- -
- 100%
- +
Я проскользнула в темный, пропахший гнилью и жиром коридор. Здесь не было никого. Впереди виднелся выход на задворки — заваленный пустыми бочками и отбросами двор. И за ним снова пустынная равнина, уходящая в багровые сумерки. Я вышла, вдохнула холодный, пепельный воздух и, не оглядываясь, зашагала прочь от поселения, натянув капюшон еще ниже. Ночь в аду была не намного темнее дня, но она могла стать моим единственным союзником. Нужно было найти укрытие получше. И, может быть, наконец, найти тот самый слабый шов в ткани этого круга, чтобы уйти еще дальше. Подальше от него.
Я шла, пока ноги не стали ватными от усталости, а багровый свет не начал медленно угасать, сменяясь глубокими, лилово-черными сумерками. Впереди, у самого края умирающего поля, показалось строение — длинное, низкое, с покатой крышей, сложенное из неотесанного камня и темного, прессованного тростника. Похоже на сарай или сеновал, если в аду вообще бывает сено. От него тянуло не привычным земным ароматом сухой травы, а резковатым, терпким запахом — смесью плесени, пыли и чего-то отдаленно напоминающего высушенные ядовитые грибы.
Дверь была просто прикрыта, тяжелым куском кожи, снятой с какого-то толстокожего зверя. Я прислушалась. Ни звука, кроме шелеста ветра в щелях и далекого, тоскливого воя какого-то адского зверя. Осторожно отодвинула кожаную полость и скользнула внутрь. Полумрак был почти непроглядным. Воздух стоял спертый, густой от пыли. Когда глаза немного привыкли, я различила грубые деревянные перекрытия, а под ногами — толстый слой какого-то сухого, ломкого субстрата. Не сено, а скорее высушенные стебли тех самых багровых колосьев, перемешанные с чем-то острым и колючим. На противоположном конце виднелась грубая лестница, ведущая наверх, на второй этаж — просторный чердак под самой крышей.
Я поднялась, стараясь не скрипеть ступенями. Здесь было немного просторнее, а в щели под коньком крыши пробивался последний багровый отсвет, выхватывая из тьмы облака медленно кружащейся пыли. Помещение было почти пустым, если не считать нескольких брошенных, рассохшихся корзин и груды старой, истлевшей ткани в углу. Но главное — отсюда, из-под самой кровли, через узкие щели, был виден и вход в сарай, и часть подступающей к нему равнины. Идеальная позиция, чтобы видеть, не будучи увиденной.
Я сбросила с себя рваный плащ, с трудом стянула кроссовки — ноги гудели и были покрыты волдырями. Осмотрелась. Укрытие было примитивным, но безопасным. По крайней мере, на несколько часов. В углу, под самой сухой частью крыши, я расчистила себе место, сгребая жесткий "сенник" в некое подобие гнезда. Укрылась тряпьем из той самой груды — оно пахло пылью и тлением, но было толстым и могло дать хоть какую-то защиту от ночного холода, который уже начинал пробираться сквозь щели.
Я достала из набедренной сумки то немногое, что у меня осталось: пустой флакон от "Туманной пелены", несколько золотых монет с Земли (здесь абсолютно бесполезных) и крошащийся кусок адского хлеба, стащенный мной в кабаке, когда трактирщик отвернулся. Он был твердым, как камень, и горьким на вкус, но я отломила кусочек и медленно разжевывала, заставляя сухое крошево пройти в горло. Воды не было. Это была самая острая проблема.
Я устроилась поудобнее, прислонившись спиной к грубой стене, и прислушалась к ночи. Ветер завывал на новый лад — тоскливо и протяжно. Где-то вдали, возможно, в том самом поселении, раздался короткий, злой лай сторожевого пса (или чего похуже), и снова стихло. Тишина, однако, была обманчивой. Где-то там, в этих лиловых сумерках, рыскали надсмотрщики с моим портретом. А высоко в своих чертогах, наверное, взирал на все это Велиал, томно попивая свой коньяк и размышляя, куда же могла закатиться его сбежавшая игрушка. Я закрыла глаза, пытаясь расслабить хотя бы мышцы лица. Тело требовало сна, но разум был на взводе, проигрывая каждый шаг, каждый возможный вариант. Отсюда мне нужно было найти воду. Затем — выяснить, где проходит граница этого круга и как ее пересечь, не попав в лапы к страже или к чему-то пострашнее. Силы мои не возвращались, кристалл на шее был холодным и мертвым. Я была слаба, но я была свободна. И пока я могла дышать, я могла искать путь.
Я стянула с головы грязную тряпку, которой подвязывала волосы под капюшоном, и попыталась расчесать спутанные, потускневшие пряди пальцами. Движения были механическими, успокаивающими. Потом снова натянула капюшон, закуталась в тряпье и прикрыла глаза.
Сон не шел. Но и бодрствование было похоже на легкое забытье. Я видела сквозь приоткрытые веки, как последний багровый луч окончательно гас за горизонтом и в сарае воцарялась абсолютная, беспросветная тьма. Только тогда, в этой полной, давящей черноте, я позволила себе выдохнуть ту дрожь, что копилась внутри весь день. Она прошла по телу короткой, судорожной волной и отступила.
Я была в аду. На сеновале. В полном одиночестве. Но я была жива. И пока это было так, у меня был шанс. Завтра. Завтра я найду воду. Завтра я найду выход.
А пока — тишина, пыль и охраняющий меня мрак.
Глава 4. Шаг
Я задремала ненадолго, провалившись в тяжелый, беспокойный сон без сновидений, где давила лишь абсолютная тишина и чувство преследования. Проснулась резко, от звука, который вонзился в тишину, как лезвие.
Это не был просто топот. Это было глухое, мерное постукивание, умноженное на десятки, сотни копыт. Ритмичное, неумолимое. Оно сотрясало воздух, отдавалось вибрацией в грубых балках подо мной. Конница. Я замерла не дыша в своем гнезде из тряпья и сена. Сердце тут же заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Они не могли быть здесь. Это было слишком далеко от поселения, в глуши. Разве что…
Я медленно, миллиметр за миллиметром, подползла к одной из щелей под крышей, туда, откуда был виден вход и часть равнины.
Их было много. Целый отряд. Не надсмотрщики в потертых латах. Это была регулярная стража Велиала. Всадники в черной, отполированной до зловещего блеска броне, сидящие на адских конях — тварях с кожей, как раскаленный шлак, и глазами, пылающими холодным зеленым огнем. Они двигались не строем, а растянутым полукругом, методично прочесывая местность.
Но самое страшное было не в них. Впереди отряда, на поводках из черной, живой стали, вели существ. Не собак. Нечто более худое, змееобразное, на многочисленных тонких лапах. Их головы были лишены глаз и ушей, только раздувающиеся, пульсирующие ноздри, похожие на черные воронки. Они низко склонялись к земле, к камням, к жухлым стеблям и их ноздри судорожно трепетали, втягивая воздух.
Нюхачи. В прямом смысле.
Ледяная волна прокатилась от копчика до макушки. Они искали не глазами. Они искали по запаху. По ауре. По следу, который оставляла моя ходячая, чужеродная для этого мира сущность. Мой прыжок через Разлом, возможно, ослабил его, но не стер полностью. И теперь эти твари, эти дьявольские ищейки, вели их прямо по моему следу. Прямо к этому сеновалу.
Я увидела, как один из нюхачей, тот, что был ближе к сараю, резко задрал свою безликую голову. Его ноздри судорожно сжались, потом расширились. Он издал тонкий, пронзительный свист, от которого по коже побежали мурашки, и рванул вперед, держа поводок, прямо к входу в мое укрытие.
Они вынюхали.
У меня не было ни секунды. Я отползла от щели, метнувшись в самый темный угол на втором этаже. Мой взгляд лихорадочно шарил по помещению. Лестница вниз — верная смерть, они уже у входа. Окна? Их не было, только щели. Крыша? Слишком хлипкая, обвалится подо мной с первым же движением, да и снаружи полно всадников.
Оставалось только одно — вниз, но не через дверь. Я заметила его, когда забиралась наверх — в дальнем углу первого этажа, под самой лестницей, был люк. Погреб? Отхожее место? Неважно. Это был единственный шанс.
Снизу уже послышались грубые голоса, лязг оружия, тяжелые шаги. Кожаная дверь с силой откинулась, ударившись о стену.
— Здесь! След ведет сюда! — проревел кто-то.
Я, не раздумывая больше, перекинула ноги через край лестничного проема и спрыгнула вниз, не используя ступени. Приземлилась на груду сухого субстрата, смягчив падение перекатом, и мгновенно рванула к темному углу под лестницей. Руками, уже привыкшими к темноте, нащупала грубую деревянную крышку люка. Петли заскрипели, когда я потянула ее на себя. Изнури пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым.
Я нырнула в черную дыру, успев в последний момент притянуть крышку на себя, но не закрыв ее до конца — не было времени. Я замерла на узкой, скользкой ступеньке, ведущей вниз, в полную, непроглядную темень.
Сверху уже раздавались тяжелые шаги, скрип половиц. Луч адского факела прорезал пыльный воздух над моей головой.
— Наверху никого! — крикнул кто-то.
— След… след обрывается здесь! — это был другой голос, более высокий, взволнованный. — Она где-то тут! Ищите! Каждую щель!
Я зажмурилась в темноте, прижимаясь к холодной, влажной стене, молясь всем забытым богам моего павшего мира, чтобы они не заметили этот люк. Чтобы запах сырости и плесени перебил мой собственный. Чтобы эта простая деревянная крышка стала невидимой для их глаз ищущей ненависти.
Я не дышала, вжавшись в холодную, склизкую стену ниши под лестницей. Шаги гулко отдавались над головой, прямо по деревянным доскам, скрывавшим меня. Пыль осыпалась с потолка моего убежища, заставляя щекотать в носу. Я зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не чихнуть.
— Черт! — раздался грубый голос почти прямо над крышкой люка. — Нигде! Как сквозь землю провалилась!
Луч факела мелькнул в щели между досками, осветив на мгновение мои замерзшие пальцы, вцепившиеся в каменный выступ. Я зажмурилась еще сильнее, превратившись в статую.
— Может, портал какой открыла? Ходячая же, — предположил другой.
— Здесь никаких следов разрыва. Нюхач говорит — след обрывается тут. Значит, где-то здесь.
Шаги замерли. Мое сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо должно разноситься по всему сараю. Прошла вечность, длиною в несколько ударов сердца. Потом послышался звук — не шагов, а сапога, с силой пнувшего что-то деревянное. Это была крышка люка! Она дернулась, дребезжа, но старая, заевшая петля не поддалась с первого раза.
Вся кровь отхлынула от лица. Они нашли! Сейчас откроют…
Но удар не повторился. Вместо этого раздался свист — резкий, командный, с улицы.
— Эй, копыта! Бросьте это! Строиться!
Шаги над головой заспешили к выходу. С облегчением, от которого закружилась голова, я услышала, как они покидают сарай, но облегчение было недолгим.
С улицы, сквозь тонкие стены, донесся новый голос. Он был не таким грубым, в нем чувствовалась привычная, леденящая власть. Голос офицера или капитана стражи.
— Бездарные твари! — раздалась отборная, изысканная ругань. — Ищите лучше! Обшарить каждую нору, каждую трещину! Она не могла испариться! Князь Велиал лично приказал доставить ее живой! Он сам будет разбираться с этой… наглой букашкой. Если не найдете — он будет разбираться с вами! Понятно?!
Холодный ужас, более острый, чем страх перед смертью, сдавил горло. Лично. Живой. Это не была просто охота. Это была облава. Велиал не просто хотел вернуть украденное или наказать воришку. Ему нужна была я. Целиком. Для чего-то своего. Для той самой «беседы», от которой мурашки бежали по коже.
Ответом на приказ был нестройный, испуганный ропот и новый виток активности. Но теперь они, казалось, отодвинулись от сарая, сосредоточившись на прочесывании окрестных полей и расщелин.
Я сидела в своей сырой яме, не двигаясь еще долго после того, как звуки конницы и лай нюхачей стали затихать вдали. Тело дрожало от напряжения и холода. Вода. Выход. Теперь все это отошло на второй план. Главным стало одно: они знали, что я где-то здесь и они не уйдут. Они будут кружить, как стервятники, сжимая кольцо.
Крышка люка была почти обнаружена. Оставаться здесь — значило ждать, когда их ищейки все-таки учуют мой запах в этом замкнутом пространстве или когда какой-нибудь особо ретивый стражник все-таки решит выломать эту доску.
Мне нужно было уходить. Несмотря на ночь. Несмотря на истощение. Прямо сейчас. Пока они искали в поле, я могла попробовать проскользнуть в другую сторону — в ту самую пустошь, откуда пришла. Или найти другое укрытие.
Я медленно, со скрипом, отодвинула крышку люка на сантиметр, прислушиваясь. Тишина. Только завывание ветра. Подтянулась и, пригнувшись, вылезла наружу. Сарай был пуст. В щели под крышей больше не пробивался багровый свет — наступила настоящая адская ночь, темная, как смоль.
Я натянула капюшон, подобрала с пола свой плащ и, крадучись, как тень, выскользнула через задний проем сарая, который вел не на дорогу, а в глухую, каменистую ложбину.
Конницы не было. Никого. Только ветер, завывавший в каменных расщелинах, да далекий, тоскливый вой какого-то одинокого тваря. Тишина после недавней тревоги была обманчивой, звенящей, почти давящей. Они ушли, но не далеко. Они вернутся. Или пришлют других.
Я стояла в глухой ложбине за сараем, впитывая темноту всеми порами. Сил не было. Тело, каждую мышцу, каждый сустав, пронзала тупая, изматывающая боль. Жажда скрутила горло в тугой, болезненный узел. Но оставаться здесь означало сдаться.
Я закрыла глаза, отбросив все — страх, усталость, жжение в легких. Сосредоточилась на том, что осталось внутри. Не на силе — ее почти не было. На ощущении. На том врожденном, почти животном чутье ходячей, которое чувствует не порталы, а... неровности. Слабости в ткани мира. Места, где швы между реальностями прошиты чуть менее аккуратно.
Я отпустила остатки своей энергии, не пытаясь пробить что-либо, а просто позволив ей растечься тончайшей паутиной, как щупальца слепого червя. Она ползла по камням, по пыли, уходила в холодный воздух, натыкаясь на мертвую, плотную стену адского бытия.
И тогда... там, на самом краю восприятия, почти за гранью досягаемости, я почувствовала. Не яркий, стабильный шлюз. Даже не трещину, как та, через которую сюда прыгнула. Это было похоже на... пульсацию. Еле уловимую, как сердцебиение крошечного, умирающего зверька. Слабое пятно. Место, где барьер между этим кругом ада и чем-то еще был тоньше, дышало. Оно было далеко. Очень далеко.
Черт.
Но выбора не было. Другого пятна, другой слабины я не чувствовала. Идти обратно к поселению или в сторону, откуда пришла конница — самоубийство. Оставался только этот призрачный, едва уловимый шанс на краю света.
Я открыла глаза. В темноте они, казалось, видели чуть лучше. Я определила направление — туда, откуда шла эта слабая, отдаленная вибрация. Сделала первый шаг. Потом второй. Ноги были тяжелыми, как свинцовые колодки. Каждый камешек под ногами казался валуном. Я шла, почти не видя пути, ориентируясь лишь на внутренний компас, на ту точечную, почти воображаемую цель. Я пила воздух, но он не утолял жажду, только обжигал легкие.
Прошли часы. Багровый уголь на небе начал медленно выползать из-за горизонта, окрашивая пустошь в кроваво-лиловые тона. Я шла, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Руки, засунутые в карманы плаща, нащупывали последнюю крошку адского хлеба — я медленно рассасывала ее, пытаясь обмануть организм.
Мысли уплывали, цепляясь лишь за одно: идти. Не думать о Велиале. Не думать о погоне. Не думать о том, что будет, если сил не хватит дойти. Просто ставить одну ногу перед другой. Следить за слабым, как угольек под пеплом, ощущением вдалеке. Иногда мне казалось, что оно слабеет, и отчаяние, черное и липкое, пыталось заполонить меня. Тогда я останавливалась, закрывала глаза, снова пыталась «нащупать» его. И каждый раз, с облегчением, ловила тот же слабый, но стабильный пульс. Он был моей единственной путеводной звездой в этом безрадостном, бескрайнем аду.
Я не знала, куда он ведет. Может, в еще более ужасный круг. Может, в ловушку. А может, в нейтральную полосу, в забвение, но это был путь. И пока я могла двигаться, я шла по нему, потому что остановиться — означало сдаться. А сдаваться я не собиралась. Ни Велиалу, ни аду, никому.
Багровое светило поднялось выше, отливая пустошь зловещим медным блеском. Ноги уже почти не слушались, превратившись в две одеревеневшие колоды, которые я волочила за собой по инерции. Но пейзаж начал меняться. Ровная каменная равнина сменилась холмистой местностью, покрытой не пылью, а чем-то вроде сухого, серо-лилового лишайника. А потом появились и первые деревья.
Сначала это были редкие, чахлые, похожие на скрюченные черные кости, кустарники. Потом они стали выше, гуще, у них появились узкие, похожие на длинные иглы листья цвета окисленной крови. Лес. Неприветливый, мертвенный, но все же лес. Он тянулся передо мной, становясь все гуще и непрогляднее с каждым шагом.
Мысль ударила, как глоток ледяной воды, проясняя затуманенное сознание: дерево. Высокое дерево. Туда, наверх, где сгущалась листва. Это было укрытие. Возможность увидеть, что впереди. Возможность отдохнуть, не чувствуя под собой каменного ложа, на котором могла застать конница или что похуже.
Последние силы я собрала в кулак и свернула с едва намеченной тропинки в чащу. Воздух здесь был другим — спертым, пахнущим гнилой древесиной, металлом и чем-то сладковато-приторным, как разлагающийся плод. Я выбрала одно из самых высоких деревьев — его ствол, черный и бугристый, как старая кора железного дерева, уходил высоко в багровое небо, а ветви, покрытые игольчатой листвой, образовывали плотный, колючий навес.
Забраться на него с моим состоянием было испытанием. Кора была скользкой и твердой, сучки ломались под руками. Я цеплялась, царапалась, сбивая в кровь и без того израненные ладони, но упрямо ползла вверх. Каждый рывок отзывался огненной болью в мышцах, но я заставляла себя двигаться. Метр за метром. Пока, наконец, не выбралась на мощную, горизонтальную ветвь в нескольких метрах от земли, достаточно толстую, чтобы выдержать мой вес, и достаточно скрытую листвой, чтобы меня не было видно снизу.
Я обхватила ветку руками и ногами, прижавшись к холодной, шершавой коре. Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец прокатилась по телу волной — от усталости, от боли, от адреналинового отката. Я лежала, просто дыша, впитывая относительную безопасность высоты.
Отсюда, сквозь редкие прорехи в листве, открывался вид. Лес тянулся во все стороны, бесконечный и угрюмый. Там, где я пришла, пустошь уже терялась в багровой дымке. А впереди… впереди лес становился еще гуще, превращаясь в настоящую чащобу. И где-то там, в самой его глубине, пульсировала та самая слабая точка, моя цель, но сейчас мне было не до нее. Сейчас нужно было пить. Я заметила на соседней ветке скопление той же игольчатой листвы, на которой висели капли темной, смолистой влаги. Адская роса. Я не знала, можно ли ее пить, но знала, что без воды умру.
Я осторожно подтянулась, сорвала несколько иголок, с которых свисала самая крупная капля, и поднесла ко рту. Жидкость была терпкой, горькой, с сильным привкусом металла и чего-то лекарственного. Она обожгла язык, но не ядом, а скорее крепостью. Я выдавила из листьев еще несколько капель, смачивая пересохшие губы и горло. Это было отвратительно, но это была влага.
Потом я устроилась поудобнее, сняла кроссовки (ступни были в кровавых волдырях) и завернулась в свой грязный плащ, став похожей на странное, колючее гнездо на дереве.
Сверху доносились странные звуки леса: скрип ветвей, шелест, чьи-то невидимые шаги в подлеске. Но здесь, наверху, я была в относительной безопасности. По крайней мере, на время.
Я закрыла глаза, не позволяя себе уснуть глубоко, но давая телу драгоценные минуты покоя. Мысленно я прослеживала тот далекий пульс. Он был чуть ближе. Чуть отчетливее. Как будто этот лес вел к нему. Хорошо. Значит, идти нужно через чащу. Это было страшно — в лесу могли водиться твари пострашнее надсмотрщиков, но и укрытий здесь было больше. И, возможно, вода.
Я открыла глаза, глядя сквозь багровые иглы на тусклое небо. План был прост: отдохнуть сколько возможно. Затем — спуститься и идти дальше к пульсации, используя лес как прикрытие. А там… посмотрим. Главное — уйти подальше от сеновала и продолжающейся облавы.
Я снова прикрыла глаза, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось. Значит, я еще в игре.
Усталость была тяжелее свинцового плаща. Она обволакивала сознание, гасила тревожные мысли, превращая их в далекий, невнятный шум. Борьба с ней стала бессмысленной. Глаза слипались сами, дыхание выравнивалось, тяжелое и глубокое. Холод ветви под спиной, колючий запах листвы, мерный скрип дерева на ветру — все это слилось в одно смутное ощущение. Последнее, что я помнила — это багровый свет, пробивающийся сквозь иголки и рисующий на моих веках причудливые, кровавые узоры.
Потом — провал. Без снов. Без кошмаров. Просто густая, беспробудная тьма небытия, в которую рухнуло мое изможденное тело.
Я проснулась не от звука, а от его отсутствия. Тишина была неестественной, гнетущей. Даже ветер стих. И сквозь эту тишину пробивалось другое — ощущение. Не звук, не запах. Чувство присутствия. Острое, леденящее, как прикосновение лезвия к коже на шее.
Я не шевельнулась. Не открыла глаза до конца. Сквозь ресницы, в щели между иглами, я увидела… тень. Не от ветки, не от облака. Она была неестественно густой, абсолютно черной, и двигалась — нет, не двигалась, а перетекала — по земле между деревьями внизу. Она не имела четкой формы, но в ее очертаниях угадывалось нечто низкое, длинное, многоногое и в воздухе стоял сладковато-гнилостный запах, которого не было раньше.
Охотник. Не демон из стражи. Что-то местное, лесное. И оно явно что-то искало. Или кого-то.
Я затаила дыхание, превратившись в часть дерева. Мое сердце, казалось, замерло в груди. Мышцы одеревенели. Я следила, как тень медленно скользит под моим деревом, останавливается, будто принюхиваясь к чему-то невидимому. Возможно, к следам моей усталости, к запаху чужеродной крови на коре.
Прошла вечность. Потом тень, не издав ни звука, поплыла дальше, растворившись в более глубоких сумерках леса.
Я выдохнула дрожащим, беззвучным свистом. Адреналин прогнал остатки сна, тело снова пронзила острая, живая боль. Но вместе с ней пришла и ясность. Спать больше нельзя. Каждая минута здесь — риск.
Я медленно, как старая ящерица, приподнялась на локте.
Воды больше не было. Силы не вернулись, лишь немного отдохнули мышцы, но я должна была двигаться. Пока эта тень, или что похуже, не вернулось. Пока ищейки не прочесали лес.
Я сползла с ветки, цепляясь за кору, и опустилась на землю. Ноги подкосились, но я удержалась. Осмотрелась. Лес смотрел на меня тысячей темных, безликих глаз-просветов. Впереди была чаща. И мой единственный ориентир — слабый зов в крови.
Я натянула капюшон, закуталась в плащ и сделала шаг. Потом еще один. Я шла, стараясь ступать как можно тише, обходя сухие ветки, пробираясь сквозь колючие заросли. Дыхание сбилось, в висках стучало. Чаща сгущалась, становясь почти непроходимой стеной из колючих ветвей и бурых папоротников. Идти дальше в таком темпе — значит оставить на милость судьбы. Нужно было провести ревизию. Последнюю ревизию перед, возможно, финальным рывком.
Я закрыла глаза, отгородившись от давящей тишины леса, и заглянула внутрь. Туда, где раньше была пустыня, выжженная прыжком через Разлом. И... почувствовала нечто. Не полноводную реку былой силы. Даже не ручей. Скорее, тоненький, слабый родник, пробившийся на дне высохшего колодца. За время сна и короткого отдыха моя внутренняя энергия, сила ходячей, пополнилась. Чуть-чуть. Капля за каплей она сочилась из самых глубин, подпитываемая инстинктом выживания и, возможно, этим странным адским воздухом.
Не до конца. Далеко не до конца. Но... на разрыв пространства должно хватить. На один разрыв. Маленький, нестабильный, на самое короткое расстояние. Как тот, что я проделала в комнате с порталом, чтобы уйти от Велиала. Только тогда у меня был точный вектор — аварийный сброс. Сейчас... сейчас мне нужно было пробить дыру в ткани этого круга вслепую, ориентируясь лишь на ту самую пульсацию. Это было безумием. Это могло выкинуть меня куда угодно: в сердце вулкана, в лапы к другим хищникам, в пустоту между мирами.
Но идти дальше пешком было еще большим безумием. Я была на пределе. Следующая встреча с лесной тварью или патрулем стала бы последней. У меня не было сил ни на бой, ни на долгий побег.