- -
- 100%
- +
— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.
Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.
— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.
Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.
— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.
Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:
— Мне очень жаль.
Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.
Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.
— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?
— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.
Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.
— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.
На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.
— А это что? — спросил он с интересом.
— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.
Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.
— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.
— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.
— Можно? — он кивнул на тетрадь.
Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.
Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.
— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.
Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.
— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.
Он поцеловал ее.
Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.
Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони
А потом он отстранился.
Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.
— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.
— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:
— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.
Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.
— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.
Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.
Он поцеловал ее.
Он поцеловал ее и ушел.
Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.
— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.
У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.
— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.
Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.
— Если вы не против, — ответил он наконец.
Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.
— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.
Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.
— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.
Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.
— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.
Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:
— Мне очень жаль.
Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.
Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.
— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?
— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.
Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.
— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.
На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.
— А это что? — спросил он с интересом.
— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.
Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.
— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.
— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.
— Можно? — он кивнул на тетрадь.
Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.
Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.
— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.
Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.
— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.
Он поцеловал ее.
Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.
Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони
А потом он отстранился.
Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.
— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.
— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:
— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.
Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.
— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.
Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.
Он поцеловал ее.
Он поцеловал ее и ушел.
Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.
— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.
У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.
— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.
Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.
— Если вы не против, — ответил он наконец.
Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.
— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.
Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.
— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.
Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.
— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.
Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:
— Мне очень жаль.
Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.
Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.
— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?
— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.
— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.
Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.
— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.
На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.
— А это что? — спросил он с интересом.
— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.
Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.
— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.
— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.
— Можно? — он кивнул на тетрадь.
Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.
Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.
— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.
Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.
— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.
Он поцеловал ее.
Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.
Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони
А потом он отстранился.
Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.
— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.
— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:
— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.
Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.
— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.
Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.
Он поцеловал ее.
Он поцеловал ее и ушел.
Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.
Глава 6. Дорога к холмам
Утро началось с того, что Амелия не могла усидеть на месте. Она пришла в университет за полчаса до первой пары и бесцельно бродила по коридорам, не узнавая саму себя. Обычно она сидела в углу, уткнувшись в книгу, и мечтала стать невидимой. Сегодня же ей хотелось, чтобы ее заметили. Хотелось, чтобы он заметил.
Она то и дело трогала губы — те самые губы, которых вчера касались его губы. Воспоминание о поцелуе вспыхивало в ней каждые несколько минут, и тогда сердце начинало колотиться где-то в горле, а по телу разливалось тепло. Она больше не злилась на его внезапный уход. Она понимала: он испугался. Он — преподаватель, она — студентка. Это действительно неправильно. Но разве сердце спрашивает разрешения?
Первая пара — античная литература. Она честно пыталась слушать про гомеровский эпос, но строчки расплывались перед глазами. В тетради вместо конспекта появились какие-то завитки, цветочки, а потом она поймала себя на том, что выводит его инициалы.
— Амелия, вы сегодня витаете в облаках, — заметила преподавательница, и она вздрогнула, захлопывая тетрадь.
Вторая пара. Третья. Немецкого в расписании не было. Она знала это с самого утра — и все равно высматривала его в коридорах, вздрагивала от каждого мужского силуэта. Его не было. Нигде. Словно он вообще не пришел сегодня в университет.
К концу третьей пары Амелия больше не могла терпеть. Ей требовалось увидеть его, услышать его голос, просто убедиться, что вчерашний вечер не приснился. Она судорожно придумывала предлог — и придумала.
Кафедра иностранных языков находилась в дальнем крыле. Амелия никогда там не была. Студенты без особой надобности туда не ходили: кафедра считалась территорией преподавателей, местом, куда заходят либо по серьезному вопросу, либо по вызову.
Она толкнула тяжелую дверь и вошла в узкий коридор, пропахший кофе и мелом. Сердце бухало в груди, как пойманная птица. За одной из дверей слышались голоса. Она прошла мимо, вглядываясь в таблички: «Зав. кафедрой», «Лаборантская», «Преподавательская»
Внезапно дверь преподавательской открылась, и оттуда вышел он.
Амелия замерла. В одной руке Ян держал стопку тетрадей, в другой — стаканчик с кофе. Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами, и ее взгляд невольно скользнул по сильным предплечьям, по кистям рук — на правой костяшке темнел пластырь.
Он поднял глаза и увидел ее. Остановился.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В коридоре было тихо, только откуда-то издалека доносился монотонный голос лектора. Амелия чувствовала, как внутри все тает, как исчезает страх, неуверенность, вчерашняя боль — все уходит, растворяется в теплой волне, поднимающейся откуда-то из солнечного сплетения. Вот он. Настоящий. Живой. Смотрит на нее — и в его карих глазах она видит то же смятение, ту же радость, то же мучительное, невозможное счастье.
— Амелия, — произнес он. Получилось хрипло. — Вы что вы здесь делаете?
— Я — она запнулась, потому что все заготовленные предлоги вылетели из головы. — Я хотела уточнить насчет списка литературы к семинару.
Вранье было таким прозрачным, что он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.
— Списка литературы, — повторил он, и в голосе прозвучала теплая ирония. — Конечно.
Он шагнул к ней и, понизив голос, сказал:
— Погода сегодня прекрасная. Просто невероятная для марта. Может быть прогуляемся после пар? Я покажу вам одно место.
— Да, — ответила она быстрее, чем успела подумать.
Весь оставшийся день пролетел как в тумане. Она кивала однокурсникам, что-то записывала, отвечала на вопросы — но мысли ее были далеко. Тело звенело от предвкушения. Она чувствовала себя воздушным шариком, который вот-вот оторвется от земли и улетит в небо.
После последней пары она вышла из университета и увидела его машину — темно-синий внедорожник, припаркованный чуть поодаль от главного входа, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ян стоял у открытой дверцы и ждал ее. Ветер трепал его волосы, и он щурился от яркого весеннего солнца.
— Садитесь, — сказал он, распахивая перед ней дверцу.ю
В салоне пахло кожей и его парфюмом. Амелия утонула в сиденье, не зная, куда деть руки. Он сел за руль, бросил на нее короткий взгляд — и улыбнулся.
— Пристегнитесь.
Машина мягко тронулась с места. Город постепенно оставался позади: сначала исчезли многоэтажки, потом торговые центры, потом заправки. Начались холмы — пологие, еще по-мартовски рыжие, но уже с первыми пятнами зелени. Дорога вилась серпантином вверх.
Они говорили обо всем. О его студенчестве в Германии, о ее детстве в этом городе, о смешных случаях на парах, о любимых фильмах и нелюбимых блюдах. Он рассказывал, как однажды, во время пикника с друзьями, заблудился в Баварском лесу, и она смеялась так, что слезы выступили на глазах. Она рассказывала, как в школе на конкурсе чтецов забыла стихотворение и простояла две минуты в гробовой тишине, красная, как рак, а потом убежала со сцены, — и он хохотал, запрокидывая голову.
Никогда в жизни Амелия не была такой легкой. Такой настоящей. Такой красивой — без косметики, с развевающимися волосами, которые она утром даже не собрала в хвост, с сияющими глазами и румянцем во всю щеку. Эта легкость пьянила.
— Приехали, — сказал Ян, сворачивая на смотровую площадку.
Машина остановилась. Впереди, насколько хватало глаз, простирались холмы, залитые золотым вечерним светом. Где-то внизу блестела лента реки, темнели пятна лесов, белели домики далекой деревни. Небо было высоким и прозрачным, с первыми бледными звездами на востоке.
— Какая красота, — выдохнула Амелия.
— Да, — ответил он, но смотрел не на пейзаж, а на нее, — Я часто езжу по выходным за город. Люблю открывать для себя новые места, где нет людей.
Он заглушил двигатель и повернулся к ней. В салоне вдруг стало очень тихо. Слышно было только, как где-то далеко поет птица. Его рука потянулась к ее лицу, пальцы осторожно убрали прядь волос, упавшую на щеку.
— Амелия, — прошептал он. — Вы даже не представляете, что со мной делаете.
И поцеловал.
Этот поцелуй был не похож на вчерашний — осторожный, украденный. Теперь в нем не было сомнений. Он целовал ее долго, глубоко, словно пытался напиться после долгой жажды. Его ладони обхватили ее лицо, большие пальцы гладили скулы. Она отвечала, уже смелее, уже понимая, что и как нужно делать. Их дыхание смешивалось, зубы сталкивались, и это было неловко и восхитительно одновременно. Колени ослабели. Внутри что-то сжималось и разжималось, горячее, как солнечный свет на весенних холмах. Она не хотела, чтобы это заканчивалось. Никогда.
Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Его лоб прижался к ее лбу. Глаза были совсем близко — два темных омута, в которых она тонула с наслаждением.
— Вы с первой нашей встречи захватили мое сердце, — сказал он тихо, и голос его дрожал. — Помните, в коридоре, с этими дурацкими книжками? Вы подняли на меня глаза, и я пропал. Я давно искал такую, как вы. Умную. Скромную. Настоящую. Без всей этой мишуры, без притворства. Чистую.
У Амелии защипало в носу. Она смотрела на него и понимала: вот оно. То, о чем пишут в книгах. То, во что она никогда не верила. Она любит его. До дрожи, до головокружения, до желания отдать всю себя без остатка. Раствориться в нем. Стать его воздухом, его тенью, его продолжением.
— Ян, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим. — Я тоже я так сильно
Она не договорила. Потому что его лицо изменилось.
Это произошло мгновенно. Улыбка погасла. В глазах, только что сиявших теплом, появилась тень — глубокая, темная, болезненная. Он отстранился, и его руки, только что обнимавшие ее, упали на руль.
— Что? — спросила она испуганно. — Что случилось?
Ян молчал. Он смотрел куда-то вперед, на холмы, на закатное небо, и на его лице застыло выражение, которое напугало ее больше, чем вчерашние нападавшие в темном дворе. Это была печаль. Огромная, древняя, безысходная печаль.
— Я должен вам кое-что рассказать, — произнес он наконец. Голос был глухой и надтреснутый. — То, что вы должны знать. Прежде чем прежде чем все зайдет слишком далеко.
Амелия почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая струна, натянутая до предела, лопнула и больно хлестнула по сердцу. Заходящее солнце заливало салон тревожным багряным светом, и в этом свете его профиль казался высеченным из камня — мраморного памятника их будущему, которое может умереть, еще не родившись.