- -
- 100%
- +
Я вздрогнула, как от удара. Вчерашний страх Ферга, слова Лии о «пускании по кругу» — всё всплыло с новой силой.
— Вот то-то и оно, — кивнула Роуз, видя мой испуг. — Так что не жалуйся. Красота — твоя защита. Пока она нравится ему.
Меня окончательно «приготовили» и повели по коридорам замка. Роуз шла впереди, отбрасывая на ходу последние наставления:
— Веди себя прилично. Спину держи прямо. Не хами, не дерзи и слушайся без вопросов. И тогда, возможно, не придется тебя снова лечить!
Мы подошли к высоким двустворчатым дверям. Роуз постучала, дождалась низкого «Войдите» и распахнула одну из створок, мягко подтолкнув меня внутрь.
Столовая была огромной и мрачной, с длинным черным столом, за которым могло бы разместиться двадцать человек. Но за ним сидел только один. Малах.
Он был в темном, простом камзоле, откинувшись на спинку высокого кресла. Его белые, почти слепые глаза сразу нашли меня, едва я переступила порог. В них что-то сверкнуло — не эмоция, а скорее… одобрение. Как у коллекционера, увидевшего, что редкий экспонат правильно отреставрировали и выставили.
— Оставьте нас, — сказал он тихо, не отрывая от меня взгляда.
Роуз и другие слуги мгновенно и бесшумно исчезли, закрыв за собой дверь. Тишина в комнате стала густой, звонкой, давящей. Я стояла, стараясь дышать ровно в тугом корсете, чувствуя, как его взгляд скользит по мне с головы до ног, изучая каждую деталь.
— Подойди ко мне, Эль.
Голос был спокойным, но в нем звучала неоспоримая власть. Я сделала несколько неуверенных шагов по холодному каменному полу, пока не остановилась в паре метров от него.
Он медленно встал. Его рост, казалось, заполнил собой всё пространство передо мной. Он подошел так близко, что я почувствовала легкое дуновение воздуха от его движения и тот странный, холодный аромат, который всегда его окружал.
Его рука метнулась неожиданно быстро. Но не для удара. Длинные пальцы мягко вплелись в прядь моих волос у виска и отвели их назад, за плечо, открывая шею и линию декольте. Прикосновение было легким, но от него по коже пробежали мурашки.
— Аппетитно, — прошептал он, и его белые глаза сузились, изучая открывшуюся кожу. — Очень.
Потом его рука переместилась на затылок, пальцы вцепились в волосы у основания черепа. Не больно, но властно. Он притянул мою голову к себе и наклонился.
Его губы прижались к моим.
Я замерла, окаменев. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это была демонстрация. Маркировка. Его губы были прохладными, твердыми, они двигались настойчиво, заставляя мои разомкнуться. Я ничего не делала, просто позволяла, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок леденящего ужаса и стыда.
Он оторвался, все еще держа меня за затылок. Его дыхание коснулось моей щеки.
— Ничего. Скоро привыкнешь. И даже начнешь отвечать. Я научу.
Его губы спустились на шею, скользнули по чувствительной коже у самого уха. Я невольно вздрогнула, и он издал тихое, удовлетворенное «хм». Его поцелуи, скорее похожие на исследующие прикосновения, поползли ниже, по обнаженному плечу, оставляя за собой след мурашек.
— А-ах… — вырвалось у меня, когда его губы коснулись самой выступающей части, верха груди, выдавленной корсетом.
Его вторая рука, до сих пор висевшая вдоль тела, поднялась и обхватила мою талию, легко притянув меня еще ближе, так что наши тела соприкоснулись. Я почувствовала твердость его мускулов сквозь тонкую ткань его одежды и свою полную, абсолютную беззащитность.
— Не надо… — прошептала я, и мой голос прозвучал жалко и слабо даже в моих ушах.
Он приподнял голову, его белые глаза встретились с моими. В них не было гнева. Было холодное любопытство.
— И почему же я не должен наслаждаться своей вещью, а, зверушка? Вещью, за которую заплатил? Которую отмыл, одел и подготовил? — Его рука на талии чуть сжала меня, и корсет болезненно впился в ребра.
— Я… я не могу… — выдавила я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Но плакать я не давала себе. Не перед ним.
— Можешь, — возразил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, опасная усмешка. — И еще как можешь. Просто еще не знаешь. Но я покажу. Со временем.
Он отпустил мою талию и отступил на шаг, будто удовлетворившись на сегодня. Его взгляд еще раз, медленно и оценивающе, прошелся по мне.
— Садись. Поешь. Тебе нужно восстанавливать силы. — Он кивнул на место рядом с собой за столом. — Наши уроки только начинаются.
Я, еле двигаясь от охватившего меня тремора, опустилась на указанный стул. Еда на столе пахла соблазнительно. Уроки… Какие еще уроки? И чему он собирается меня «научить»?
Он сел рядом, налил вина в свой кубок и отпил, наблюдая за мной своими ледяными, всевидящими глазами. В этом взгляде читалась бесконечная, пугающая уверенность. Уверенность в том, что у него есть всё время в мире, чтобы сломать, переделать и вылепить из меня именно то, что ему нужно.
А у меня была только ярость. И вечность. И я поклялась себе, что одной из этих вещей ему никогда не завладеть.
Я сидела, стиснув руки на коленях под столом, стараясь не смотреть на него и на еду, от которой меня мутило. Он отпивал вино, наблюдая за мной с тем же отстраненным интересом.
— Не нравится? — спросил он наконец, положив кубок. — Еда, платье… мое внимание? Выбирай, что именно.
Я молчала, уставившись в темную поверхность стола.
— Говори, когда к тебе обращаются, — его голос не повысился, но в нем появилась сталь. — Это правило номер один. Игнорирование приравнивается к неповиновению. А последствия ты уже знаешь.
— Мне… всё нравится, владыка, — выдавила я, заставляя себя поднять на него взгляд. Голос дрожал.
— Врешь, — констатировал он просто. — Но это терпимо. Пока учишься. Со временем научишься скрывать ложь лучше. Или… чувствовать по-другому. — Он отломил кусок хлеба и медленно съел. — Твоя роль здесь проста. Ты — украшение. Приятная для глаз деталь интерьера, которая, в отличие от статуэтки, может… реагировать. От тебя требуется присутствие. Послушание. И готовность предоставлять удовольствие, когда оно потребуется.
Я сглотнула, чувствуя, как горит лицо.
— Удовольствие… — прошептала я.
— Да, — он наклонился чуть ближе и его белые глаза, казалось, заглянули мне прямо в душу. — Ты думаешь, я купил тебя только для того, чтобы смотреть? Нет, зверушка. Смотреть — это лишь начало. Но конечная цель… она куда приятнее. Для нас обоих.
— Для меня это не будет приятно, — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать.
Он рассмеялся. Коротко, сухо.
— Опять врешь. Ты просто не знаешь. Твое тело… оно отзывчивое. Чувствительное. Я уже это заметил. — Его взгляд скользнул по моему декольте, заставив меня инстинктивно съежиться. — Стоит только перестать бороться. Расслабиться. Принять то, что ты здесь, и кто я. И тогда… тогда ты сама будешь стонать. Не от боли. А от чего-то совсем другого.
От его слов по телу пробежала странная, предательская дрожь. Я покраснела еще сильнее, ненавидя себя за эту реакцию.
— Видишь? — он заметил мой румянец, и уголки его губ дрогнули в довольной, хищной полуулыбке. — Ты уже смущаешься. А смущение — это первый шаг. Потом будет интерес. Потом — желание. Я терпелив. У меня впереди вечность. И у тебя — тоже. Мы можем потратить сколько угодно времени на то, чтобы ты это поняла.
— Я никогда не захочу этого, — сказала я, но в голосе уже не было прежней уверенности, только отчаянное упрямство.
— «Никогда» — слишком длинное слово даже для таких, как мы, — парировал он. — Особенно когда каждый день будет доказывать обратное. Каждым прикосновением. Каждым… уроком.
Он отодвинул тарелку и откинулся на спинку кресла.
— Сегодняшний урок был простым: знакомство с новыми рамками. С тем, как ты теперь выглядишь. С тем, как я буду к тебе прикасаться. Завтра будет что-то еще. Может, я научу тебя правильно подавать вино. Или просто прикажу стоять рядом, пока я буду работать, чтобы ты привыкала к моему присутствию. Маленькие шаги, Эль. Маленькие, но неотвратимые шаги к тому, чтобы ты заняла свое предназначенное место.
— Какое место? — не удержалась я.
— У моих ног. В моей постели. Где захочу. — Ответ был мгновенным и безжалостным. — Ты — моя вещь. Место вещи определяет хозяин.
Он встал и я инстинктивно отпрянула. Он усмехнулся.
— Бояться — можно. Это тоже приемлемая реакция. Пока. На сегодня достаточно. Роуз проводит тебя обратно. Ужин принесут в твои покои. И, Эль? — он остановился у двери, обернувшись. — Подумай над моими словами. О стонах. О расслаблении. Попробуй представить. Может, даже понравится.
Он вышел, оставив меня сидеть за столом с трясущимися руками и умом, полным хаоса. Его слова, его уверенность, его ухмылка… Они въедались в сознание, как яд. Он не просто угрожал физически. Он методично атаковал мою волю, мое я, предлагая сдаться не из-за страха перед болью, а из-за обещания… удовольствия.
Его слова висели в воздухе, ядовитые и сладкие, как испорченный мед. «*Ты сама будешь стонать…*» Они звенели у меня в ушах, смешиваясь с унижением от его прикосновений, со стыдом за свою беззащитность. Этот холодный, расчетливый разврат души был страшнее любой прямой угрозы.
Трепет в руках сменился ледяной, сфокусированной яростью. Он думал, что сломил меня? Что я теперь буду покорно ждать следующих «уроков», пока он не решит, что пора перейти к практике?
Нет.
Мой взгляд, острый и быстрый, как у загнанного зверя, метнулся по столу. Серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки. И там, рядом с его пустой тарелкой, лежал нож. Не оружие, а столовый нож для мяса, с изящной резной ручкой и не слишком острым, но с вполне достаточным лезвием.
Ярость и отчаяние слились в единый, жгучий импульс. Движение было плавным и тихим, отработанным за века поисков в тишине древних гробниц. Я привстала, сделала шаг к его месту, и в следующее мгновение холодная металлическая рукоять была уже в моей ладони. Лезвие скользнуло под широкий, бархатный рукав моего платья. Ткань была тяжелой, она скрыла очертания. Я почувствовала, как металл прижимается к внутренней стороне предплечья, обещая боль, но главное — возможность.
Сердце колотилось так, что, казалось, его стук эхом отдается в корсете. Но разум был кристально чист. Это было безумие. Абсолютное, самоубийственное безумие. Нож для мяса против Всадника Смерти. Но это было *действие*. Это был мой выбор, мой крошечный, отчаянный бунт, который он не предвидел.
Дверь открылась. Вошла Роуз.
— Пошли, — сказала она без эмоций. — Вижу, первый урок прошел. Жива-здорова — и хорошо.
Я кивнула и пошла за ней, стараясь идти ровно, чтобы рукав не колыхнулся лишний раз. Каждый шаг по каменным плитам отдавался в висках. Каждый взгляд встречного слуги казался подозрительным.
«Куда его спрятать? — лихорадочно думала я. — В спальне. Под матрасом? В шкафу? Нет, там будут убирать. В санузле, за унитазом? Слишком очевидно…»
Мы дошли до моей комнаты. Роуз открыла дверь, пропустила меня внутрь.
— Ужин принесут. Вести себя прилично. Не шуметь.
Она ушла, и я услышала привычный щелчок засова снаружи.
Только тогда я позволила себе выдохнуть. Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу. Я прислонилась спиной к холодной двери, ощущая, как лезвие ножа впивается в кожу через ткань рукава.
Я достала его. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп. Это был жалкий кусок металла против власти, способной сокрушать миры. Но для меня он значил больше. Он был символом. Напоминанием, что я еще не сдалась. Что я могу выбирать. Даже если выбор ведет к гибели.
Я обошла комнату, ища укрытие. Взгляд упал на тяжелую деревянную раму кровати, там, где ножка крепилась к боковине, была небольшая щель, зазор, прикрытый декоративной резьбой. Идеально.
Быстро, пока не передумала, я просунула лезвие в щель и протолкнула его глубже, пока снаружи не осталась торчать лишь верхушка рукояти. Нож был спрятан. Примитивно, но, возможно, эффективно. Он был здесь. Мой секрет. Мое крошечное оружие в мире, где я была безоружна.
«Хорошо, Малах, — подумала я, глядя на свое отражение. — Твои шаги — уроки покорности. Мои шаги — это спрятанные лезвия. Посмотрим, чьи шаги окажутся неотвратимее».
Снаружи послышались шаги — несли ужин. Я быстро отошла от кровати, приняв вид усталой и покорной пленницы, каковой, по их мнению, я и должна была быть.
Глава 9. Ловушка?
Ужин принесли. Простая, но сытная пища. Я села есть, почти не чувствуя вкуса, всё еще переполненная адреналином от спрятанного ножа b только когда я допивала воду, до меня дошло: тишина была слишком… полной.
Я подняла голову. Дверь в мою комнату была приоткрыта. Не настежь, но между ней и косяком зияла темная щель. Сердце екнуло. Сегодня утром Роуз заперла ее на засов. Вечером слуга, принесший еду, вышел и… не закрыл? Случайность? В этом месте ничего не происходило случайно.
Ловушка. Новая проверка от Малаха. «Посмотрим, что ты будешь делать с мнимой свободой, зверушка». Он выманивал меня. Ждал, сделаю ли я попытку бегства в первый же вечер.
Но… что если это шанс? Не для бегства, это самоубийство. Но для разведки. Узнать коридоры. Выходы. Лестницы. Хотя бы понять планировку своего этажа.
Я быстро доела, встала и, затаив дыхание, толкнула дверь. Она бесшумно открылась. Коридор за моей комнатой был пуст и погружен в полумрак, освещаемый лишь редкими магическими светильниками. Ни души. Тишина была звенящей, почти враждебной.
«Четвертый этаж, судя по виду из окна, — прикинула я. — Значит, нужно искать главную лестницу или служебные проходы вниз…»
Я сделала шаг из комнаты, холод камня просочился сквозь тонкую подошву туфель. Сердце колотилось как сумасшедшее. Это была авантюра. Глупость.
И в этот момент я услышала.
Сначала это было едва уловимым вибрацией в воздухе, скорее чувством, чем звуком. Потом оно окрепло, превратившись в тихую, пронзительную… песню. Нет, не песню. Плач. Зов. Полный такой тоски, такой одинокой, разъедающей боли, что у меня перехватило дыхание.
Моя суть, мое истинное «я» — сенсетив, артефактор — отозвалось мгновенно и мощно, заглушив все остальные страхи. Артефакт. Не простой. Древний. Сильный. И он страдал. Его зов был криком заброшенной души, взывающей о помощи, о понимании, об… успокоении.
«Услышать. Помочь. Успокоить», — этот импульс был сильнее инстинкта самосохранения. Это была не просто тяга — это была потребность, зуд в крови, жжение в душе.
Я забыла про ловушку, про Малаха,про все. Я почти побежала на звук, прижимаясь к стенам, как тень. Песня лилась из глубин замка, манила вниз. Мои золотые волосы, обычно просто светлые, начали излучать мягкое, теплое сияние — внешнее проявление моего дара, реакция на близость магического сердца. Я не могла это контролировать.
Я спустилась на этаж ниже по широкой лестнице, оглядела пустые перекрестки коридоров. Зов был громче. «Где же ты?» — мысленно спрашивала я, следуя за нитью тоски, как собака за дичью.
Я свернула в дальний, неосвещенный коридор, который, казалось, вел в самые старые, заброшенные части замка. Воздух здесь пах пылью, сыростью и временем. Песня превратилась в гимн. В моей голове начали вспыхивать образы — не четкие картины, а ощущения, эмоции, вплетенные в суть артефакта: грохот битвы, лязг мечей, белое сияние, черные тени, падение… падение с небес… Горечь предательства. Беспредельная скорбь.
Ангельский артефакт. Божественной природы. Такая редкость! Как он оказался здесь, в обители Смерти? Он был в агонии, запертый, забытый.
Я уже не шла — я неслась. Спустилась еще ниже по узкой, крутой винтовой лестнице, которая, казалось, уходила в самое нутро скалы. Свет от моих волос был единственным источником освещения в кромешной тьме. Я почти чувствовала его физически — холодную, резную поверхность, пульсирующую древней, искаженной болью магией.
Я вылетела с последней ступеньки в небольшое, круглое подземное помещение, больше похожее на склеп и прямиком врезалась во что-то твердое и незыблемое.
Сильные руки схватили меня за плечи, чтобы удержать от падения. Я подняла голову, еще ослепленная внутренним светом и зовом артефакта.
Передо мной, освещенный мерцающим светом моих волос, стоял Малах.
Он смотрел на меня не с гневом, не с удивлением. На его бесстрастном лице читалось… понимание. И глубокая, холодная удовлетворенность.
— Так, — тихо произнес он, его белые глаза отражали золотое сияние моих волос. — Вот она, твоя истинная сущность. Тянет тебя к сломанным игрушкам, да, зверушка? Я знал, что если оставить дверь открытой, ты пойдешь не к выходу. Ты пойдешь на зов. Прямо в мою коллекцию.
Его руки не отпускали мои плечи. Я стояла, задыхаясь, всё еще чувствуя мучительный зов артефакта, исходивший откуда-то из темноты за его спиной, и осознавая всю глубину своей ошибки. Он не просто проверял меня на побег. Он проверял меня. Мой дар. И я, как послушная собачка, прибежала прямо к его ногам, ведомая своей же сущностью.
Ловушка захлопнулась и я попала в нее с разбега.
Глава 10. Цена
— Дай помочь, — вырвалось у меня, едва я отдышалась. Взгляд моих глаз, все еще светящихся от внутреннего возбуждения, умолял, даже если голос звучал твердо. Мне было все равно, что он здесь, что это ловушка. Артефакт звал. Его боль была реальнее, острее страха перед хозяином.
Малах склонил голову набок, изучая меня. Казалось, он взвешивал мое желание на невидимых весах.
— Уверена, что найдешь в моих лабиринтах? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти игривая насмешка. Это был вызов.
— Да, — ответила я без тени сомнения. Мой дар был компасом, и стрелка неумолимо указывала вглубь темноты за его спиной.
Он медленно, демонстративно, разжал пальцы на моих плечах и отступил на шаг, расчищая путь.
— Ищи, зверушка.
Я не заставила себя ждать. Словно отпущенная пружина, я рванулась вперед, в темный проход за его спиной, едва не споткнувшись о длинное, неудобное платье. Я подобрала подол, скомкав дорогой бархат в кулаках, и побежала, ведомая теперь уже оглушительным хором тоски, доносившимся из глубин.
Он не спеша пошел следом. Я слышала его ровные, уверенные шаги позади, словно тень, которую невозможно оторвать. Его присутствие было давящим, но оно уже не могло отвлечь меня от цели.
Коридор вел вниз, превращаясь в настоящий лабиринт грубо вырубленных туннелей. Воздух становился все холоднее и тяжелее, пах плесенью, камнем и озоном — следом мощной, но спящей магии. Стены местами были покрыты непонятными фресками, стертыми временем, или испещрены рунами, от которых слезились глаза.
Но я не смотрела по сторонам. Я шла на зов. Мои волосы светились путеводным маячком в подземной тьме, отбрасывая причудливые тени на стены. Песня артефакта вибрировала в костях, теперь в ней проскальзывали ноты надежды, отклика на мое приближение.
Я свернула за очередной угол и замерла.
Передо мной была не дверь, а огромная, покрытая сложнейшими серебряными узорами каменная арка. За ней — обширный зал, больше похожий на подземный собор. И он был полон… вещей. Не сокровищ в обычном смысле. Не гор золота или самоцветов. На каменных подиумах, в стеклянных витринах, развешанные по стенам или просто лежащие в нишах, покоились артефакты. Десятки, сотни. Мечи, светящиеся холодным светом; разбитые диадемы, все еще хранящие отголоски власти; зеркала с затемненной поверхностью; сосуды с застывшим внутри туманом. Магия витала в воздухе густым, почти осязаемым коктейлем — древняя, гордая, безумная, скорбная.
И в центре этого немого хора, на отдельном черном постаменте, лежал тот самый артефакт, что звал меня.
Это было перо. Огромное, длиной в мой рост, сияющее потускневшим, но все еще ослепительным бело-золотым светом. Но свет был болен. Он мерцал, как аритмичное сердце, и от пера исходила та самая душераздирающая тоска, что привела меня сюда. Край пера был обуглен. Перо было ранено. Осквернено. И заточено здесь, в этом склепе чуждой магии.
— Моя коллекция сломанных игрушек, — раздался позади меня его голос. Он остановился рядом, скрестив руки на груди, наблюдая за моей реакцией. — Все, что осталось от падших богов, забытых героев, проигравших войны. Всё, что потеряло хозяев и силу. Всё, что больше никому не нужно. Кроме меня.
Я медленно подошла к перу. Моя рука сама потянулась, чтобы коснуться его, но я остановилась в сантиметре. Боль была такой сильной, что ее можно было потрогать.
— Крыло… ангела-воина, — прошептала я, видя вспышки образов — падение в огонь, предательский удар сзади, крик, который не звучал. — Его убили свои… а крыло отсекли как трофей. Оно все еще помнит полет… и падение.
Я обернулась к Малаху. В его белых глазах читался интерес, глубокий и безжалостный.
— Можешь успокоить его? — спросил он, как ученый, задающий вопрос подопытному.
— Думаю, да, — ответила я. Это была не бравада. Это была правда. Мой дар бушевал внутри, требуя действия, контакта, исцеления. — Но… ему нужна не просто тишина. Ему нужна… честь. Признание его былой славы перед тем, как усыпить боль.
Он молча кивнул, давая разрешение. И в этом кивке было что-то большее, чем просто позволение поиграть с игрушкой. Это была проверка моих способностей. Оценка моей полезности.
Я закрыла глаза, отключившись от всего — от его присутствия, от холодного подземелья, от тугого корсета. Всё мое существо сфокусировалось на дрожащем, раненом свете передо мной. Я протянула руки ладонями к перу, не касаясь его, и позволила своему внутреннему свету, тому, что светился в волосах, излиться наружу.
Тепло потекло из моих ладоней, мягкое, живительное, полное понимания и… скорби. Я не пыталась стереть память. Я признавала ее. Признавала боль, предательство, потерю. Я посылала образы неба, полета, чистой цели, которые еще жили в сердцевине артефакта.
Мерцание пера стало ровнее. Пронзительная тоска начала отступать, сменяясь усталой, но мирной печалью. Свет становился чище, теряя болезненную рябь. Песня затихала, превращаясь в тихую, благодарную колыбельную.
Я не знаю, сколько прошло времени. Когда я открыла глаза, перо всё еще лежало на постаменте, но теперь оно сияло ровным, спокойным, некогда утраченным величием. Боль ушла. Осталась лишь память и покой.
Я опустила руки, чувствуя невероятную усталость, будто вынесла на себе всю его многовековую скорбь и обернулась.
Малах стоял на том же месте, но выражение его лица изменилось. Ледяное равнодушие сменилось задумчивым, оценивающим вниманием.
— Любопытно, — произнес он наконец. — Очень любопытно. Оказывается, я купил не просто диковинку. Я купил… реставратора.
Он подошел ближе, его взгляд скользнул с успокоенного пера на мое изможденное лицо.
— Кажется, зверушка, твоя цена для меня только что возросла. И твои обязанности… расширились. — Он протянул руку и легким, почти невесомым движением провел пальцем по моей щеке. — Возвращайся в свою комнату. Отдыхай. Завтра мы обсудим твое новое место в моем доме. Оно, полагаю, будет куда интереснее, чем просто у моих ног.
Он повернулся и пошел прочь, оставив меня одну в зале сомнамбулических сокровищ, рядом с усыпленным ангельским пером. Его шаги затихли в лабиринте.
Я стояла, прижимаясь спиной к холодному постаменту, пытаясь осмыслить произошедшее. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то новое. Опасная, зыбкая почва. Он увидел во мне не только тело. Он увидел дар. И это делало меня ценнее. И уязвимее. Потому что теперь у него был новый способ мной управлять — через то, что было сутью моего существа.
Я уже повернулась, чтобы идти вслед за удаляющимися шагами Малаха, но мои ноги будто приросли к каменному полу. Храмовая тишина зала артефактов была обманчива. Теперь, когда кричащая боль ангельского пера утихла, я могла различить другие «голоса». Не такие громкие, не такие отчаянные, но живые.
Некоторые из них действительно спали — глубоким, беспробудным сном осколков утраченной силы. Но другие… другие дремали, их сущность тихо вибрировала, как струны забытой арфы, готовые отозваться на правильное прикосновение.
Мой взгляд упал на одну из них. На низком подиуме лежала не пластина, а скорее тонкая, почти прозрачная плитка из перламутра или опалового стекла. На ее поверхности переливались и струились не письмена, а узоры, похожие на замысловатые следы ветра на песке, на сплетение корней, на танец солнечных зайчиков на воде. Она спала, но сон ее был легким, полным сновидений.
Я не могла устоять. Дар будил во мне ненасытное любопытство, жажду понять, услышать, *прочувствовать*. Осторожно, чтобы не разбудить что-то опасное, я приблизилась и закрыла глаза, направляя тончайшую нить своего восприятия не для успокоения, а для… приветствия. Легкого касания ауры.