Хорошо то, что не случилось кровоизлияния в мозг.

Да уж, действительно хорошо.

– Другие повреждения?

Доктор делает глоток виски, морщиться. От чего?

От градусов напитка, от моего вопроса или от того, что собирается ответить.

– Гематомы не опасны, мазь я выписал и передал вместе с другими назначениями вашей помощнице.

Так-так-так.

– А что опасно? – ловлю на оговорке и сжимаю свой фужер так сильно, что костяшки пальцев белеют.

– Девушка долго пробыла на морозе. Обморожения пальцев она, к счастью, избежала, но организм ослаблен. И сильно. Простуда сейчас только начинает набирать обороты. И во что всё выльется – сказать сложно.

– Предотвратить?

Откидываюсь на спинку кресла, стараясь не сильно сжимать подлокотники.

– Я вколол ей антибиотики, не дожидаясь ухудшения. Но первые симптомы не радуют. Легкие забиты, дыхание тяжелое, температура идет вверх. Дальше явно проще не будет.

– И? Какие варианты?

– Забрать ее в клинику, – пожимает плечами Шац и тянется вперед, чтобы поставить пустой стакан на салфетку. – У нас там прекрасное оборудование и отличный персонал. Девушке будет обеспечен круглосуточный уход и…

– Нет!

Отталкиваюсь обеими руками от стола, сдвигая кресло назад, и поднимаюсь на ноги. Отхожу к окну и устремляю взгляд в пока еще темное небо, на котором постепенно начинают блекнуть звезды.

– Альберт, ты уверен? – легко различаю в голосе Влада недоумение. – Пусть девчонку подлечат, а потом ее можно будет забрать и выяснить всё…

– Нет. Эльза останется здесь, – оборачиваюсь и смотрю на собеседников по очереди. – Вы, Иван Степаныч, осмотрите ее еще раз утром, а потом уже мы решим, какая нам нужна медсестра и какое дополнительное оборудование. А ты, Влад, займешься расследованием. Я хочу знать всё, не дожидаясь того, сможет Эльза нам что-то объяснить или нет.

– Прошу прощения, Альберт Янович, – откашливается Шац, когда я отвожу взгляд от начбеза, дождавшись от того согласного кивка. – Она – ваша родственница? Близкая подруга? Просто вы раньше никогда не…

… никогда не вел себя подобным образом…

… никогда настолько ярко не проявлял эмоции…

… никогда так остро не реагировал на боль других…

Сам знаю.

Знаю. Прекрасно.

А еще помню, как недоумевал на слова хорошего друга, горевавшего над могилой девчонки, которую знал от силы пару месяцев.

Я тогда спросил его: «Неужто влюбился так сильно, зная ее всего-ничего?!»

А он ответил: «Да, Берт. С первого взгляда. Как увидел, понял, что моя. И поверь, влюбиться – не так страшно, как кажется. Страшно другое – проебать это чувство, потому что зассал, стал тянуть и раздумывать. У меня вышло именно так… и этого врагу не пожелаю… Не повторяй мою ошибку. Помни, что второго шанса может не быть. Не упускай первый и не откладывай на попозже… потому что порой попозже может не наступить, и вся жизнь станет пустой и ненужной…».

============

Приглашаю в еще одну мою Сделку "Чужой жених. Нам нельзя"
Главный герой - Томилин. https://litnet.com/shrt/9qmi

Мне казалось, мы оба влюбились с первого взгляда. Цветы, прогулки, разговоры. Нежность в каждом движении, забота, ласка. Огненная страсть на прохладных простынях.
А потом он исчез.
Мы встретились за десять с лишним тысяч километров от Москвы спустя несколько месяцев. Я по-прежнему свободная и чуть-чуть беременная. А он – он чужой жених.

=====

Глава 9

ЭЛЬЗА

Происходящее вокруг настолько выпадает из моей повседневной реальности, что в попытке спасти сознание, я решаю не сопротивляться и принимать всё, что подкидывает мне богатое воображение.

Незнакомцы, не спешащие меня обижать?

Пусть будут незнакомцы. Я же хотела увидеть посреди леса людей.

Удивительно красивый, будто с новогодней картинки терем из оцилиндрованного светлого дерева, окруженный высоким кованным забором?

Пусть будет и то, и другое. И терем, и забор. Ведь в доме я непременно согреюсь, а ограда защитит меня от трех подонков, желавших поиздеваться.

Незнакомая женщина, всячески старающаяся помочь? Ее добрые глаза, смотрящие с участием, и заботливые руки, аккуратно промывающие мне волосы и закутывающие в бесподобно теплый халат?

Да-да-да, согласна! Пусть она не уходит. Одна я боюсь не справиться… и вообще одна боюсь… теперь боюсь…

Красивая комната с резной мебелью? Невероятно большая кровать и воздушное пуховое одеяло?

Боже, кажется, я попала в рай.

Мужчина в возрасте с саквояжем, под завязку забитым лекарствами и стетоскопом на шее, обещающий меня вылечить?

Конечно, пусть лечит. Я совершенно не против.

Вовсе не против, потому что неважно себя чувствую.

Совсем неважно. Мне плохо и сильно больно. Порой катастрофически.

Я то дико мерзну и стучу зубами, то заживо сгораю в котле.

То уплываю сознанием в дали дальние, где свежо и прохладно, то возвращаюсь, чтобы страдать от жажды и чувствовать, как каждая клеточка пульсирует агонией.

То борюсь за каждый вдох, потому что закладывает нос, а легкие полыхают огнем, то скручиваюсь клубком от кашля, который в один момент душит, а в другой вызывает рвоту.

Я слаба, как котенок, для которого поднять веки – первый подвиг, сфокусировать взгляд – второй, самостоятельно удержать в руках чашку – третий, проглотить ложку бульона – четвертый, сказать пару слов осипшим горлом – пятый. И так до бесконечности.

Я будто эпицентр несчастий, боли и страданий, где детали перемешиваются, а очередность путается.

От этого сильно хочется плакать. Безудержно.

Хотя, конечно, не от этого. А от того, что я не слышу.

Ничего не слышу.

Лишь оглушающий звон. И собственный, бьющий набатом пульс. Словно молоток судьи, оглашающего приговор моей беспомощности.

Мне страшно.

Жутко страшно думать, что в двадцать семь лет я оглохла и, возможно, стала инвалидом. И слова врача… написанные на листке блокнота, чтобы я могла их понять… что рано терять надежду, что звон пройдет через несколько дней, мало утешают.

Очень и очень мало.

Несколько дней в аду, где непрекращающаяся мучительная боль подстегивает страх, а тот в свою очередь, нарастая, подогревает боль.

И так по кругу… боль и страх, страх и боль… бесконечно.

Моя жуткая реальность… в звенящей тишине.

А если она станет моей повседневностью?

Боже, только не это… Только не слух, который, оказывается, безмерно важная штука.

Говорят, по-настоящему мы начинаем ценить вещи, лишь их потеряв.

Каждый день, каждый час, каждую минуту личного апокалипсиса я на собственном примере убеждаюсь в правильности этих слов. Трогаю уши без остановки, ощупываю, надавливаю, а они… не работают.

Ни днем, ни ночью, ни новым днем.

И чем больше выздоравливает организм от простуды, тем сильнее накрывает беспомощность.

От нее очень хочется скрыться. Сбежать. Со всех ног…

Хотя бы в сон.

Но и там мне нет покоя. Постоянно мучаю кошмары. Одинаковые и от того более реальные. Трое подонков, не зная усталости, мчатся за мной по ночному лесу, загоняют как дичь, настигают и, дико хохоча, раз за разом бьют по ушам. Резко, больно.

Мгновенный громкий хлопок – и я кричу.

Кричу и реву.

Навзрыд.

И просыпаюсь. Но не от собственного голоса (я же его не слышу!), а от того, что начинаю задыхаться. От того, что меня колотит, сердце сходит с ума, а от соленой воды печет глаза и чешется кожа.

Какая же я жалкая, боже мой.

– Тшшш, иди ко мне, – нет эту фразу я не слышу, но считываю ее по губам.

Мужчина.

Высокий. Сильный. Серьезный. Он приходит ко мне каждый раз, когда я вижу повторяющийся из раза в раз ужасный сон.

Приходит и днем, и ночью, и медленно, четко выговаривает эту фразу...

Затем протягивает телефон, где напечатано сообщение, которое я давно запомнила наизусть:

«Эльза, всё хорошо. Ты в моем доме, и ты в безопасности. Никто тебя больше не обидит».

А после не уходит.

Он забирается на мою кровать, садится в изголовье и обнимает. Просто обнимает. Столько, сколько мне требуется, чтобы успокоиться, прийти в себя и задремать. Уже без страха. Уже с пониманием, что он не пустит в мой сон ни одного дурного монстра.

***

Это жутко – ориентироваться только на зрение, осязание, и еще на совсем немного восстановившиеся обоняние и вкус.

Без звуков смотреть на людей, топающих, разговаривающих, хлопающих дверьми, смеющихся – дико. Они будто ненастоящие, из другой вселенной. Параллельной. Фальшивой. Не моей.

А в моей все тот же звон – нестерпимый, жуткий.

И удары сердца – тук, тук, тук… Гулкие. Пульсирующие. Как чеканные шаги, раздающие в огромном пустом зале.

Сложно себя контролировать.

Безумно сложно.

Ладно еще, когда сидишь в своей спальне. На кровати, упершись спиной в стену. Знаешь, что никто не сможет подкрасться сзади и навредить. Ведь всех вошедших непременно увидишь. Зацепишь хоть краем глаза.

Но стоит выйти из комнаты, покинуть безопасное убежище – и всё – одолевает паника. Кажется, за спиной точно кто-то ходит, топает громко и беззаботно, или крадется, переступая по слегка поскрипывающих половицам, чтобы… да неважно, что… важно, что я не слышу.

НЕ СЛЫШУ!

И не могу себя защитить.

Ни один реальный звук в моем мире больше не существует. А постоянное напряжение выматывает похуже болезни, которая пусть и нехотя, но отступает.

Спустя три дня мне уже не хочется беспробудно спать, и я впервые отваживаюсь подняться с кровати самостоятельно, подойти на подрагивающих ногах к окну и выглянуть наружу. Увидеть кованный забор, который оказывается не картинкой разгулявшегося воображения, а реальной защитой, окружающей огромную территорию; темнеющий вдали лес, укрытый сверкающим на солнце снегом, и бескрайнее голубое небо, от которого слезятся глаза.

Спустя четыре дня я, урвав свободное между капельницами и уколами время, отваживаюсь принять душ. На быструю руку, чтобы не отругали.

Ну не могу ходить с грязными волосами, хоть тресни. Они раздражают ужасно, пусть и заплетены в косу. Тело, покрытое тонкой противной пленкой пота, тоже нервирует. Хочется то чесаться, то рычать, то выть, потому что кажется – от меня воняет.

Сильно.

Или не кажется?

Господи, я не знаю! Не чувствую! Но влажных обтираний мне однозначно мало.

На пятый день отваживаюсь покинуть убежище.

Долго стою перед закрытой дверью, разглядывая белое матовое полотно из цельного дерева, такого же цвета откосы, тонкую щель у пола и черную металлическую ручку. На ней зависаю особенно. Но всё же решаюсь.

Несмело тянусь, касаюсь прохладной гладкой поверхности и легонько поворачиваю.

Переступаю порог с дико колотящимся сердцем. Кровь так яро бежит по сосудам, пульсирует с шумным… Вух! Вух! Вух!.. что, восстановись в эту секунду слух, я и тогда бы не услышала ни звука, клянусь.

Осматриваюсь.

Просторный холл. Справа еще одна дверь, похожая на мою. Вдоль торцевой стены угловой кожаный диван цвета топленого молока. В масть ему банкетки. Шахматный столик с фигурками из оникса. Чуть ближе ко мне резные перила лестницы, ведущей на первый этаж. И мансардное окно, добавляющее света.

Слева длинный коридор, заканчивающийся двустворчатым распашным французским окном. Еще несколько похожих дверей с обеих сторон. Везде картины. И никого.

Наверное…

Сглатываю страх и уверенно закрываю за собой дверь. Прятаться, конечно, хорошо, но вечно это продолжаться не может. Пора двигаться дальше.

Медленно ступая, приближаюсь к лестнице. Огибаю поворот и…

Блеснувший экран телефона привлекает внимание. Переворачиваю – мама пишет.

«Привет, дочь, ну как ты? Как горло? Лучше стало?»

«Немного. Но говорить пока не могу, больно»

Легенду моим родителям придумали за меня.

Оказывается, пока была в беспамятстве, мамочка, словно чувствуя беду, постоянно названивала. Вот хозяин дома и предпринял меры, чтобы и ее успокоить, а заодно дать мне время прийти в себя.

Он сам ответил на вызов. Представился коллегой по работе и рассказал, что я простыла. Сильно. Так, что пришлось обратиться к врачам. Но главная проблема – из-за перенапряжения и переохлаждения пропал голос.