- -
- 100%
- +
Он подошел сзади, поднял меч и вонзил его обратно в землю у пня, будто ничего не произошло.
— Наказание будет позже, когда остановимся на ночь, — сказал он деловито, поднимая с земли ошейник. — Сейчас — в дорогу. Подними подбородок.
Я невольно подчинилась. Он защелкнул ошейник вокруг моей шеи. Металл был холодным, но сидел не туго, не мешая дышать. К нему было прикреплено кольцо. Он взял в руку длинный поводок из той же цепи, что и ошейник, и пристегнул его.
— Так спокойнее. И для тебя, и для меня. — Он легко, почти без усилий, подсадил меня в седло перед собой, затем сам взгромоздился сзади, одной рукой беря поводья, а другой прижимая меня к себе, держа свободный конец моего поводка. — Не пытайся выскользнуть. Если упадешь на полном скаку с этой привязью, свернешь шею и это будет самым легким исходом.
Он тронул коня, и мы двинулись сквозь лагерь. Я чувствовала на себе десятки взглядов — демонов, солдат, рабов. Одни смотрели с голодным любопытством, другие — со страхом, третьи — с безразличием. Я была трофеем на параде. Вещью, которую хозяин решил показывать.
А он, наклонившись так, что его дыхание коснулось моего уха, сказал тихо, чтобы слышала только я:
— И забудь о портале. Тот, через который вас притащили, уже закрыт. На месяц. Следующий — в пятистах милях к югу, на землях моей сестры. И она меня не любит. Так что думай не о бегстве, зверушка. Думай о том, как заслужить возможность жить в моей крепости, а не в яме с теми псами.
Ледяная реальность его слов впилась в меня острее любого лезвия. Пути назад не было. По крайней мере, тем путем, каким пришла.
Я сидела, окаменев, чувствуя холод ошейника на шее и тепло его доспеха за спиной. Бежать было некуда. Оставалось только одно — вгрызаться в этот новый, чудовищный мир. И искать слабину. Не в стенах, не в порталах. А в нем. В этом ледяном Владыке, который называл меня вещью.
И я начала искать. Прямо сейчас. Впитывая каждую деталь лагеря, каждую интонацию его голоса, каждый приказ, который он отдавал мимоходом. Я была его пленницей, его зверушкой. Но еще я была артефакторкой. А лучший способ понять магическую вещь — изучить ее владельца.
Я сглотнула. Вопрос вертелся на языке с момента, как я увидела этих демонов, трепещущих перед ним, и поняла масштаб его власти. Но задавать его было страшно. Страшно узнать ответ. Теперь, зажатая между его руками, с холодным ошейником на шее, когда, казалось, хуже уже некуда, страх отступил, уступив место жгучему, почти истерическому любопытству.
— А… кто ты? — выдохнула я, глядя прямо перед собой на уходящую вдаль выжженную тропу.
Он рассмеялся. Звук был низким, резонирующим у меня в спине, и в нем не было ничего веселого. Это был смех существа, которое давно перестало удивляться глупости смертных и низших рас.
— Всевышняя, — произнес он, и в этом слове сквозила неподдельная, циничная усмешка. — Ты даже не знаешь, кому вчера член сосала? А еще «вечная». Просвящение в ваших мирах, я вижу, хромает.
Я сгорала от стыда, но и от ярости тоже. Его слова били точно в цель, усиливая унижение.
— Всадник я, — продолжил он, и его голос потерял оттенок насмешки, став плоским и безличным, как надгробная плита. — Четвертый. В простонародье — Смерть. А для тебя, с этого момента и до тех пор, пока я не решу иначе, — хозяин. Имя мне Малах. Можешь продолжать называть «владыкой». Или «господином». Мне все равно.
Смерть.
Одно слово ударило по сознанию с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Не метафора. Не титул. Один из Всадников Апокалипсиса. Сущность, вписанная в саму ткань мироздания. Существо, перед мощью которого меркли князья ада и короли демонов. Его землями мы проезжали. Его псы охраняли лагерь. Его властью он купил меня, как безделушку.
И я… я пыталась ткнуть в него ножом для фруктов. Украсть меч. Бежать.
Горький, истерический смешок застрял у меня в горле. Это было не просто безумие. Это была космическая по своей масштабности глупость.
Он почувствовал, как я вся напряглась, и его рука, обнимавшая меня за талию, чуть сильнее прижала к себе — не жест утешения, а утверждение владения.
— Теперь поняла, в чьих руках оказалась, зверушка? — его губы почти коснулись моего уха. — Ты не просто у какого-нибудь генерала или жадного до золота лорда. Ты — у меня. Твоя вечность… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, — для меня интересна. Но не неуязвима. Есть вещи хуже смерти, Эль. И я знаю их все.
Мы ехали молча еще несколько минут. Ветер свистел в ушах, земля мелькала под копытами могучего коня. Я была в седле у самой Смерти. Метафора обрела чудовищную, осязаемую плоть.
— Почему? — наконец сорвалось у меня, тихо, почти шёпотом. — Почему ты… купил меня? Зачем я тебе? Ты же… Всадник. У тебя должна быть власть над… над настоящей смертью, над душами. Зачем тебе какая-то вечная девчонка, которая чует старые вещи?
Он не ответил сразу. Казалось, он обдумывает, стоит ли тратить слова.
— Скука, — наконец произнес он так же тихо. — Вечность — это очень, очень скучно, зверушка. Особенно когда ты — её неотъемлемая часть. Новые игрушки появляются редко. А такие… двойственные, как ты — живая, но не смертная; чувствительная, но не всесильная — и того реже. Ты — диковинка. Загадка, которую можно разгадывать. Или ломать. Смотря по настроению.
Он помолчал.
— А еще… ты боишься. И ненавидишь. И пытаешься бороться. Это дает искру. Наблюдать за этой искрой, гасить ее и снова разжигать… в этом есть свой интерес.
Его слова были ужаснее любой угрозы. Я была для него развлечением. Сложной игрушкой для того, чтобы развеять многовековую скуку. И моя воля, мой страх, моя ненависть были частью игрового процесса.
Я закрыла глаза, чувствуя, как леденящий ужас сменяется новой волной — уже не паники, а мрачной, железной решимости.
*Хорошо, Малах. Всадник Смерть. Ты купил игрушку, чтобы ее сломать. Но я — не фарфоровая кукла. Я — артефакт. И у самых древних артефактов бывают острые, незаметные грани, о которые можно серьезно порезаться.*
Я молчала до самого вечера, пока он не приказал остановиться на ночлег. Пока его гвардия разбивала лагерь, он слез с коня, отстегнул поводок от своего седла, но не снял ошейник.
— Насчет наказания, — сказал он, глядя на меня своими белыми, бездонными глазами. — За попытку бегства и кражу оружия. Ты выберешь сама свою судьбу. Или десять ударов плетью. Или проведешь ночь, прикованной к столбу на краю лагеря, под охраной гончих. Выбирай.
Он давал иллюзию выбора. Но оба варианта были ужасны. Одно — боль и унижение. Другое — холод, страх и постоянная близость тех самых трехголовых псов.
Я подняла на него взгляд, впервые за сегодня не отводя глаз.
— Я выбираю плети, — сказала я четко. Лучше быстрое, хоть и болезненное наказание, чем долгая пытка страхом. И еще… это был шанс. Шанс посмотреть, как далеко зайдет его «интерес». Убьет ли он свою «диковинку» за один проступок?
Уголок его губ дрогнул. Кажется, мой выбор его слегка удивил. Или… удовлетворил.
— Как скажешь. После ужина. А сейчас — в мой шатер. Отдохнешь перед… представлением.
Глава 3. Наказание
Мы доехали до места ночлега — выжженной поляны у подножия черных скал. Он слез с коня одним плавным движением, а затем, не церемонясь, стащил меня из седла, как мешок. Я едва удержалась на ногах.
— Идем. Тебе надо поесть. Не хватало еще, чтобы ты с голодухи померла, — бросил он через плечо и дернул за цепь, пристегнутую к его поясу.
Ошейник больно впился в шею. Я вскрикнула от неожиданной боли и тут же, захлебываясь, засеменила за ним, стараясь идти в ногу, чтобы не натягивать поводок.
— Смотрю, с ошейником поспокойней, — заметил он, не оборачиваясь. Его голос был полон холодного удовлетворения. — С самого начала надо было тебя на цепь посадить. Экономит нервы.
Я шла, опустив голову, но глаза блуждали по лагерю, высматривая в полумраке знакомые силуэты. Где Мари? Где Лия? Их не было среди разгружающих повозки солдат.
— Что-то высматриваешь? — он бросил взгляд через плечо, словно читая мои мысли. — Твоих подружек? Они дальше поехали с Херком. На невольничий рынок.
Он откинул полог уже поставленного шатра и буквально втолкнул меня внутрь.
В шатре было просторно и аскетично. Ковер, походная кровать, стол, сундук. Он, стоя спиной ко мне, начал снимать доспехи. Плащ упал первым, затем наплечники, нагрудник. Под доспехами оказалась простая темная рубаха, но она обтягивала тело так, что скрыть его было невозможно.
Я невольно загляделась. Он был сложен… безупречно. Не как качок-гладиатор, а как длинноклинковое оружие — поджарый, с рельефными, словно высеченными из мрамора, мышцами. Кожа была загорелой. В каждом движении чувствовалась сдержанная, чудовищная сила.
Он заметил мой взгляд, закончив с доспехами, и обернулся.
— Что, нравится, зверушка? — спросил он, и в его белых глазах вспыхнула та же холодная усмешка.
Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жар. «Вот ведь… Какое самомнение!» — подумала я с яростью, но часть этого жара был не только от злости. Было что-то первобытное, животное в этой демонстрации мощи, что заставляло внутренне содрогнуться, даже ненавидя.
Он усмехнулся — я слышала этот тихий звук — и подошел ко мне вплотную. Его пальцы нашли застежку ошейника на моей шее. Щелчок — и холодный металл ослаб, затем был снят.
Я инстинктивно подняла руку, чтобы потереть натертую, болезненную кожу. В этот момент его руки легли мне на плечи. Прикосновение было неожиданно теплым. Пальцы скользнули по ключицам, оценивающе, а затем сомкнулись на моей груди, через тонкую ткань кофты.
Я ахнула от неожиданности и резко отпрыгнула назад, наткнувшись на край стола.
— Тш-ш-ш, — его голос прозвучал успокаивающе, но в нем слышалась угроза. — Я лишь осматриваю свою игрушку. Хороша… — его белый взгляд скользнул по моей фигуре, заставив кожу покрыться мурашками. — И… как хрупка.
Он сделал шаг, закрывая расстояние, которое я создала. Его руки снова нашли мою талию, обхватив ее так, что я почувствовала всю разницу в силе. Его ладони почти смыкались. В его прикосновении не было грубости, но была абсолютная, неоспоримая власть — власть, которая могла сломать меня пополам, если бы он того захотел.
Я замерла, глядя ему прямо в белые, бездонные глаза, стараясь не дрожать. Дышала часто и мелко. Внутри бушевала буря: страх, стыд, ярость и что-то еще… острое, колющее осознание собственной уязвимости перед этим существом.
— Боишься? — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моего лба.
— Ненавижу, — выдохнула я в ответ, и это была чистая правда.
Он снова усмехнулся, будто это был самый желанный ответ.
— Это тоже сгодится. Ненависть дает энергию. — Он отпустил мою талию, но не отошел. — Теперь о наказании. Плети. После ужина. Поешь. Отдохни. Наберись сил. Я хочу, чтобы ты все чувствовала. Каждый удар.
Он повернулся и направился к столу, где уже стояли вино и простая пища, оставив меня стоять посреди шатра, с натертой шеей, с памятью о его прикосновениях на коже и с ледяным предчувствием в животе. Он не просто наказывал. Он делал из этого ритуал. И я, ненавидящая и боящаяся, была центральной фигурой в этом жутком действе.
Я медленно подошла к столу и села. Тело дрожало мелкой дрожью, но разум работал четко. «Смотри, запоминай, Эль, — твердила я себе. — Его слабость не в мышцах. Она в его скуке. В его жажде "искры". Он хочет, чтобы ты боялась и ненавидела. Значит, нельзя давать ему всего, чего он хочет. Нельзя ломаться. Нельзя…»
Но мысли о предстоящей боли, о плетях, о его холодных, всевидящих глазах, наблюдающих за моей реакцией, вытесняли все логические построения, оставляя лишь первобытный, всепоглощающий ужас.
Он откинулся на спинку лавки, опрокинув в рот последний глоток вина. Его белые, бездонные глаза неотрывно следили за мной, пока я пыталась проглотить хоть кусок хлеба. Взгляд был оценивающим, холодным, как скальпель хирурга перед вскрытием.
Я невольно напряглась, положив хлеб обратно. Аппетит пропал окончательно.
— Плетью… я сам буду орудовать, — произнес он наконец, растягивая слова. — Не передумала?
Голос был спокойным, почти ленивым. Но в этой лени таилась смертельная опасность. Я подняла на него взгляд, стараясь, чтобы он не дрожал.
— Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но четко.
Он хищно усмехнулся. Это было не то, что раньше. В этой усмешке было меньше насмешки и больше… предвкушения. Как у кота, который вот-вот выпустит когти.
— Ты либо глупа, либо безрассудна. Что, впрочем, для тебя одно и то же, — заметил он.
Я пожала плечами, делая вид, что меня не колышет, но внутри все сжималось в тугой, болезненный узел.
— Какая разница — выдохнула я, глядя на пламя факела, чтобы не видеть его глаз. — Когда ты меня сломаешь — сейчас или позже — если итог один.
В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. Потом он отодвинул кубок и медленно встал. Его тень, огромная и искаженная, легла на стену шатра, накрыв меня собой.
— О, нет, — произнес он тихо, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодной констатации. Легкое, но ощутимое раздражение. — Ты ошибаешься. Кардинально. Я не люблю ломать свои вещи. Особенно те, что могут принести пользу. Или… доставить удовольствие.
Он сделал шаг ко мне. Я отпрянула на лавке, но бежать было некуда.
— Ты сама ставишь меня перед таким выбором, зверушка, — продолжал он, останавливаясь так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Неповиновение, бунт, попытка бегства — это не просто шалости. Это угроза порядку. Моему порядку. Если я прощу это тебе в первый же день, что подумают другие? Что правила не для всех? Что моя новая игрушка имеет особые привилегии? Или что я стал слаб и можно оспорить мою силу, мое влияние?
Он наклонился, и его лицо оказалось на уровне моего. Белые глаза, казалось, светились изнутри собственным призрачным светом.
— Правила для всех одинаковы. Даже для таких… любопытных диковинок, как ты. Наказание должно быть. И оно будет. Потому что я сказал. Потому что так должно быть. А вот сломаю я тебя или нет… — он отступил на шаг, и его тень перестала давить на меня, — это зависит не от плети, Эль. Это зависит от тебя. От того, научишься ли ты понимать эти самые правила и жить по ним. Или будешь тыкаться в них, как мотылек в стекло, пока не разобьешься вдребезги.
Он повернулся к сундуку, открыл его и достал оттуда плеть. Она была не огромной бичующей махиной, а тонкой, гибкой, с несколькими хвостами из черной, отполированной кожи. Инструмент для точной, сокрушительной боли.
— Встань. Повернись. Обопрись о стол, — его голос снова стал безличным, командным. — И помни: кричать можно. Плакать — можно. Но если ты упадешь или попытаешься убежать до того, как я закончу… наказание начнется сначала. И в следующий раз ты будешь ночевать с гончими.
Я медленно, будто сквозь густую воду, поднялась с лавки. Ноги были ватными. Я повернулась спиной к нему, упираясь ладонями в холодную, полированную поверхность стола. Дерево было гладким под пальцами. Я сжала глаза, готовясь к первому удару, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Позади раздался легкий свист рассекаемого воздуха.
Первый удар пришел не с громким хлопком, а с резким, жгучим щелчком, который рассек воздух и кожу одновременно. Боль была не глухой, а острой, ядовитой, словно по спине провели раскаленной проволокой. Воздух вырвался из моих легких тихим всхлипом. Я вцепилась в край стола так, что костяшки пальцев побелели, заставляя себя стоять, не сгибаясь.
Второй удар наложился на след первого, удваивая ад. Я вскрикнула, не в силах сдержаться. Третий заставил слезы брызнуть из глаз. Каждый следующий удар был точным, методичным, без лишней жестокости, но и без тени милосердия. Он не торопился. Он просто… исполнял.
Кожа горела, рвалась. Я чувствовала, как по спине стекают струйки чего-то теплого — крови или пота, уже не различала. Весь мир сузился до стола под руками, до хрустящего под ногами ковра и до этого пронзительного, очищающего огня в каждой клеточке спины.
«Семь… восемь…» — отсчитывала я в помутневшем сознании, уже не крича, а лишь хрипло выдыхая с каждым ударом. Губы были прикушены до крови, чтобы не вырвался стон мольбы.
Девятый удар заставил мои ноги подкоситься, но я удержалась, упираясь лбом в холодное дерево.
Десятый, последний… Пришел с тем же холодным свистом. Боль достигла такого пика, что на миг перешла в странное, белое ничто. А затем тьма, густая и милосердная, нахлынула и поглотила меня целиком. Я потеряла сознание, так и не упав, все еще держась за стол.
Глава 4. Боль
Я пришла в себя от волны тупой, пульсирующей боли. Лежала лицом вниз на жесткой лавке в том же шатре. Голова раскалывалась, тело горело одним сплошным огненным шрамом. Кофта на мне была разодрана по спине, и на кожу что-то ледяное и липкое было нанесено — мазь или отвар.
— Приходи в себя. Через пару часов выезжаем, — прозвучал над моим ухом тот же холодный, бесстрастный голос Малаха. Он стоял где-то рядом.
Я попыталась пошевелиться, и новая, адская судорога боли пронзила все тело. Слезы, горячие и бессильные, выступили на глазах и впитались в грубую ткань лавки.
Шаги приблизились. Он подошел, чтобы посмотреть. Я чувствовала его взгляд на своей обнаженной, израненной спине. Потом он тихо, почти незаметно вздохнул.
— Если по дороге умрешь, будет даже жаль. Но это — результат твоих действий. Запомни его.
В его словах не было сочувствия. Была лишь констатация. Как если бы он говорил о лошади, которая споткнулась на ухабе. «Жаль, но сама виновата».
Я снова провалилась в лихорадочный, беспокойный сон, где кошмары смешивались с реальной болью.
***
Глаза открылись сами, будто от постороннего звука. В шатре было полутемно. Я слышала приглушенный разговор у входа.
— …хозяин, у нее сильная лихорадка. Раны воспалились. Она не сможет ехать в седле, ее трясти будет на каждом камне.
Я узнала этот голос — один из лекарей-демонов, что сопровождал отряд.
— Убери лихорадку, — коротко приказал Малах.
— Не могу. Не так быстро. Нужны сутки покоя, хотя бы… чтобы сбить жар и начать заживление.
— У нас нет этого времени. Закину в седло как есть. Привяжу покрепче.
— Хозяин, она умрет от болевого шока или заражения. Силы кончатся.
Наступила короткая пауза. Я затаила дыхание, слушая свой приговор.
— Выдержит, — наконец произнес Малах, и в его голосе не было сомнения, лишь холодная уверенность. — Как выдержала плети. Дай ей самое сильное лекарство от боли. И снотворное. Чтобы не мешалась и не кричала.
— Да, хозяин, — безропотно ответил лекарь.
Шаги удалились. Через некоторое время ко мне склонилась другая тень. Горьковатый, терпкий запах. Кто-то грубо приподнял мою голову, и в рот влили густую, отвратительную на вкус жидкость. Я едва не подавилась, но ее влили настойчиво, зажимая нос.
Сначала пришло облегчение — острая боль отступила, превратившись в далекое, глухое нытье. Потом накатила тяжелая, ватная волна снотворного. Сознание поплыло, края мира расплылись.
Последним, что я услышала, прежде чем тьма снова поглотила меня, был его голос где-то совсем рядом, тихий, будто про себя:
— Выживешь, зверушка. Должна выжить. Мне еще не надоело.
И тогда, в глубине наркотического забытья, сквозь боль и унижение, вспыхнула последняя, упрямая искра. Не надежды. Не любви. Чистой, неразбавленной ярости.
*Ненавижу. Выживу. Чтобы когда-нибудь…*
Мысль оборвалась, не законченная, унесенная в черные воды искусственного сна. Но чувство осталось. Оно горело в груди маленьким, тлеющим угольком. И этого пока было достаточно.
Глава 5. Прибытие
Я проснулась от мерных, тряских покачиваний. Сознание вернулось не сразу, а пробивалось сквозь плотный туман снотворного и боли. Сначала я почувствовала ритм — глухие удары о что-то твердое и упругое. Потом поняла: это бьется лошадиное плечо о мои ребра. Я висела вниз головой, перекинутая через седло, как трофейная дичь или мешок с зерном. Кровь прилила к голове, отчего она гудела мучительной, тяжелой пустотой. Мир плыл и раскачивался в такт шагам коня вверх ногами: выжженная земля, копыта, пыль.
И тогда, сквозь лекарственную завесу, прорвалась боль. Не острая, как вчера, а глухая, разлитая по всей спине, будто ее медленно раскалывают тупым топором. Каждый толчок лошади отзывался новым спазмом. Из горла вырвался тихий, бессильный стон.
— Уже очнулась? — сверху донесся его голос. Он звучал так же спокойно, будто комментировал погоду. — Рановато. Еще не приехали.
Жажда. Она ворвалась в сознание внезапно и всепоглощающе. Горло было пересохшим, губы потрескались, язык прилип к небу. Казалось, я не пила сто лет.
Он, почувствовав мое движение или просто решив проверить, придержал коня. Я услышала, как он спрыгивает на землю, потом сильные руки перехватили меня, приподняли за плечи. Мир перевернулся, и я увидела его лицо, освещенное полуденным солнцем. Белые глаза были бесстрастны. Он одной рукой поддерживал мою голову, а другой поднес к моим губам походную флягу.
— Пей.
Я с жадностью прильнула к горлышку и прохладная, жесткая вода хлынула в горло. Это было блаженство, смешанное с болью при глотании. Я сделала несколько жадных глотков, и мир снова начал расплываться, терять краски. Лекарство еще не отпускало до конца. Темнота нахлынула снова, мягкая и неотвратимая.
***
Следующее пробуждение было иным. Покачивания почти прекратились, лошадь шла шагом. Я лежала уже не через седло, а как-то боком, почти сидя, но привязанная и бессильная, как тряпичная кукла. Подо мной была не земля, а гулкий, обработанный камень. Я открыла глаза.
Над нами нависали чудовищные, угрюмые стены из черного, отполированного до зеркального блеска базальта. Мы проезжали под массивной аркой ворот, уставленных острыми, как иглы, железными зубьями. Воздух стал другим — холодным, сырым, пахнущим камнем, дымом и чем-то древним, металлическим. Замок. Его замок.
Всё тело онемело и затекло от долгой, неподвижной дороги. Руки, привязанные где-то сзади, потеряли чувствительность. Ноги свисали, как чужие.
Конь окончательно остановился во внутреннем дворе, вымощенном тем же черным камнем. Кругом сновали слуги и солдаты в более парадных, но не менее мрачных доспехах. Все замерли, завидя хозяина.
Он слез с седла, его движения были легкими и уверенными. Затем он обернулся и окинул мое состояние тем же оценивающим, белым взглядом. Взгляд скользнул по моему бледному, вероятно, запачканному пылью лицу, по разодранной кофте, по безвольно свисающим ногам.
Он тихо, почти незаметно вздохнул. Не сочувствия ради. Скорее, как человек, которого отвлекают от важных дел досадной помехой.
Потом он наклонился, просунул плечо под мой живот, и в следующий миг мир снова кувыркнулся. Он взметнул меня, как пустой мешок, через плечо. Боль в спине вспыхнула ослепительным, белым светом. Воздух вырвался из легких с хриплым, сдавленным стоном. Я беспомощно повисла, видя внизу только его спину в темной дорожной одежде и черные плиты пола, мерно уплывающие под его тяжелыми, неспешными шагами.
— Отнеси ее в башню. В покои над моими. Ту, что с решеткой на окне, — бросил он кому-то из слуг, даже не оборачиваясь. — Позови лекаря. И чтобы к вечеру она была в состоянии стоять на ногах и понимать речь.
Его голос отдавался эхом в высоких, мрачных сводах прихожей, а я, перекинутая через плечо Всадника Смерти, въехавшего в свою обитель, могла только стиснуть зубы, чтобы не закричать от боли и унижения, и смотреть, как под ногами моего нового хозяина медленно, неумолимо проплывают холодные камни его вечного дома.
В последние секунды я увидела испуганное лицо какого-то крепкого слуги-демона, который поспешно подхватил меня, прежде чем я упала на камни. От резкого движения и новой волны боли сознание снова уплыло в черную бездну.
Глава 6. Первый день в крепости
Я очнулась от острого, пронизывающего запаха трав и антисептика. Лежала не на камне и не на грубой ткани, а на чем-то мягком и податливом. Односпальная кровать с жестковатым матрасом. Над низким потолком из темного дерева плясали тени от светильников. Комната была маленькой, почти кельей, но чистой.
Вокруг меня суетились две фигуры. Один, постарше, с длинными пальцами и внимательным, лишенным всякого сострадания взглядом, готовил на столике какие-то склянки и бинты. Другой, помоложе, просто стоял наготове.
— На, выпей это, — старший, не глядя, сунул мне в руку небольшую деревянную чашку с мутной, дурно пахнущей жидкостью. — Обезболит. Немного. И приготовься — сейчас будет больно. Будем раны чистить. Смотри, язык не прикуси.