Немая девочка

Глава 6

ЗАХАР

– Еще одно, – оборачиваюсь к Лере, – Презерватив порвался. Дай ей какую-нибудь таблетку, чтобы избежать последствий.

Дергает губами, намереваясь что-то сказать, но, напарываясь на мой пристальный взгляд, сдувается и кивает.

– Препарат экстренной контрацепции оставлю Юле вместе с инструкцией. Сейчас девочку будить не стану. Очередной истерики не надо ни ей, ни мне.

Это уж точно. Пусть отдыхает. Хотя, по виду, она и во сне мается.

– А по времени поздно не будет?

Не то чтоб я сильно трясся за последствия – никогда от них не бегал и за свои поступки всегда отвечаю, – но Ионовой этот геморрой в любом случае не сдался.

– Нет. Препарат применяют в первые семьдесят два часа после незащищённого полового акта. Не переживай, успеет она проснуться.

Лера позволяет себе улыбку, на которую я не отвечаю. Поняв это, вновь становится серьезной.

– Не волнуйся, – повторяет еще раз. – Я проконтролирую. Юля сделает, как надо.

Раз так, то ладно. Хоть одна проблема снимется с повестки дня.

– Спасибо, – благодарю и, освободив Кобасовой проход в спальню Кати, устремляюсь по коридору к лестнице.

Бросаю короткий взгляд на часы – по времени Стас уже должен подтянуться. Впереди бессонная ночь и решение кучи вопросов, а с утра сделка с итальянцами, на которой нужно быть как штык и без опозданий.

– Захар.

Негромкий призыв заставляет тормознуть и обернуться.

– Да, Лера?

Стоит, переминается с ноги на ногу.

– Ты… мы… – прочищает горло, убирает прядь темных волос за ухо. Не то, растягивая время и стараясь задержать подольше, не то собираясь с мыслями.

Заставляю себя не вскипать, но бровь приподнимаю. Намекаю, что все еще тут и жду продолжения.

– Мы могли бы с тобой завтра поужинать? Обсудить дела, – кивает на дверь, где спит Ионова, – да и просто поболтать. Я соскучилась…

– Нет, – отсекаю, не раздумывая, – состояние Кати можно обсудить по телефону. А на «просто поболтать», прости, Лер, абсолютно нет времени.

Да и желания, в общем-то, тоже нет. Но об этом умалчиваю. Бабские обидки наблюдать нет ни времени, ни желания.

Фактически стыдиться мне нечего.

Кобасовой отношений я не предлагал, долгоиграющих намеков никогда не делал и ничего не обещал кроме редких встреч. Исключительно по взаимному желанию и на свободной территории.

Правда, пару раз она меня к себе всё же заманивала, обещая ужин не хуже ресторанного и последующий сервис «ultra all inclusive» со всеми вытекающими. И один раз оставалась в этом доме. Но тогда Стас валялся с ранением, и за ним требовалось тщательное наблюдение. Гонять врача туда-обратно смысла не видел.

Все остальное время, последние полгода примерно, мы встречались пару раз в месяц. Обедали в ресторанах, после ехали в гостиницу, а утром или даже той же ночью разъезжались до следующего созвона. И ни о какой верности, ревности или каких-то ограничениях в других партнерах речи не велось.

– Что ж… может, тогда в другой раз…

Игнорирую слишком явный посыл переиграть все на конкретную дату, как и жаркий призыв во взгляде с поволокой. Поднимаю руку и демонстративно смотрю на часы.

– Извини, Лер, реально спешу. Да и тебе не стоит задерживаться, поздно уже. А впереди дорога домой и длинная рабочая неделя.

Ответа не жду, обиженный вздох пропускаю мимо ушей. Развернувшись, устремляюсь к лестнице. Достигнув, спускаюсь вниз и в холле пересекаюсь с домработницей.

– Захар Тимурович, я воду и холодный чай наверх несу, – отчитывается она, замечая мой взгляд на поднос с графином и прочими мелочами.

Киваю.

– Правильно, Юль, неси. И еще, – указываю на нее пальцем, – тебе Валерия инструкции даст. Сделай все четко. Это важно.

– Хорошо, Захар Тимурович. Всё выполню.

– Давай.

Отворачиваюсь.

– Может, вам со Станиславом Антоновичем чай-кофе подать? Или ужин разогреть? Я быстро успею.

Забота Юли вызывает теплую улыбку, шесть лет у меня служит и каждый раз старается обогреть, помочь, особенно последние два года.

Но от предложения все-таки отказываюсь:

– Спасибо, Юль, но не надо. Ты лучше дождись, пожалуйста, Валерию. Как уйдет, можешь тоже идти отдыхать.

Кивает.

Расходимся.

Стас уже ждет в кабинете. Стоит у окна, заложив руки за спину. Оборачивается, как только я вхожу.

– Может, тебе что покрепче выпить? – намекает на недавний кофе, перехватывая мой хмурый взгляд.

Ухмыляюсь. Идея вполне себе, вот только…

– Нет, обойдусь. Голова нужна светлой.

Соглашается. Отходит к бару, разливает по двум стаканам тоник с лимоном. Один толкает по столу мне, из второго сразу отпивает.

Я же, вытащив телефон из кармана брюк, занимаю любимое кресло и перекидываю Нилову фотографии, присланные Кристиной. Дожидаюсь, когда начальник безопасности откроет сообщение и оценит сходство девиц – Кристину он знает, а Катерину видел лишь на фото в паспорте, и там она совсем не та.

Ловлю момент осознания, интересуюсь:

– Ну как?

В ответ получаю витиеватый трехэтажный мат и закономерный вопрос:

– Что за хрень, Захар?

Пожимаю плечами и, как тост, приподнимаю свой стакан.

– А это, мой друг, тебе и предстоит выяснить.

Изучение документов Ионовой, обсуждение деталей моего не самого лучшего вечера, рассказ Стаса про его встречу с нужным человечком, разработка стратегии при различных вариантах развития событий – всё это и куча других мелочей занимают овер дохрена времени.

Расходимся около четырех. А в семь уже подъем.

До кровати доползаю, не чувствуя ног. Сон срубает моментально.

Глава 7

КАТЯ

Я просыпаюсь от легкого шороха и моментально подрываюсь, принимая сидячее положение. Натягиваю одеяло повыше.

Для человека, давно привыкшего жить одному, вполне понятная реакция на присутствие посторонних поблизости, да еще… в спальне?

Мельком осматриваю незнакомое помещение, с трудом понимая, где нахожусь. Вокруг сумрак, а небольшой ночник возле кровати дает лишь приблизительное представление об окружающей обстановке. Да и не столько она меня волнует, как незнакомка, практически бесшумно устанавливающая поднос на тумбу.

– Ой, разбудила, да? – негромко произносит женщина, улавливая моё движение. – Простите, не хотела.

В голосе звучит сожаление.

Не знаю почему, но как-то сразу им проникаюсь. Хотя после вчерашнего вопрос доверия становится для меня слишком сложной, если вообще посильной задачей.

– Где я? – уточняю главное, стараясь не зацикливаться на непривычно хриплом, царапающем сухое горло голосе.

По сравнению с остальным – он сущие мелочи.

Ломота в теле, тянущая боль между ног и в мышцах, о существовании которых никогда не задумывалась, да и общее весьма плачевное состояние, будто после затяжной болезни очнулась, пугают сильнее. Еще и штатив капельницы, примостившийся возле кровати, не добавляет оптимизма.

Раньше думала, выражение «ощущение, будто каток по мне проехал» лишь образное, теперь уверенно сомневаюсь. Не факт, что после катка мне было бы хуже.

– Вы в доме Захара Тимуровича.

Слава богу, мне отвечают. Но в общем-то и сама уже догадываюсь, что не в том месте, где дожидалась встречи с сестрой.

«С сестрой ли?» – насмехается внутренний голос вполне заслуженно.

Кристина – кто угодно, но точно не сестра. После бесчеловечного поступка, ломающего судьбы, после насмешки в голосе, не оставляющей сомнений, что эта стерва сделала всё намеренно, зная итог, она для меня никто.

Змея гремучая – да.

Гадина бессовестная – тоже да.

И еще насильница. Потому что ее поступок перекрывает своей жестокостью даже то, что сотворил со мной…

– Захар Тимурович, – голос похож на карканье, но я старательно проговариваю имя мужчины, сотворившего со мной дичь, – а фамилия?

– Дорохов.

Дорохов, значит.

Нет, я такого не знаю. Имя и все остальное слышу впервые.

Что, впрочем, неудивительно.

В этот город я приехала лишь вчера, хотя по ощущениям как будто сто лет минуло. Дурочка провинциальная, поддалась на слезные просьбы двоюродной сестренки, осаждавшей меня и днем, и вечером больше трех недель и умалявшей увидеться. А ведь до этого шесть лет с ней не контактировали. С тех пор, как умерли мои любимые бабушка и дедушка. И не по моей вине, если подумать. Кристина с детства меня недолюбливала, а в юности терпеть не могла.

Так с какого фига, помня прошлое, я так безоглядно ей поверила теперь? С чего решила, что та изменилась? Как повелась на слезливые заверения, что Кристина повзрослела и поумнела, захотела восстановить родственные связи и дружить?

Эх, Катя, Катя… люди так кардинально не меняются. Наивное ты дитя.

Хотя… теперь уже не наивное. Жестокие уроки закаляют быстро. Влет сбивают с глаз розовые очки и хорошенько приземляют.

– Вот, Екатерина, держите морс. Он кисленький и чуть теплый, как раз самое то, чтобы смягчить горло. Вас вчера ночью врач осматривала. Велела много пить и больше отдыхать.

Женщина, о которой забываю, провалившись в самоуничижение, подступает ближе к кровати и протягивает мне высокий стакан из матового стекла.

– Меня Юля зовут. Я помощница по хозяйству в доме Захара Тимуровича, – добавляет она раньше, чем успеваю озвучить вопрос.

– Я Катя, – едва дергаю губы в намеке на улыбку.

Уверена, выходит она коряво и блекло, если вообще получается. Но это всё, что на данный момент могу.

Я б и такой не изобразила, не то место, не тот случай, но хорошие манеры даже в экстремально напряженной ситуации остаются со мной. Бабуля приучила, что, как бы сложно и безнадежно не было на душе, никогда нельзя терять человечность и сердце.

– Просто Катя, – добавляю тише, протягивая руку и еще раз осматриваясь.

Случившееся накануне, как волны во время прилива, набегает, набегает и постепенно затапливает осознанием. В голове все прыгает и вертится, вызывая сначала мандраж, затем оцепенение, а вместе с ними абсолютное непонимание ситуации и причин моего нахождения в чужом доме. Разве Дорохов не должен был меня бросить, поняв ошибку? Зачем притащил к себе? Ему мало? Хочет шантажировать? Или еще что-то сделать?

– Договорились, просто Катя, – тепло улыбается Юля, сбивая меня с мыслей и тем самым, не ведая, гася зарождающуюся панику.

Она дожидается, когда я заберу стакан, и старательно не замечает ни моей дрожащей руки, едва не расплескивающей напиток, ни стука стекла о зубы, когда неаккуратным рваным жестом подношу его к губам. Зато ловко поправляет мою подушку и протягивает блюдце.

– Тут еще обезболивающие таблетки и…

Легкая заминка в ее голосе не остается без моего внимания.

Отвлекаюсь от собственной слабости и вновь смотрю на женщину. Изначально я посчитала, что ей лет тридцать пять – тридцать семь, теперь же вижу, что моложе.

– Что это?

Кошусь на три таблетки разного оттенка и размера.

– Противозачаточные.

Жар в секунду опаляет щеки, шею, уши, горячей волной скатывается от затылка вниз по позвоночнику.

Господи, а я об этом даже не подумала.

Бросает в озноб. И снова в жар. Да так, что испарина на лбу и висках выступает, а кожа покрывается липкой пленкой.

– Да, я выпью, – заверяю, хотя меня об этом не спрашивают.

– Катя, вы отдохните еще, – предлагает Юля, странным образом умудряясь удерживать мое внимание. – Или, хотите, свет включу поярче, если спать пока не будете. И легкий ужин принесу. Врач где-то через пару часов подъедет, она уже звонила. Новую капельницу поставит и вас еще раз осмотрит. А Захар Тимурович, если ничего его не задержит, примерно к восьми с работы вернется.

Вернется…

Из всего выделяю главное. Опасного человека поблизости нет.

И еще одно. На дворе не раннее утро, как я наивно полагала, а вечер. И проспала я в доме врага не пару часов, а довольно продолжительное время.

– Я душ приму.

Моя интонация слегка походит на вопросительную, но Юлия без возражений кивает.

– Конечно. В ванной комнате есть всё необходимое. Полотенца я еще вчера принесла чистые, на полочке новые банные принадлежности и зубная щетка. На вешалке халат. Тоже новый. Если из одежды понадобится что-то дополнительно, вы мне только скажите.

Из одежды…

Сглотнув, усилием воли сдерживаю желание заглянуть под одеяло и понять, что же на мне осталось. И что из всего целое.

Но вместо этого сижу ровно и отвечаю на предложение о помощи:

– Нет, спасибо, Юля. Я справлюсь сама.

Слава богу, девушка не настаивает. Забирает пустую посуду и, включив более яркий, но все же приглушенный свет, уходит. Я же, прикусив губу и стараясь абстрагироваться от неприятных ощущений, сползаю с кровати.

Лифчик и трусы с прокладкой – все, что в итоге есть. И больше никаких вещей. Ни на мне, ни вокруг. Ни разорванного платья – помню, как оно трещало. Ни колготок, те, кажется, были в лоскуты. Ни пуховика, брошенного мною на вешалке в гостевой коттедже. Ни сумки с вещами и документами.

А это уже беда.

Господи, и что мне со всем этим делать?

Несмотря на выпитый обезбол, в голове противно пульсирует, по пищеводу подступает желчь. Но, сжав зубы, я иду в душ.

Глава 8

КАТЯ

Прохожу за дверь, закрываюсь, некоторое время стою, прижавшись спиной к твердой поверхности, пытаюсь унять дрожь и побороть нервный трепет.

Сложно. Мамочка, как же сложно. И страшно. И больно. Не телу, душе.

И очень, просто до безумия, хочется не быть одной.

Обычного человеческого тепла хочется. Поддержки. Ласковых рук, которые обнимут. Крепкого плеча, которое не даст упасть и рассыпаться. Нежного голоса, который скажет: «Катюш, всё будет хорошо, милая».

Он скажет, а я поверю. Клянусь, поверю.

Дедушка по папиной линии всегда говорил, что мы, Ионовы, сильные. Гнемся, но не ломаемся. Даже когда кажется, что выхода нет. Даже, когда предают близкие и меркнет свет, погружая тебя в темноту.

Хорошо говорил, красиво, правильно. Но вот про меня ли?

Столько во мне сейчас сомнений, которые раздирают. Столько страха и неуверенности. А веры в себя – с гулькин нос.

Одна я. Совсем одна в этом мире. А вдруг не вывезу? Вдруг не прогнусь, а сломаюсь после пережитого? Вдруг пропаду во мраке?

Перед глазами мелькает картинка, как безвольной куклой я барахтаюсь под сильным, словно скала, мужчиной; как легко тот сминает мое сопротивление, раздирает одежду, а после и меня саму; как вбивается между ног, входит до упора, отбирая у меня невинность, которую хранила для несуществующего любимого.

Острый спазм скучивает внутренности. Едва успеваю скользнуть к унитазу, как меня выворачивает.

«Господи, какая же я слабая, никчемная», – ругаю саму себя, сидя на коленках возле белого фаянсового «друга» и дрожащей рукой обтирая губы.

И вдруг так стыдно за себя становится. Просто до слез.

Не потому, что не смогла дать отпор или плохо сопротивлялась. Совсем нет. А потому что, пережив худшее, теперь боюсь это принять и тем самым гублю себя, топлю.

Нет! Неправильно.

Мне надо.

Надо принять.

Надо это сделать, чтобы дышать без боли.

Надо, чтобы не зацикливаться.

Надо, чтобы двигаться вперед.

Просто. Надо.

Где стою на коленках, там и оседаю на задницу, приваливаюсь бочком к стене и, закусив кожу на большом пальце, чтобы заглушить рыдания, реву.

Слезы – это очищение. Вот и мне хочется очиститься от гадкого чувства использованности. Переболеть. Выпустить весь страх и ужас ситуации, клокочущий внутри.

И как умею, я это делаю.

Не отталкиваю видения, а позволяю им крутиться перед глазами. Переживаю момент своей первой интимной близости снова и снова, по кругу. Раз за разом. Суюсь в самое пекло, не борюсь, не барахтаюсь, а чувствую, осознаю, пока кошмар не становится понятным до мельчайших деталей, а после, перестав кружить, давить и топить, не отпускает сжатое в тиски сердце и оседает пеплом памяти, перестав пугать. Пока на смену тупой обреченности и бессилию не приходит четкое понимание, что всё могло сложиться хуже.

Да, как бы фантастически это не звучало. Кристина могла придумать для меня еще что-то более жуткое, вплоть до смерти, если на то сподобился бы ее извращенный ум и требовали обстоятельства.

Но всего произошедшего могло бы и не быть вовсе.

Будь я умнее, не доверилась бы той, кто так долго показывала истинное лицо. Не приехала бы в чужой город, послушалась бы свою интуицию.

Дура. Идиотка.

Да. Да.

И мне стыдно. И мне жутко. Но и это я себе позволяю. Я – обычный человек. Со своими слабостями, страхами, ошибками.

Людей убивает не прыжок в бездну, а приземление. И чем жестче оно происходит, тем фатальнее.

Я свое приземление переживаю прямо сейчас, но уже знаю, что переживу.

Верю, что смогу.

Да, мне по-прежнему хочется плакать, потому что я всё та же девочка со слабостями, что и час назад. Но зато теперь я чувствую в себе стержень. Маленький, тоненький, но он есть. Я больше не хочу шагнуть с отвесной скалы и вместе с птицами полететь, только не вверх, а вниз.

Я хочу жить.

И я буду жить.

– Буду! – произношу четко и громко.

Осознаю свой поступок и давлюсь удивленным вздохом. Неужели?

Еще раз вслух, медленно, по слогам, как будто на пробу, тихонько повторяю: «Бу-ду». И срываюсь в повторную истерику, но теперь окрашенную в новые, светлые оттенки.

Заговорила.

Мамочка родная, я снова заговорила. Причем, так запросто, обыденно, еще с Юлей, что совсем не обратила на этот факт внимания.

А ведь уже давно не надеялась.

Свыклась с немотой.

Срослась.

Я замолчала шесть лет назад. В день аварии, когда на моих глазах в остановку, где стояли дед и бабушка, влетела навороченная иномарка и не оставила ни одного шанса выжить не только моим близким, но и еще двум мужчинам и одной женщине, не считая ребенка.

После той трагедии меня откачивали несколько дней, положив в больницу. Врачи поставили диагноз – психогенная афония на фоне ситуативного нервного перенапряжения. Уточнив, что это не психическое заболевание, а своеобразная защитная реакция на стрессовую ситуацию. Составили методику лечения, назначили препараты, чтобы фаза молчания не затянулась…