Окна напротив

Глава 3. Марш Радецкого

Будильник зазвонил в шесть сорок пять.

Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.

Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.

Будильник заорал.

Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.

Его окно было тёмным.

Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.

— Доброе утро, сосед.

Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.

Встала так, чтобы её было видно.

Сделала глоток. Медленно. Смакуя.

Шесть пятьдесят восемь.

Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.

Шесть пятьдесят девять.

Ася не сводила глаз с окна соседа.

Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.

Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.

Ася сделала ещё глоток кофе.

Не отрывая глаз от окна напротив.

Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.

«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».

Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.

Матвей Королёв, собственной персоной.

Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.

На ней.

Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.

Не сойдёт.

Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.

Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.

И прибавила громкость.

Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.

Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.

За три минуты до конца марша он сдался.

Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.

Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.

Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.

Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.

Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.

Она вообще ничего о нём не знала.

Но узнает.

Позже.

А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.

Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.

Барабанная палочка, сломанная пополам.

Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!

Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.

Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.

Будильник заорал.

Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.

Его окно было тёмным.

Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.

— Доброе утро, сосед.

Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.

Встала так, чтобы её было видно.

Сделала глоток. Медленно. Смакуя.

Шесть пятьдесят восемь.

Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.

Шесть пятьдесят девять.

Ася не сводила глаз с окна соседа.

Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.

Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.

Ася сделала ещё глоток кофе.

Не отрывая глаз от окна напротив.

Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.

«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».

Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.

Матвей Королёв, собственной персоной.

Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.

На ней.

Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.

Не сойдёт.

Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.

Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.

И прибавила громкость.

Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.

Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.

За три минуты до конца марша он сдался.

Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.

Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.

Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.

Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.

Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.

Она вообще ничего о нём не знала.

Но узнает.

Позже.

А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.

Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.

Барабанная палочка, сломанная пополам.

Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!

Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.

Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.

Будильник заорал.

Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.

Его окно было тёмным.

Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.

— Доброе утро, сосед.

Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.

Встала так, чтобы её было видно.

Сделала глоток. Медленно. Смакуя.

Шесть пятьдесят восемь.

Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.

Шесть пятьдесят девять.

Ася не сводила глаз с окна соседа.

Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.

Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.

Ася сделала ещё глоток кофе.

Не отрывая глаз от окна напротив.

Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.

«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».

Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.

Матвей Королёв, собственной персоной.

Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.

На ней.

Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.

Не сойдёт.

Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.

Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.

И прибавила громкость.

Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.

Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.

За три минуты до конца марша он сдался.

Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.

Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.

Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.

Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.

Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.

Она вообще ничего о нём не знала.

Но узнает.

Позже.

А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.

Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.

Барабанная палочка, сломанная пополам.

Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!

Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.

Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.

Будильник заорал.

Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.

Его окно было тёмным.

Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.

— Доброе утро, сосед.

Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.

Встала так, чтобы её было видно.

Сделала глоток. Медленно. Смакуя.

Шесть пятьдесят восемь.

Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.

Шесть пятьдесят девять.

Ася не сводила глаз с окна соседа.

Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.

Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.

Ася сделала ещё глоток кофе.

Не отрывая глаз от окна напротив.

Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.

«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».

Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.

Матвей Королёв, собственной персоной.

Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.

На ней.

Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.

Не сойдёт.

Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.

Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.

И прибавила громкость.

Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.

Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.

За три минуты до конца марша он сдался.

Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.

Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.

Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.

Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.

Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.

Она вообще ничего о нём не знала.

Но узнает.

Позже.

А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.

Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.

Барабанная палочка, сломанная пополам.

Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!

Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.

Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.

Будильник заорал.

Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.

Его окно было тёмным.

Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.

— Доброе утро, сосед.

Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.

Встала так, чтобы её было видно.

Сделала глоток. Медленно. Смакуя.

Шесть пятьдесят восемь.

Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.

Шесть пятьдесят девять.

Ася не сводила глаз с окна соседа.

Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.

Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.

Ася сделала ещё глоток кофе.

Не отрывая глаз от окна напротив.

Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.

«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».

Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.

Матвей Королёв, собственной персоной.

Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.

На ней.

Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.

Не сойдёт.

Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.

Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.

И прибавила громкость.

Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.