- -
- 100%
- +
— Я видел, что вы вышли поздно. Решил проводить. Издалека. Не хотел вас смущать. Идиот.
Она не выдержала. Всхлип вырвался из груди, и слезы хлынули по щекам, смывая грязь и кровь. Ян без слов протянул руку и помог ей подняться. Его ладонь была горячей и твердой, и он не отпустил ее, когда она встала на ноги.
— Я отведу вас домой.
Это был не вопрос. Это был приказ. И Амелия, которая еще вчера поклялась себе держаться от него подальше, могла только кивнуть. Ее рука дрожала в его руке, и она ничего не могла с этим поделать.
Любовь — боль. Она поняла это только сейчас, в свои двадцать два. Раньше это были просто слова из книг, которые она анализировала, препарировала, раскладывала на литературные приемы. Метафора. Гипербола. А оказалось — правда. Самая настоящая, физически ощутимая боль где-то под ребрами, словно кто-то сжал сердце в кулаке и не разжимает.
Она вспоминала его улыбку, адресованную блондинке с журфака. Вспоминала, как он наклонялся к ней, как смеялся. И от каждого воспоминания мышцы сводило судорогой. Она сама позволила себе поверить. Сама разрешила этим дурацким бабочкам в животе вылупиться и расправить крылья. И теперь они умирали там, внутри, осыпаясь ядовитой пыльцой.
Утром Амелия проснулась с твердым решением. Никаких иллюзий. Никакой косметики. Она надела самый невзрачный свитер — мешковатый, мышино-серый, с вытянутыми рукавами. Волосы затянула в тугой хвост, не оставив ни одной вьющейся пряди у лица. Очки водрузила на нос почти с вызовом. Вот она. Настоящая. Серая, невидимая, никакая. Привыкайте.
И себе она тоже приказала привыкать. Хватит. Это была ошибка, momentary lapse of judgment, как сказали бы на английском. Мгновенное помутнение рассудка.
Университет встретил ее привычным равнодушным гулом. Никто не обернулся, никто не заметил. Вот так-то лучше. Она прошла в аудиторию, села на свое место и раскрыла тетрадь. День покатился по накатанной: лекции, конспекты, гул голосов. Немецкого сегодня не было — и она испытала облегчение пополам с острым разочарованием. Облегчение, потому что не придется видеть его. Разочарование — потому что не придется видеть его.
Она поймала себя на том, что высматривает Яна в коридорах. Ненавидела себя за это — и все равно продолжала сканировать толпу глазами. Вот высокий мужчина в темном пиджаке — сердце пропускает удар. Нет, не он. Вот кто-то идет размашистой походкой — она задерживает дыхание. Чужой. Просто преподаватель с другого факультета.
Злость на саму себя закипала с каждым часом. Какая же ты жалкая, Амелия. Сама себе запретила, сама же нарушаешь запрет. Скучаешь. Ищешь. Ждешь.
После четвертой пары к ней подошла Катя — тихая однокурсница, которую Амелия почти не знала.
— Слушай, ты же хорошо разбираешься в литературе Серебряного века? — спросила она, теребя лямку рюкзака. — У меня завтра доклад, а я полная деревяшка в символизме. Может, поможешь? Всего на час. Ну пожалуйста!
Амелия хотела отказаться. Ей хотелось домой, под одеяло, в темноту и тишину. Но Катя смотрела с такой надеждой, что она не смогла.
— Ладно, — кивнула она. — Час, не больше.
Они просидели в библиотеке до самого закрытия. Катя оказалась на удивление благодарной слушательницей, а Амелия неожиданно для себя увлеклась объяснением блоковской образности. Время пролетело незаметно, и когда они наконец вышли в коридор, часы показывали почти девять вечера.
— Ты меня просто спасла, — выдохнула Катя, прижимая к груди исписанный листок. — Я твоя должница навеки. Может, вместе пойдем? Я на метро.
— Я не на метро, я пешком, — покачала головой Амелия. — Тут недалеко, двадцать минут дворами.
— Дворами?! — ужаснулась Катя. — Ты с ума сошла? Уже темно!
— Я всегда так хожу, — пожала плечами Амелия. — Ничего не случится.
Она попрощалась с Катей у входа и свернула в привычный проходной двор. Март вступал в свои права, но вечерами еще было холодно. Фонари горели через один, заливая асфальт жидким оранжевым светом. Она шла быстро, кутаясь в пальто и прокручивая в голове события дня.
Шаги за спиной раздались неожиданно. Сначала она не придала им значения — мало ли кто идет той же дорогой. Но шаги ускорились и стали громче.
— Эй, красавица, куда спешишь? — раздался за спиной развязный голос.
Сердце ухнуло в пятки. Амелия ускорила шаг, не оборачиваясь. Только бы успеть. До подъезда оставалось всего ничего — еще один двор и арка.
— Да стой ты, оглобля! — второй голос, грубее. — Дай хоть посмотреть на тебя.
Их было двое. Молодые парни, на вид чуть за двадцать. Один коренастый, в спортивной куртке, второй — долговязый, с неприятным оскалом. Они возникли перед ней, словно из-под земли, перегородив дорогу.
— Худовата, конечно, — хмыкнул коренастый, оценивающе разглядывая ее. — Но ничего. Симпатичная мордашка. Чего прячешься?
— Простите, мне нужно домой, — сказала Амелия деревянными губами.
Она попыталась обойти их, но долговязый преградил путь, расставив руки.
— Да ладно, не ломайся. Что ты как неродная? Пошли с нами, посидим, выпьем. Мы не кусаемся.
— Пропустите меня, — голос дрогнул.
Страх накатил ледяной волной. Она слышала о таком — о нападениях в темных дворах, о девушках, которые не дошли до дома. Но всегда думала, что с ней такого не случится. Кому нужна серая мышь?
— Слышь, ты че такая борзая? — коренастый шагнул ближе, и в его глазах появилось что-то нехорошее, злое. — Сказано тебе — пошли.
Амелия рванулась в сторону и побежала. Каблуки застучали по асфальту, в ушах засвистел ветер. Она бежала, не разбирая дороги, к спасительной арке, к свету, к людям.
Но они были быстрее.
Чья-то рука схватила ее за плечо, дернула назад. Амелия вскрикнула, теряя равновесие. Сумка слетела с плеча, тетради рассыпались по земле. Долговязый толкнул ее в спину, и она упала на колени, обдирая ладони о ледяной асфальт.
— Вот дрянь, бегать вздумала, — прошипел коренастый.
Он навалился сверху, прижал ее к земле. Тяжесть чужого тела, запах перегара и пота. Амелия закричала, но крик вышел глухим и беспомощным. Его рука задрала юбку, пальцы грубо вцепились в бедро. Она молотила кулаками по его спине, царапалась, извивалась, но он был сильнее.
— Тише, мышь, тише. Не дергайся.
А потом раздался звук. Глухой, страшный удар — будто что-то тяжелое обрушилось на кость. И сразу за ним — хрип. Вес исчез с ее тела.
Амелия открыла глаза.
Коренастого отшвырнули в сторону, как тряпичную куклу. Он врезался спиной в мусорный бак и сполз по нему на землю, зажимая лицо руками. А над ним возвышался мужчина в темном пальто, плечи которого ходили ходуном от ярости.
Ян.
Она узнала его мгновенно — по развороту плеч, по хищной пластике, по темным волосам, упавшим на лоб. Долговязый попытался ударить его сзади, но Ян перехватил его руку с какой-то пугающей, профессиональной легкостью и резко вывернул запястье. Раздался вскрик боли, и через секунду долговязый уже лежал на асфальте, заламываемый стальной хваткой.
— Еще раз увижу рядом с ней — убью, — произнес Ян негромко.
От его голоса у Амелии мороз пошел по коже. Это был не тот Ян, что улыбался в библиотеке или делал комплименты в коридоре. Это был чужой, опасный человек, и в его карих глазах сейчас не было ничего, кроме ледяной, расчетливой ярости.
Двое нападавших, поняв, что шансов нет, поднялись и, пошатываясь, скрылись в темноте. Ян проводил их взглядом, а затем резко повернулся к Амелии.
Она все еще лежала на земле, дрожа всем телом. Юбка задранна, колени разбиты в кровь, на щеке — грязный след. Он опустился рядом с ней на корточки. Его лицо было совсем близко. Кофейные глаза смотрели с тревогой и чем-то еще, что она не могла распознать.
— Вы целы? — спросил он. Голос звучал хрипло и глухо.
Амелия открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Она просто смотрела на него — на разбитую костяшку его правой руки, на прядь волос, упавшую на лоб, на взгляд, полный боли.
— Я опоздал, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало столько горечи, что у нее защипало в носу. — Я должен был идти за вами раньше.
— Вы вы следили за мной? — прошептала она.
— Я видел, что вы вышли поздно. Решил проводить. Издалека. Не хотел вас смущать. Идиот.
Она не выдержала. Всхлип вырвался из груди, и слезы хлынули по щекам, смывая грязь и кровь. Ян без слов протянул руку и помог ей подняться. Его ладонь была горячей и твердой, и он не отпустил ее, когда она встала на ноги.
— Я отведу вас домой.
Это был не вопрос. Это был приказ. И Амелия, которая еще вчера поклялась себе держаться от него подальше, могла только кивнуть. Ее рука дрожала в его руке, и она ничего не могла с этим поделать.
Глава 5. Торшер и тени
Они дошли до ее подъезда молча. Ветер трепал полы ее пальто, и Амелия то и дело косилась на разбитую костяшку его правой руки — следы крови уже запеклись, но выглядело это пугающе. Ян, поймав ее взгляд, сунул руку в карман.
— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.
У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.
— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.
Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.
— Если вы не против, — ответил он наконец.
Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.
— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.
Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.
— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.
Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.
— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.
Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:
— Мне очень жаль.
Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.
Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.
— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?
— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.
Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.
— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.
На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.
— А это что? — спросил он с интересом.
— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.
Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.
— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.
— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.
— Можно? — он кивнул на тетрадь.
Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.
Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.
— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.
Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.
— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.
Он поцеловал ее.
Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.
Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони
А потом он отстранился.
Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.
— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.
— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:
— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.
Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.
— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.
Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.
Он поцеловал ее.
Он поцеловал ее и ушел.
Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.
— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.
У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.
— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.
Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.
— Если вы не против, — ответил он наконец.
Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.
— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.
Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.
— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.
Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.
— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.
Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:
— Мне очень жаль.
Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.
Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.
— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?
— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.
Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.
— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.
На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.
— А это что? — спросил он с интересом.
— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.
Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.
— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.
— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.
— Можно? — он кивнул на тетрадь.
Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.
Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.
— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.
Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.
— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.
Он поцеловал ее.
Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.
Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони
А потом он отстранился.
Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.
— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.
— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:
— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.
Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.
— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.
Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.
Он поцеловал ее.
Он поцеловал ее и ушел.
Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.
— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.
У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.
— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.
Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.
— Если вы не против, — ответил он наконец.
Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.
— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.
Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.
— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.
Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.
— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.
Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:
— Мне очень жаль.
Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.
Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.
— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?
— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.
Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.
— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.
На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.
— А это что? — спросил он с интересом.
— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.
Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.
— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.
— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.
— Можно? — он кивнул на тетрадь.
Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.
Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.
— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.
Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.
— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.
Он поцеловал ее.
Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.