- -
- 100%
- +
Отвлекаюсь на что угодно, только бы не думать о предстоящем. Внутренности начинают гореть. А с учетом того, что они по-прежнему заледеневшие, делается дурно. Бросает то в холод, то в жар, то снова в холод. Так по кругу. И знобит, знобит, знобит.
Сжав зубы и до боли стиснув в ладони ремешок сумки, заставляю себя собраться и не дурить.
– Куда нам? – голос все же проседает.
– Сейчас я узнаю…
– О, вы уже пришли? Отлично, проходите ко мне сюда, а то мы вас заждались, – мужик в белом халате и шапочке появляется в проеме слева.
Высокий. Метра под два. Плечистый. Как русский богатырь.
Патологоанатом?
Угадываю.
Он представляется, но теперь не запоминаю ни имени, ни фамилии. Разглядываю его идеально белый халат и совсем неидеальный клеенчатый фартук, висящий на крючке.
Пятна. Это кровь?
– Вам сюда, – произносит работник морга, заводя нас в следующее помещение, а потом еще в одно.
Каталка. Металлический стол. Белая простынь. Под ней…
… мы вас заждались…
Слова крутятся на повторе.
Черный юмор патологоанатомов? А смеются над ним тоже только они?
– Готовы?
К этому можно быть готовой? Что за бред?
Кажется, я киваю.
Время, пока ткань сползает по лежащему на столе телу вниз, тянется улиткой, а потом в один момент взрывается рванувшим по пищеводу вверх сгустком желчи. Отшатываюсь, прикрывая рот рукой.
– Анна Германовна, вот выпейте воды, – голос Павленко пробивается сквозь нескончаемый гул, стоящий в ушах.
Следователь протягивает мне непонятно откуда и когда взявшийся стакан с водой и салфетки. Сама я в санкомнате возле унитаза. Как сюда попала – неведомо.
Да и неважно.
– С-спасибо.
Чтобы удержать граненый предмет, приходится взять его обеими руками. И все равно он едва не расплескивается.
– Это ваш сын? – интересуется следователь, едва я немного прихожу в себя.
Замедленно киваю, хотя мозг противится.
Нет.
Да.
Нет.
Да.
Да, боже, да. Там, на холодном столе, был мой мальчик. Мой единственный сынок. Любимый и желанный. Самый дорогой и…
– Да. Иван.
Снова трясет. В глазах печет. А слез нет.
– Мне нужно что-то подписать? – зарываюсь пальцами в волосы, тяну.
Вряд ли боль физическая перекроет душевную, но распадаться на атомы в истерике пока нельзя.
– Да. У меня протокол, – Павленко протягивает планшет с зажатым резинками по углам листом и ручку.
И вот тут я его удивляю. Потому что не тянусь сходу ставить закорючку, а внимательно вчитываюсь в корявый почерк.
– Когда я смогу увидеть протокол патологоанатомического вскрытия?
– Он будет подшит к делу и на руки не выдается.
Киваю. Спорить сейчас нет никаких сил. И в то же время понимаю, что свое все равно получу.
Выгрызу.
Не верю, что сын был за рулем пьяный.
Не верю, что он сам спровоцировал свою гибель.
Несчастный случай?
Не верю.
***
На крыльце притормаживаю. Накрывает то отупением, то дикой жаждой деятельности. Сердце тарабанит так, что в ушах закладывает. Перед глазами мутная пелена.
То, что погода испортилась, и начался ливень, даже не сразу осознаю. Лишь когда порывом ветра холодные капли в лицо бросает.
– Дождь… дождь, Ванечка… природа вместе со мной по тебе плачет… – выговариваю беззвучно и на негнущихся ногах преодолеваю две ступени вниз.
Останавливаюсь вне зоны, защищенной козырьком, запрокидываю голову и опускаю веки.
Крупные холодные капли бьют по щекам, лбу, глазам, губам. Смешиваются с моими горькими горячими слезами. Стекают по шее за воротник.
Не уменьшают боль – ее ничто уже не уменьшит, но совсем чуть-чуть приглушают. Делают чуть более терпимой, чтобы пожарище, полыхающий внутри, не превратился в смертоносную стихию, не разнес все к чертовой матери, не видя краев и берегов.
– Анна Германовна, у вас все в порядке? – голос за спиной принадлежит Павленко. Пустой, равнодушный, никакой.
Господи, где этих бесчувственных чурбанов штампуют? На заводе по вторпереработке пластмассы? Он же робот. Не человек.
Не оборачиваюсь. Слизываю холодные капли с губ.
– Жить буду, – хриплю вслух.
К сожалению, – добавляю мысленно.
Хоронить детей – одна из самых жестоких пыток мироздания.
– Я свяжусь с вами, когда можно будет забрать тело для захоронения. Если что, мой телефон у вас тоже есть.
Нафиг бы он мне не сдался. Но киваю. Другому следователю дело вряд ли передадут. Придется общаться с этим.
– До свидания, Роман Александрович.
Делаю шаг вперед. Еще один. Иду. Тело двигается, а душа, словно привязанная, там, у ступеней морга, остается.
– Анна Германовна, постойте. Может, вас проводить? Я могу сесть за руль.
Да что ж ты такой неугомонный?
Приходится все же обернуться.
– Спасибо, я справлюсь, – смотрю на него прямо.
И даже представляю, что он видит.
Не лицо убитой горем матери, а такую же ледяную маску, как у него самого. И потеки от дождя.
Не слезы.
Слезы только для моего сына. Не для бездушных роботов, заверяющих, что мой сын пил за рулем.
Адвокатская профдеформация. Эмоциональная холодность и равнодушие. Пусть считает именно так, ведь он сто процентов уже в курсе, кто я такая.
– Тогда всего хорошего.
Отступает.
– И вам.
К машине иду размеренным шагом. Какой смысл бежать, если все равно вымокла насквозь? Да и внутри, несмотря на пожар, такой дикий холод, что уличная промозглость – сущий пустяк.
Печку все же включаю, а промокшее насквозь короткое пальто скидываю на пассажирское сидение. Остаюсь в черном бадлоне и такого же цвета джинсах.
Порывшись в сумке, достаю сначала салфетки – протереть руки, затем телефон. Отключаю беззвучный режим, который ставила, чтобы не беспокоили, и проверяю входящие.
Ни одного.
Чертовщина какая-то.
Я надеялась, что Инга перезвонит. Все утро ей набирала, но она не взяла трубку. И до сих пор – бросаю взгляд на часы: половина десятого – никак не отреагировала. Сообщения, и те не прочитаны.
Крепко спит? Или что?
Откинув голову на подголовник, с усилием растираю лицо и киваю самой себе.
Не успокоюсь, пока не выясню, почему Иван, вместо того чтобы ночевать в доме своей девушки, рассекал на мотоцикле. А Инга с какого-то фига от меня шифруется.
Думать о том, что и с ней могло что-то произойти, не хочу и не могу. Заранее становится не по себе.
Отключаю «паркинг» и, плавно трогаясь с места, покидаю стоянку.
Глава 4
АННА
Усачевы живут не в городе, а во вплотну́ю граничащем с ним поселке. Но если не знать территориальных особенностей, на такой нюанс даже не обратишь внимания.
Все близко, все рядом. Ни школы, ни сады, ни высотки, растущие, как грибы, посреди частного сектора, ничем не отличаются. Хотя нет, некоторые выглядят даже круче, так как являются объектами новой современной застройки. Те же навороченные школьные стадионы, разделенные 3D-сеткой на секции по видам спорта, детские площадки с развивающими комплексами и тренажерами, аллеи для отдыха со скамьями, качелями, подсветкой, вмонтированной в тротуарную плитку, и зелеными насаждениями в кадках.
В общем, фактически живешь в городской среде, а за свет и прочие блага цивилизации платишь в разы меньше – по расценкам сельской местности.
К частному дому родителей Инги подъезжаю, когда дождь практически сходит на нет.
Пока паркуюсь в узком кармане на пару машин, пока тянусь за курткой, надеваю, беру в руки телефон, выхожу – времени проходит не столь много, но за это время на пустующей улице появляется одинокая машина такси, приближается к воротам, куда я направляюсь, и тормозит.
Спустя минуту из салона выныривает Инга.
– Тётя Аня? Здравствуйте, – здоровается девчонка, удивленно нахмурив тонкие брови.
– Привет, – киваю, внимательно ее осматривая.
Лицо бледное, осунувшееся. Косметики ноль. Длинные волосы в обычную, малость растрепанную косу собраны.
– А вы тут как?.. – интересуется она, вытаскивая из кармана дутой куртки ключи и отпирая калитку. – Что-то случилось?
– Случилось, – подтверждаю подходя ближе.
Жду еще хоть какой-то реакции. Но ее нет.
Либо Инга хорошо играет непонимание моего рядом с ее домом присутствия, либо…
– Пф-ф-ф… – растирает она виски и жмурится, – что-то с Ваней? Простыл, заболел? Простите, я всю ночь не спала, голова плохо варит.
Морщится, будто та действительно у нее болит.
– Ночь не спала? – цепляюсь за слова, заходя во двор и шагая за ней следом к крыльцу.
– А Ваня вам не сказал? – оборачивается и тяжело вздыхает.
Отрицательно качаю головой и совсем не ожидаю, что, глядя на меня глазами побитой собаки, Инга друг выдаст:
– У мамы ночью выкидыш случился, и кровотечение открылось. Сильное.
Вот оно что.
А девочка продолжает:
– Чертова больница. Никакого толку, что отец ее туда заранее повез. Не спасли малого… – прикусывает трясущуюся губу, а после сквозь слезы добавляет, – и мама… ничего до сих пор по ней неизвестно… пограничное состояние… и я… я боюсь, что она не …
Сейчас Инге никаких восемнадцати не дашь. Ребенок ребенком.
Бледная, растерянная, испуганная.
– Ты всю ночь была в больнице? – делаю вывод из услышанного.
– Ну да, – кивает. – Я Светланку на соседку, тетю Машу, оставила, – взмахом руки указывает на дом слева, – а Ваня меня с документами и вещами для мамы в больницу отвез. Он что, реально вам ничего не сказал?
– Не сказал, Инга, – вздыхаю, а затем тихо добавляю. – И уже не скажет.
– Что? – озадаченно хлопает ресницами. – Не совсем понимаю… точнее, ничего не понимаю… почему Ваня вам ничего не скажет? Поругались?
Качаю головой.
– Мой сын в аварию попал, – обнимаю себя за плечи, будто это поможет не развалиться на части от жестоких слов, которые собираюсь сказать вслух, и прислоняюсь боком к пластиковой обшивке стены. – Он разбился, Инга. Насмерть.
Замирает.
Смотрит на меня как на идиотку.
– Да ну бред… – выдает придушенно и хватается руками за шею. – Нет же, тёть Ань. Нет! Не верю. Вы чушь несёте. Я вам не верю… Я сама ему сейчас позвоню… я… позвоню. Господи, я этот дурацкий телефон дома оставила… Сейчас… сейчас я позвоню.
Срывается с места и, молотя ногами по ступенькам крыльца, несется к входной двери. Распахивает рывком и забегает внутрь.
Иду за ней следом. В прихожей торможу. Поверхностно осматриваюсь.
Инга всего на пару мгновений пропадает в одной из боковых комнат, затем возвращается с телефоном в подрагивающих руках.
Водит пальцем по экрану. Хмурится.
– Вы мне несколько раз звонили, – сипит, а затем, беззвучно шевеля губами, вчитывается в сообщения. Вскидывает на меня затравленный взгляд и вдруг оседает на пол. – Тёть Ань, миленькая, скажите, что это не он. Он не мог… не мог! Мы же с ним…
Замолкает и, зажав ладонями рот, ревет белугой.
С соплями и слюнями.
Некрасиво.
Искренне. Не на показ.
Опускаюсь к ней на пол и притягиваю к себе поближе.
Ее девичья боль нисколько не больше моей, материнской, но именно она жмется испуганным воробушком к моему боку и вербально молит о поддержке. Она молодая, а я – взрослая и сильная. Должна быть сильной. И я стараюсь. Как умею, как могу.
Глажу Ингу по спине, молча, закусив до крови губу. Потому что только так еще могу держаться. Ведь если дам себе волю, разревусь, то уже не остановлюсь. Рассыплюсь на части и уже не соберусь.
Глава 5
АННА
На то, чтобы собраться с силами и набрать бывшему, уходят практически сутки.
Не звоню сразу не потому, что боюсь ранить Тимофеева или щажу его психику, нет. Я тупо разваливаюсь на куски, когда пытаюсь озвучить вслух то, что моего ребенка больше нет.
Открываю рот, но выдавить из себя, что Ванька разбился и умер, не получается. Губы немеют, язык не проворачивается, а слова застревают в глотке.
Еще несколько дней назад сильная, теперь я осознаю свою слабость и беспомощность. Песчинка во Вселенной, которая плохо справляется с обрушившимся на нее горем.
Если вдуматься, то я смутно помню, как накануне вернулась домой от Инги. Спроси меня, в каком месте я бросила машину, закрыла ли ее, и как попала в квартиру – не отвечу. Работал автопилот. Да и сейчас именно он работает, заставляя что-то делать, чтобы не свихнуться, что-то говорить.
– Руслан, здравствуй.
– О, какие люди! Привет, Анна, – весело кхекает бывший. – Неужто в лесу медведь сдох, что ты решила меня набрать?
Реакция Тимофеева неудивительна. Расстались мы с ним не совсем друзьями. Точнее, совсем не друзьями. Как-никак, прежде чем отпустить его на вольные хлеба к молодой любовнице, я с него три шкуры спустила, как он всем «по секрету» жаловался.
Зато Гусарова не стеснялась и, прожигая меня ненавидящим взглядом в зале суда, рычала: «Обобрала, гадина!»
– Я по делу.
Мысленно готовлюсь произнести непроизносимое, а Русланчик, не замечая сухого тона, продолжает.
– Разве у нас с тобой еще какие-то дела остались, Аньк? Вспомнила, что мне лишняя пара носков перепала? Ха-ха. Один тебе отдать надо?
– Остались, Руслан. Наш общий сын. Иван.
Надежда, что Тимофеев станет серьезнее, тает, как утренний туман.
– Не-не-не, дорогая. Ты при разводе бабла хапнула столько, что вполне без моей помощи сможешь оплатить Ваньке учебу в универе. В любом. И все его прочие хочушки. Даже не надейся затащить меня еще и в эту кабалу.
Прикрываю глаза и, когда спазм чуть-чуть отпускает горло, произношу:
– Ваня не будет учиться в университете.
Очередной хмык.
– Ну, это ваши заботы. Хочет работать – пусть работает. Он – парень самостоятельный, отец давно ему не авторитет, – намекает на то, как Иван назвал его долбоёбом, – так что…
– И работать он уже не будет… никогда…
– О-о-о, как ты его разбаловала. Ну это, Анна, всё твоя заслуга! А я знал, что ты…
– Ваня разбился, Руслан, – перебиваю его бестолковый трёп, – вчера я была в морге на опознании.
– Что?
– ДТП, – сиплю, кусая до крови губы. Надо договорить, а после смогу снова расклеиться и пореветь. – Не справился с управлением.
– Твою ж…
– Ты приедешь?
– Э-э-э…
Пытаюсь игнорировать его очень громкое зависание и медленно продолжаю:
– Следователь утром звонил. Сказал, что в конце недели все документы будут подготовлены, и я смогу забрать… сына… для захоронения.
Павленко сказал «тело», но повторить это жуткое для любой матери слово я не могу.
– Ань… я… короче, я не в городе… и даже не в стране…
Веселость бывшего окончательно сходит на нет, зато появляются всё более продолжительные паузы между словами, а еще то ли неуверенность, то ли та же родительская боль, как у меня, заставляющая мозг разжижаться и не работать.
Лишь позже до меня доходит, что я ошибаюсь. А в Руслане вместе с печалью разгорается желание соскочить с уже ненужных ему забот.
– Ань, слушай, я ж женился на Ниночке…
– Поздравляю, – отвечаю чисто на автомате, без эмоций. Эта информация мне откровенно побоку – не больно, не радостно. Мы ж расстались.
Да и первостепенно то, что у меня сын в морге – вот где БОЛЬ.
Настоящая агония.
– Рус, я сама всем займусь, но хоть на прощание в зале памяти придёшь? На кладбище появишься? Ваня – твой единственный сын. Ты ж…
– Я… черт! Аньк, Ниночка беременна. Я ее на Бали на отдых увез. На три недели, чтоб отдохнула перед пеленками-распашонками. Ты, кстати, заграницу мне сейчас звонишь, дорого.
Он идиот?
– Руслан, твой сын умер.
– Ань, мы только четыре дня как прилетели. Я не смогу Ниночку одну здесь бросить. Она – не ты, она – слабая, нежная. И беременная. Ты ж меня понимаешь?
– Нет.
Горько усмехаюсь и качаю головой.
Не понимаю.
И не хочу понимать.
Можно развестись с женщиной, перестать ее любить и уважать. Но как можно развестись с собственным ребенком? Как можно на него наплевать? Как можно разлюбить продолжение самого себя? Как можно отмахнуться и проигнорировать прощание с ним? Прикрыться тем, что у тебя еще один малыш скоро родится?
Кошмар.
Какой, к чертовой бабушке, он после этого отец?
Дерьмо.
Впрочем, мне уже это неважно. Каждый сам делает свой выбор.
***
На похоронах Ивана многолюдно. Школьные друзья, институтские. Парни и девчата со двора. Компанейский сынок у меня был. Умничка.
Моё солнышко. Мой защитник. Моё сокровище.
Родители меня очень поддерживают. Мама, папа… если б не они…
Бывшие свекры тоже рядом, обнимают. У нас общая печаль. Все недопонимания и обиды уходят в прошлое.
Инга тоже присутствует. Похудевшая, бледная, с черным ободком на волосах и пустотой в глазах. Она все последние дни рядом. Поддерживает, помогает, гладит по плечу, когда зависаю, поит горячим чаем, когда валюсь с ног от усталости. Да и позже, когда все заканчивается, обещает не пропадать, а навещать.
И навещает. И поздней осенью, когда стеной идут проливные дожди. И зимой, когда дождь смешивается со снегом.
Глава 6
Четыре месяца спустя…
АННА
– Инга, а ты, что, беременная? – завороженно смотрю на округлый животик бывшей девушки моего сына.
– Ну да, – кивает она, неуверенно на меня поглядывая, и дрогнувшей рукой возвращает только что приподнятый с базы электрический чайник на место.
В голове словно переключатель щелкает. Окружающие звуки в один момент становятся громче и объемнее, краски ярче, запахи насыщеннее и гуще.
Растирая лоб, поворачиваюсь к настенному календарю и очумело смотрю на цифру, выделенную красным окошечком.
Двадцать седьмое февраля.
Очуметь.
С похорон сына прошло чуть больше четырех месяцев, на дворе предпоследний денек зимы, а у меня ощущение, будто я только вчера бросала горсть земли на крышку гроба своего мальчика и рвалась прыгнуть туда же, в могилу, следом, всей душой желая уйти за ним. За тем, кого любила больше жизни и всегда буду любить.
Боже, а что я делала всё это время? Как жила? И не свихнулась ли часом?
Ответ на первое – судя по всему, жила на автомате. А на второе – так сразу и не соображу, что сказать.
Может, я действительно немного «того» … или много? Вон Инга, которой я вновь возвращаю пристальное внимание, как-то странно на меня поглядывает. Может, ошибаюсь, но кажется, что в ее глазах мелькает и опаска, и недоверие.
Я же, очнувшись от четырехмесячного дня сурка, поглядываю на нее в ответ и, будто сто лет не видела, заново знакомлюсь.
Оказывается, она очень изменилась.
Раньше худенькая, как тростинка, теперь девочка, точнее, уже девушка, ощутимо прибавила в весе. Щечки явственно округлились и румянятся, сделав узкое скуластое лицо похожим на блинчик, губы стали пухлее, волосы длиннее и ярче.
Что же касается фигуры – прищуриваюсь – сразу сказать сложно. Она большей частью прячется под одеждой. Да еще такой свободной, что понять, где за всем шмотьем скрывается тело – очень сложно.
Хотя тут ничего необычного нет.
Сколько помню, Усачева всегда предпочитала стиль оверсайз, впрочем, как и мой Ванька. Балахонистые свитера, толстовки, штаны-парашюты, как я их, едва увидев, окрестила. Всё-всё-всё, кроме обуви, размера на три-четыре больше своего родного.
Сегодня она тоже особо не изменяет себе. Пусть стройные длинные ноги обтягивают темно-синие лосины, но всю верхнюю часть тела надежно прячет длинный, ниже попы, свитер-размахайка. Такой огромный, объемный, крупной вязки, что, примерь я его со своим сорок шестым размером, безбожно утону.
– Ингочка, тебя можно поздравить?
Соскальзываю взглядом с румяного лица вниз, в область талии, где чуть раньше, можно сказать случайно, заметила животик, и там надежно зависаю.
– Можно, – соглашается гостья, а через секунду добавляет, – и вас, Анна Германовна, кстати, тоже можно поздравить.
– Меня?
Вскидываю взгляд к девичьему лицу.
Пусть последние месяцы прошли, словно в тумане, мимо меня, оставив в памяти четким лишь то, как я всеми силами старалась обелить имя собственного сына и добиться пересмотра его дела, где он был признан виновным в собственной гибели, но мозг за это время явно не поплыл, а умение строить причинно-следственные цепочки сохранилось на достойном уровне.
Ребенок Вани!
Мой сын оставил после себя след. Сокровище. И мой новый смысл жизни.
– Да, – кивает Инга.
А я не сдерживаю улыбки. За спиной словно крылья восстанавливаются и расправляются, те самые, которые сгорели в жуткой агонии, когда я потеряла смысл жизни.
И я оживаю вместе с ними.
– Какой срок? Можно потрогать? А на УЗИ ты уже ходила? Кто у нас будет? Девочка? Мальчик? Впрочем, совершенно неважно! Господи, Инга, ты мне жизнь вернула.
Сокращаю между нами расстояние и очень аккуратно, боясь навредить, обнимаю девушку.
– Анна Германовна, да вас не узнать, – хмыкает Усачева.
Я же, отмахнувшись, спешу узнать все сразу и побольше:
– Ты сама как себя чувствуешь? Ничего не болит? Что врачи говорят? А мама с папой? Злились? Сильно? Ты такая умничка, что решилась оставить малыша и не сделала аборт. Не волнуйся только, я обещаю всегда быть рядом и помогать. Договорились?
ИНГА
Чувствую себя плюшевой игрушкой, которую тискает дорвавшийся до желанного объекта взбалмошный ребенок, и старательно тяну улыбку.
С плеч многотонный груз спадает. Наконец-то Тимофеева увидела моё деликатное положение.
Честное слово, я уже устала перед ней свитер и так и эдак задирать, чтоб она только узрела. А то ж после смерти Ваньки совсем чокнулась. Ничего не видит, ничего не слышит, ничего вокруг не замечает.
Все мысли – докопаться до виновника смерти сына. А дальше – хоть трава не расти.
Нет, я ее, конечно, понимаю. Смерть близкого человека – это жесть. Тем более, ребенка, который к тому же у тебя один-единственный.
Ладно, когда много…
Вот моя мать третьего потеряла, но тут я даже рада. Да, звучит цинично. Но! Жизнь заставляет думать и делать выбор не сердцем, а головой.
Куда нам еще больше нищету плодить?
Самим едва на жизнь хватает. Новую шмотку купить, так как старая свое отжила – постоянно деньги клянчить приходится. А ведь я, если подумать, не шикую. И вещи ношу по году-два. Понимаю, что лишней копейки в доме нет. Светка вообще все мое донашивает.
И видя всё это, родители на старости лет будто с ума посходили. Вздумали наследника себе состряпать.
Вот на кой черт?
Идиоты, прости, господи.
И чего в итоге получили?
Шиш с маслом! Выкидыш с осложнениями. Какую-то опасную инфекцию, после которой маман всё здоровье потеряла. А отец постарел на десяток лет.
Теперь первая не столько работает, сколько на больничных просиживает. А второй в нашей семье пашет, как очумелый, чтобы нас троих в такое сложное время прокормить. Хорошо, за домом есть место для грядок. Свое хозяйство – мрак, конечно, но подспорье весомое.
Я даже универ, куда чудом – спасибо недобору и низким проходным баллам по ЕГЭ – поступила на бюджет, хотела забросить. Чтоб тоже идти работать. Папку-то жалко.