- -
- 100%
- +
Спустя полгода я сама всё прекратила.
Устала, разуверилась, да и просто перестала вывозить и надеяться. Оставшейся одной, без родных, мне стало нормально не говорить, так как было практически не с кем.
Школа к тому времени закончилась. В университет поступила без проблем. Пусть не завела друзей, зато выучилась и получила диплом. А работа? Для немых тоже работы предостаточно, главное, желание ее найти. Удаленка, интернет в помощь. Я нашла, смирившись молчать до конца своих дней.
А оно вон как вышло.
Клин клином вышибло, точнее, стресс стрессом.
Утерев слезы и переборов слабость, поднимаюсь на ноги и срываю с себя одежду. Включаю душ и встаю под теплые струи воды. Беру мочалку, выдавливаю на нее много геля для душа, намыливаюсь, после смываю пену. Повторяю ритуал несколько раз.
До скрипа и покраснения кожи. Пока не чувствую себя достаточно чистой. И снаружи, и внутренне. Пока не отпускаю ситуацию с изнасилованием окончательно. Пока не принимаю себя обновленную и… говорящую.
Нет, я не излечиваюсь на раз-два и вряд ли теперь когда-нибудь захочу секса. Хоть с кем-нибудь. Хоть когда-нибудь. А если встречу наконец любимого мужчину, не знаю, как поступлю. Я не уверена, что сумею ему открыться, довериться.
Но главное же не это. Останусь я по судьбе одна или в моей жизни случится какое-то чудо, я чувствую, что со всем справлюсь.
Я смогу.
Я же Ионова. Я сильная, пусть и слабая.
Я обязательно выстою.
Насухо вытершись, закутываюсь в белоснежный великоватый мне халат, подвязываю поясок и выхожу в комнату.
Поднимаю голову и вздрагиваю всем телом.
У окна стоит здоровенный мужчина. Спиной ко мне, но даже со спины я его узнаю.
Дорохов. Собственной персоной.
Не то почувствовав, но скорее услышав шум, он оборачивается. Так резко и порывисто, что я снова вздрагиваю и автоматически отступаю на шаг к двери. Непроизвольным всхлипом втягиваю через рот воздух и задрожавшей рукой комкаю у горла ворот.
Первая же мысль: ох, мамочки. Куда теперь бежать?
Он же, как хищник в собственном лесу, стоит расслабленно, щурит темные глаза, лениво скользит по мне небрежным взглядом, но так, что сразу к полу припечатывает.
Слезы закипают в глазах. Пальцы трепещут и мелко подрагивают. Кожа леденеет. Я вся изнутри словно замерзаю. Страх сковывает жилы точно зимняя стужа.
Нет. Нельзя. Неправильно.
Надо иначе.
Осторожно, Катя, без паники. Давай-ка, глубокий вдох, медленный выдох. Нужно взять эмоции под контроль и укротить разгоряченные чувства.
Сказать легче, чем сделать. Но я стараюсь.
Я – не жертва. Он – больше не насильник.
Не насильник же?
Последнее очень сложно проговаривать не вопросительно. Даже мысленно. Всегда остается процент неизвестности, который пугает. Но я уперто стараюсь мыслить логически.
Хотел бы добить – добил легко.
Хотел бы бросить – и это сделал. Даже, уверена, последствий бы избежал.
Он же пошел сложным путем: привез к себе, выделил комнату, прислал помощницу, показал врачу, обеспечил лекарствами…
Зачем?
Хороший вопрос, ответ на который можно получить только в общении. А значит, надо быть сильной и общаться, как бы не хотелось оставаться слабой и бежать.
– Здравствуй, Катя Ионова.
Низкий голос звучит ровно. Так ровно, что в сочетании с темным пронзительным взглядом, пустым и холодным, как омут, напоминает речь робота. Но и от нее волосы на затылке становятся дыбом.
Открываю рот. Закрываю.
Сглатываю.
Но, прежде чем решаюсь что-то сказать или сделать, хотя бы просто кивнуть, дверь в спальню распахивается.
Юля, не замечая Дорохова, забегает в комнату и кладет на кровать стопку вещей.
– О, Катя, вы уже справились с душем? Вот и отлично. А то я, честно, переживала, когда сказали, что самостоятельно помоетесь, – девушка светло улыбается, не чувствуя общего напряжения. – Кстати, я вам футболку и спортивный костюм принесла. Они мои, но новые. Бирки только срезала. Подумала, в них всё удобнее будет, чем в халате. И по поводу ужина. Принесу уже, ладно? Проголодались же?
Смотрю на Юлю, затем в глаза Дорохова, стоящего у неё за спиной.
Медленно киваю.
– Ох, горло всё еще болит, да? Говорить трудно? – печалится девушка, не подозревая, как ненамеренно раскрывает мой секрет постороннему. – Ну ничего, мы теплым молочком с мёдом его восстановим. Согласны?
Повторно кивнуть не успеваю. Опережает Дорохов.
– Юля, оставь нас на пять минут. После можешь подать гостье ужин.
Глава 9
КАТЯ
Гостья…
Что это? Слово-издевка? Неверное применение существительного, дабы не выставлять себя перед прислугой в плохом свете? Или оно несёт под собой что-то значимое?
И, если последнее, то что именно?
Я не знаю Дорохова, как человека. Не знаю его, как начальника, не ведаю о его отношениях с наемным персоналом. Не имею ни малейшего представления, привык ли он блистать красноречием, или, наоборот, говорит мало и исключительно по делу. А каждое его слово на вес золота. Сложно оценивать человека после короткой встречи.
Встречи…
Вот это, бесспорно, слово-издевка. Но именно в него я облекаю наше чёрное прошлое, старательно укрощая страх.
И всё же, цепляясь к точным определениям, гостья – это женщина, имеющая возможность в любое время свободно покинуть чужой дом.
Так? Так.
Выходит, я тоже имею? В этом смысл?
Или же… это мой новый статус для остальных на то время, которое мне придется здесь задержаться?
А задержаться зачем?
Чтобы удостовериться, что я не побегу писать заявление в полицию?
Да ну, бред. Не верю.
Припугни меня, даже несильно, этого будет вполне достаточно чтобы я не делала глупостей. Потому что только дура ищет на жопу дополнительных приключений, едва выкарабкавшись из предыдущих. Нормальная же хочет жить долго… и не инвалидом.
Чтобы с моей помощью попытаться добраться до Кристины?
Тоже очень сомневаюсь.
Этот Дорохов не выглядит простаком и, судя по окружающей богатой обстановке, не бедствует, а значит, вполне в состоянии достать у провайдера нашу переписку с Царевой и убедиться, что толку от меня ноль.
В сторону секса даже не думаю. Ну какая из меня любовница? Смех.
Да и не представляю, чтобы у него могли возникнуть проблемы в этом плане. Пусть он и выглядит пугающе, навевает жуть и давит своей мощной хищной энергетикой, едва ли у него существуют трудности с поиском удовлетворения.
От таких мужчин женщины не бегут, а головы теряют.
Он красив. Харизматичен. Не денди с обложки, но брутальный самец. Сильный. Дикий. Опасный. Дьявольски совершенный и вместе с тем устрашающий.
Тот, кто привык, что ему подчиняются. Моментально, беспрекословно. Во всем. Всегда.
Легко обмануться, рассчитывая приручить такого хищника, но дурочки, уверена, не иссякают. Женщины любят строить иллюзии, пытаясь разглядеть за ледяным фасадом белокрылого ангела, и совершенно не догадываются, что внутри скрывается натура демона.
Лихорадочные рассуждения, подобно рою напуганных диких пчел, проносятся в охваченном паникой, воспаленном от напряжения мозгу и схлопываются, как мыльный пузырь, образуя полнейшую тишину, как только мужчина делает шаг вперед.
Дорохов приближается неторопливо. Небрежно. Лениво. Так сытый зверь надвигается на добычу. Разглядывает жертву, прикидывает, когда именно ее сожрать, в каком виде употребить. Чуть склоняет голову, изучает исподлобья.
Одолевает первобытный страх. Липкий, суеверный, леденящий душу. Страх, поражающий каждый мускул.
Хочу удрать, однако тело отказывается подчиняться. Замираю точно вкопанная, не удается шевельнуться. Ноги немеют.
А он подступает ближе. И еще ближе.
Жуть. Дыхание рвется. Самовнушение, что всё будет хорошо, осыпается прахом. Спасения нет и не будет.
Когда между нами остается меньше метра, зажмуриваюсь и каменею.
Жду. Сама не знаю, чего. Но ничего хорошего точно.
Не с ним.
Проходит секунда оглушающей тишины. Две. Пять.
Не выдерживаю. Распахиваю ресницы и тотчас сгораю дотла в холодном огне черных глаз. А затем вижу движение руки и почти захлебываюсь вдохом.
Зачем он? Что?
Не надо! Не трогай!
Вжимаюсь в стену и шумно выдыхаю, когда осознаю его действия. Мамочки, стыдно как. Вот уж действительно богатое воображение порой становится худшим врагом.
А Дорохов всего лишь поправляет мне халат, ворот которого безбожно распахнулся, показывая намного больше допустимого.
И в этом виновата я сама. Слишком испугалась, слишком сильно дергала… и не смотрела вниз.
– Так будет лучше, – мрачно произносит он, окидывая меня выразительным взглядом, обдавая льдом с головы до ног.
Теперь он не рычит, как в ту ночь, не нападает.
Не плюется агрессией.
Слова звучат отрывисто, хрипло. Кажется даже, что мягко и обволакивающе, но бред.
Этот человек не умеет мягко. Не верю!
– Идти сможешь? – спрашивает, убирая руки в карманы брюк.
Не знаю с чего, но в голове мелькает мысль, что ради меня старается. Я ведь, и правда, боюсь его рук. Крепких, сильных и совершенно безжалостных, когда он хочет.
– Д-да, – отвечаю судорожно, – м-могу.
И взгляд отвожу скорее. Потому что там, на дне пустых глаз, вспыхивает что-то странное. То, чего не должно там быть.
Комнату пересекаю, мобилизуя жалкие остатки внутренних ресурсов. Слабость раздражает, но силы реально на исходе, как и действие обезболивающих. А еще стараюсь не поворачиваться к мужчине спиной.
Наверное, со стороны это выглядит смешно и нелепо, но меня подобные мелочи не заботят. Важно дойти и не свалиться кулем. И чтобы Дорохов не приближался.
Удается. В кресло у окна пристраиваюсь бочком, мысленно – охая и кусая губы, внешне – держа лицо. Стараясь ничем не выдать ни усталости, ни плохого самочувствия.
– Времени у нас с тобой мало. Давай остановимся на главном, – мужчина открывает рот, стоит вскинуть взгляд, и в общем-то произносит то, что меня устраивает.
Сама люблю по делу. Без лишней мишуры и пустых фраз.
– Итак. Как я сказал Юле, ты – гостья в моем доме. Это значит, силой держать тебя никто не будет. Хочешь уйти – уходи, хочешь остаться – оставайся. Выбор за тобой. Но решай прямо сейчас, до моего отъезда.
Неожиданное начало обрушивает всё, что я успела выстроить в своей голове ранее. А мужчина уже продолжает.
– Из бонусов в варианте остаться: полный пансион, круглосуточная квалифицированная медицинская помощь, Юля в качестве помощницы, надежная защита и… моё отсутствие. Из бонусов в варианте уйти: длительная дорога домой, даже при условии, что я дам тебе водителя, вымотаешься ты сильно. И, конечно же, родные стены. Правда, думаю, стены защитят ненадолго.
Последняя фраза напрягает.
В смысле: защитят ненадолго?
Дергаю руками, по привычке желая задать вопрос языком жестов, но Дорохов, не сводящий с меня глаз, поясняет раньше:
– Возле твоей пятиэтажки с шести вечера сегодняшнего дня пасутся странные личности. Мы пробили номер машины, и практически нет сомнений, что это люди твоего деда.
Вздрагиваю.
Деда… нет у меня никакого деда. А тот, про кого говорит Дорохов, мерзавец и нелюдь, издевающийся над людьми.
И он мне – никто. НИКТО!
Сама не замечаю, как начинаю мотать головой.
– Катя, – хрипло произносит мужчина, в момент обрывая зарождающуюся волну агрессии и неприятия, – хочешь ты того или нет, Царева уже втянула тебя в наши разборки. А Царев Емельян Егорович, твой и ее дед, одно из главный действующих лиц. Теперь они не оставят тебя в покое, пока не используют до конца. Моего, твоего – неважно. Поэтому… фактически сейчас твой выбор состоит лишь в том – чью сторону ты займешь. Их. Или мою. Остаться в стороне уже не выйдет.
Боже, я думала, что все самое страшное осталось за спиной. Теперь, глядя в немигающие глаза вчерашнего кошмара, слушая его спокойный голос, четко раскладывающий мое будущее по полочкам, понимаю, насколько сильно ошибалась.
– В-ваша с-сестра, – голос ломается, слова выходят с запинками, но я не могу не спросить, – они действительно её из…
Нет… продолжение даже озвучивать дико, и больно, и страшно…
Слишком по живому.
И не только у меня.
Услышав вопрос, Дорохов не двигается и не меняет положения тела, лишь до хруста сжимает кулаки. Но его аура изменяется совершенно, наливается чернотой, сумасшедшей агрессией и болью. Пульсирующей, давящей, сводящей с ума.
– Мне жаль, – произношу почти беззвучно.
Но и этого хватает, чтобы мужчина дернулся всем телом, как от хлесткой пощёчины.
Моей ему пощечины.
– Мне тоже жаль, Катя, – его голос скрипит, когда он это произносит. – Очень.
Дальше воцаряется полнейшая тишина.
Но мимолетная вспышка вины, которую я улавливаю в его сумрачном взгляде, красноречивее десятка слов утверждает, что его фраза была не о сестре.
Глава 10
КАТЯ
Ужин.
Кажется, не влезет ни кусочка. После того как хозяин дома покидает щедро выделенную мне комнату, опадаю в кресле, как потревоженная опара. Сдуваюсь и в прямом, и в переносном смысле. Прячу глаза за сомкнутыми ресницами и, подрагивая всем телом, перевариваю услышанное.
Расклад зловещий.
Варианта два. Оба жутких.
Хочется третий – идеальный – подальше от тех и от других.
Но кто ж меня спросит?
Как говорится, игроки в сборе, карты розданы, и как хочешь, так с ними теперь и вертись. Шанса отказаться нет. А я – не то что завзятый картежник, среди двух матерых шулеров – Царева и Дорохова, я – лузер обыкновенный.
Спрятав лицо в ладонях, воспроизвожу в памяти образ мужчин. Одного и другого.
Царев.
От одного имени этого нелюдя окунает в ненависть. Абьюзер, тиран, деспот, убийца – всё это он. Он. Он! Тот, кто идет по головам в прямом смысле слова, ради обогащения не жалея ни чужих, ни своих.
Мерзкий человек, бездушный.
Мой отец еще до моего рождения с отличием окончил факультет мировой политики, в отличие от моего дяди, родного брата мамы, отца Кристины. После нескольких лет успешной работы он вошел в состав участников дипмиссии в одну из европейских стран. Я смутно помню те годы, была малышкой, которую интересовали лишь куклы и любовь родных. И того и другого имелось в достатке, и я была счастлива. Моя семья была счастлива.
Пока дед по материнской линии не захотел использовать отца в своих целях.
Нелегальных.
Я не знаю всех подробностей, от меня многое скрывали. И сами родители, и позже дедушка с бабушкой. Но даже по обрывкам памяти, услышанным тут и там разговорам, я знаю, что отец категорически отказаться от «шикарных» идей тестя.
Тогда Царев начал давить через маму. Угрожая, шантажируя. Мамочка… моя милая мамочка, она не предала моего отца, и тогда ее собственный от нее отрекся.
Это сильно по ней ударило. Ненависть собственного родителя. Запрет старшему родному брату с ней общаться. И, самое печальное, ей запретили видеться с племянницей. Кристиной. Той девочкой, кого мама воспитывала практически с рождения, потому что мать Кристины, родная сестра моего отца, умерла при родах.
Да, вот такие хитросплетения судьбы.
Две семьи, Царевы и Ионовы породнились через сыновей и дочерей. Порой мне кажется, что и к этому когда-то давно приложил свою загребущую лапу мой родственник-чудовище. Интриган и махинатор, он всё и всегда делал ради собственной выгоды.
И да, он мог.
Я училась в начальной школе, когда мои родители погибли. И дядя погиб тоже. В одной аварии, но на разных машинах. Тогда дело странным образом замяли, списав все на плохие погодные условия и глупое желание мужчин погонять по мокрой трассе.
Вот только ни бабушка, ни дедушка в этот бред ни на миг не поверили. Мама была беременна. Отец ни за что не стал бы рисковать любимой женщиной и ребенком.
Именно тогда, после похорон, они спешно собрали немногочисленные вещи и увезли меня в небольшой провинциальный город. Лишь позже, повзрослев, я осознала, что мы живем существенно скромнее, чем жили при родителях. Я до сих пор не знаю, что сделал дедушка, чем пожертвовал, и кому отошло немалое состояние Ионовых, но с тех пор Царев будто о нас забыл.
Забыл обо мне.
И не лез.
Я лишь нечасто общалась с Кристиной, которая изредка приезжала к бабушке и дедушке на каникулах. Ну, как общалась? Старалась подружиться, понравиться, двоюродная сестра как-никак, но получала в ответ странную ненависть в глазах и тихие упреки, что из-за меня Ионовы переехали не пойми куда и любят ее меньше меня.
Да жизнь распорядилась по-своему. Кристина стала единственной признанной внучкой и наследницей Царева. А я любимой внучкой Ионовых. Нет, вторую девочку от обожаемой дочери бабушка с дедушкой тоже любили и баловали в меру возможностей, но Емельян Егорович умело лепил из нее свое подобие.
Очень, умело, как теперь, с запозданием понимаю.
Шумно выдохнув, растираю пальцами глаза и переключаюсь на второго мужчину.
Дорохов.
Темная лошадка. Богатый мерзавец. Властный тиран. Жесткий человек. И, вполне вероятно, кто-то еще. Я не в курсе.
Но очевидно и иное. Как бы он не пугал меня зловещей энергетикой и сотворенным зверством, в нем есть бесспорный плюс.
Тот, которого нет в Цареве.
Этот мужчина не безнадежен. Он умеет чувствовать, любить, страдать. Может, странно и избирательно, параллельно ненавидя других, но умеет.
Ради сестры он без раздумий готов на всё. Жертвовать, рисковать, терять. А это ли не признак человечности?
Витая в мыслях, наблюдаю за Юлей, расставляющей тарелки. От куриного бульона в солнечно-желтого цвета пиале идет умопомрачительный аромат. Такой, что непроизвольно сглатываю скопившуюся во рту слюну.
– Катенька, вы меня простите, что отвлекаю, но Захар Тимурович собирается уезжать. Он попросил перед ужином передать вам письмо и дождаться ответа.
Помощница Дорохова достает из кармана белый конверт. Протягивает.
Несколько минут прожигаю бумагу немигающим взглядом.
Решаюсь. Забираю.
– Хотите, я подожду за дверью? – интересуется девушка, когда я не спешу его распечатывать.
Смотрю на нее. Всего лишь добросовестная исполнительница. Попрошу – выйдет. Но что, если это заметит хозяин дома и зайдет ко мне сам, чтобы поторопить?
Нет уж. Не хочу.
Мы уже с ним сегодня пообщались.
Мне хватило эмоций.
– Останься.
Веду рукой в сторону банкетки и, не дожидаясь, пока она сядет, распечатываю конверт.
«Катя. Я буду отсутствовать неделю. Если остаешься, попрошу об одном условии. Никто не должен знать, что ты заговорила. Юлю молчать – предупрежу сам. Если уезжаешь, мой начальник безопасности Стас Нилов тебя отвезет. Он в курсе.
З.»
Дважды пробегаю короткое послание глазами. Неторопливо сворачиваю и убираю назад в конверт.
– Передай, пожалуйста, Захару Тимуровичу, что я остаюсь, – обращаюсь к девушке.
Юля кивает и, поднявшись, исчезает за дверью.
Я потираю немного заледеневшие пальцы.
Что ж, решение принято. Надеюсь, впоследствии я о нем не пожалею.
Глава 11
КАТЯ
Десять ложек супа – всё, на что меня хватает. По пищеводу после еды разливается тепло, но оно совершенно не затрагивает сердце и душу. Прежняя стужа царит и там, и там.
Бегло осмотрев комнату, осознаю одну печальную вещь – моих личных вещей так и не появилось. Ни сумки с документами, ни телефона. А спросить о них у Дорохова я, растерявшись, забыла.
И что теперь?
Неужели глухая изолированность?
Подавив очередной вздох, подхожу к кровати и дотрагиваюсь до вещей, принесенных Юлей. Забота без скрытого умысла, благородный порыв чужого человека. Поступок совершенно неожиданный в свете последних событий и оттого бьющий прямиком в сердце.
Мир не без добрых людей.
Сморгнув влагу, закипевшую в глазах, переодеваюсь. Если бы не усталость, обязательно ушла в ванную, чтобы скрыться и не рисковать быть застуканной в голом виде, но вымотанный мозг убеждает, что ресурс на пределе.
Мне везет.
Домработница Дорохова переступает порог комнаты, когда я, облаченная в обновки, стягиваю край одеяла, намереваясь лечь в кровать.
– Катя, вам идет, – улыбается девушка, – ненавязчиво рассматривая переодетую меня. – Немного велико, но сейчас же в моде оверсайз.
Подмигивает, ловя мой признательный взгляд, но через секунду становится серьезной. В комнату входит еще один человек.
Не женщина. Не девушка.
Дама.
Гордая осанка, высоко поднятая голова, строгое выражение лица и незримое чувство превосходства.
Замираю. Напрягаюсь.
Кто она?
Вещи неяркие, но явно дорогие. Грамотно подчеркивающие худощавую фигуру. Прическа – узел. Но такой идеально небрежный, которые обычно в салонах по два часа укладывают. Не то чтоб я знала сие на собственном опыте, нет, а вот девчонки в универе любили поболтать. Макияж сдержанный, но делающий акцент и на красоту бровей, и на глубину глаз, и на аристократический нос, и на пухлые губы.
Интересно, она после посещения званого ужина ко мне заглянула или перед? И какова цель визита?
– Добрый вечер, Катя. Меня зовут Валерия Юрьевна. Я – твой лечащий врач.
Развенчивает тайну жгучая брюнетка. Она растягивает губы в красивой улыбке, но та не задевает глаз.
В принципе, всё правильно. С чего бы она должна воспылать к незнакомому человеку дружелюбием?
Но на контрасте с Юлей этот факт режет глаз.
Необходимость и искренность слишком диаметральны. Особенно для эмоционально нестабильной меня.
– Вчера вечером я тобой занималась, – продолжает между тем дама, дождавшись от меня едва заметного кивка и этим, к счастью, удовлетворившись. – Сейчас еще раз осмотрю. Поставлю капельницу. Позже обсудим курс твоего восстановления. Ложись пока.
Озвучив план действий, Валерия Юрьевна оборачивается к Юле.
– Что с таблетками, ты ей давала?
– Да, как вы велели.
– Противозачаточные?
– И их тоже, конечно.
– Выпила?
– Да.
– Хорошо. Пока можешь быть свободна. Позже позову.
Юля кивает, подхватывает поднос с грязной посудой и, бросив в мою сторону еще один теплый взгляд, покидает комнату.
Я же отмечаю несколько деталей.
Первое – моему врачу никто не сообщил, что случилось чудо, и пациентка заговорила.
Интересно, почему? Обычно докторам принято рассказывать всё, как на духу. Но это явно не тот случай.
Второе – речь обо мне в моем же присутствии велась в третьем лице, будто я недееспособна и не могу сама за себя отвечать.
Жирный минус в карму Валерии Юрьевны. И еще минус за переход на ты без моего разрешения. Причем себя дама сходу представила по имени-отчеству.
Если это был ход, направленный на наше сближение, то он явно у нее провалился. Дистанция – это то, что сейчас мне крайне необходимо.
– Итак, давай тебя посмотрим…
Удалившись ненадолго в ванную, чтобы вымыть руки, брюнетка возвращается в спальню, открывает принесенный с собой портфель, достает инструменты, натягивает латексные перчатки и подступает ко мне.
Пока длится неприятная процедура, закусываю губу и просто дышу, стараясь отключить мозг. На вопросы отвечаю или кивая, или мотая головой. Получается вполне обычное общение, к какому я давно привыкла.