Король в жёлтом

Глава

Об авторе и его книге

Роберт Уильям Чемберс (1865–1933) — одна из тех фигур в американской литературе, чья судьба на удивление точно отражает излом рубежа веков. Он родился в Бруклине, учился живописи в Париже, выставлялся в Салоне, вращался в богемных кругах Латинского квартала — и, казалось, сама жизнь предназначила ему карьеру художника. Но судьба распорядилась иначе: в начале 1890-х годов Чемберс обратился к литературе и очень скоро сделался одним из самых успешных и высокооплачиваемых писателей Америки.

Впрочем, успех пришёл к нему позже — с историческими романами и великосветскими мелодрамами, которые публика поглощала с жадностью. А начиналось всё совсем иначе. В 1895 году, ещё не зная, чем обернётся его литературный путь, Чемберс выпустил небольшой сборник рассказов под названием «Король в Жёлтом». Именно этой книге суждено было стать его самым долговечным произведением.

«Король в Жёлтом» — вещь странная, беспокойная, не укладывающаяся в привычные жанровые рамки. Сборник объединяет рассказы, на первый взгляд не связанные между собой: здесь и богемный Париж, знакомый автору не понаслышке, и мрачная фантазия о проклятой пьесе, одно чтение которой способно разрушить рассудок, и своеобразная поэзия в прозе. Вымышленная пьеса «Король в Жёлтом», чьи отрывки предпосланы некоторым главам, стала сердцем книги. О ней мы не знаем почти ничего — лишь то, что её второй акт невыносим для человеческого сознания, что она говорит о странном городе Каркозе, о чёрных звёздах, озере Хали и Бледной Маске. Эта недосказанность, эта тьма за краем страницы и создают ту тревожную атмосферу, которая много лет спустя заворожит Говарда Лавкрафта и целую плеяду авторов «странной литературы».

Парадокс Чемберса в том, что он никогда больше не вернулся к тому тёмному, декадентскому духу, которым пронизана эта книга. Он ушёл в коммерческую беллетристику — и преуспел. Но «Король в Жёлтом» остался жить собственной жизнью, обрастая легендами и влиянием, словно тот самый запретный томик, что переходит из рук в руки в рассказах сборника.

В настоящем издании мы постарались вернуть этому своеобразному шедевру живое русское звучание — чтобы читатель мог ощутить подлинный вкус прозы Чемберса, не заслонённый переводческой инерцией. Все тексты подверглись тщательной литературной редактуре, цель которой — сохранив дух и стиль автора, сделать их по-настоящему русской прозой, а не бледным слепком с иноязычного оригинала.

Приятного чтения — и помните: если вам вдруг попадётся в руки пьеса «Король в Жёлтом», лучше ограничиться первым актом.

«КОРОЛЬ В ЖЕЛТОМ» ПОСВЯЩАЕТСЯ МОЕМУ БРАТУ

“У берега дробятся валы облаков,

Двойные солнца тонут за зеркалом вод,

Тени растут

В Каркозе.

Странная ночь, где чёрные звёзды восходят,

И чуждые луны по небу плывут,

Но страннее всех —

Забытая Каркоза.

Песни, что Гиады пропоют,

Где плещут лохмотья Короля,

Умрут неуслышаны в

Тусклой Каркозе.

Песнь моей души, мой голос мёртв;

Умри, неспетая, как непролитые слёзы

Иссохнут и умрут в

Потерянной Каркозе.”

Песнь Кассильды в «Короле в Жёлтом», акт I, сцена 2.

ВОССТАНОВИТЕЛЬ РЕПУТАЦИЙI

«Ne raillons pas les fous; leur folie dure plus longtemps que la nôtre... Voilà toute la différence.»

(«Не будем смеяться над безумцами; их безумие длится дольше нашего... Вот и вся разница».)

К концу 1920 года правительство Соединённых Штатов практически завершило программу, принятую в последние месяцы правления президента Уинтропа. Страна казалась спокойной. Всем известно, как разрешились вопросы тарифов и труда. Война с Германией, вызванная захватом ею островов Самоа, не оставила на республике заметных шрамов, а временную оккупацию Норфолка армией вторжения забыли в радости от череды морских побед и последующего нелепого положения, в каком очутились силы генерала фон Гартенлаубе в штате Нью-Джерси. Вложения в Кубу и Гавайи окупились стократно, а территория Самоа вполне стоила затрат как угольная станция. Страна пребывала в превосходном оборонительном состоянии. Все прибрежные города были основательно укреплены фортами; армия под бдительным оком Генерального штаба, организованная по прусской системе, выросла до трёхсот тысяч человек с миллионным территориальным резервом; шесть великолепных эскадр крейсеров и броненосцев патрулировали шесть станций судоходных морей, а паровой резерв оставался в полной готовности контролировать внутренние воды. Джентльмены с Запада наконец-то вынуждены были признать, что колледж для подготовки дипломатов столь же необходим, как юридические школы — для подготовки адвокатов; соответственно, за границей нас больше не представляли некомпетентные патриоты. Нация процветала; Чикаго, на мгновение парализованный вторым великим пожаром, восстал из руин — белый и величественный, ещё прекраснее, чем тот белый город, что был построен ему на забаву в 1893 году. Хорошая архитектура повсюду вытесняла дурную, и даже в Нью-Йорке внезапная жажда приличия смела изрядную часть существовавших ужасов. Улицы расширили, замостили и осветили, высадили деревья, разбили скверы, снесли надземные сооружения, заменив их подземными дорогами. Новые правительственные здания и казармы являли собой прекрасные образцы архитектуры, а протяжённая система каменных набережных, полностью опоясавшая остров, обратилась в парки, ставшие для населения истинным благословением. Субсидирование государственного театра и государственной оперы принесло свои плоды. Национальная академия художеств Соединённых Штатов вполне уподобилась европейским учреждениям того же толка. Никто не завидовал министру изящных искусств — ни его месту в кабинете, ни его портфелю. Министру лесного хозяйства и охраны дичи жилось куда легче благодаря новой системе национальной конной полиции. Мы извлекли немалую выгоду из последних договоров с Францией и Англией; исключение иностранных евреев как мера самосохранения, обустройство нового независимого негритянского штата Суони, ограничение иммиграции, новые законы о натурализации и постепенная централизация власти в руках исполнительной ветви — всё способствовало национальному спокойствию и процветанию. Когда правительство решило индейскую проблему и эскадроны индейских кавалерийских разведчиков в национальных костюмах заменили те жалкие формирования, что прежний военный министр прицеплял в хвост ощипанным полкам, нация вздохнула с огромным облегчением. Когда после грандиозного Конгресса религий фанатизм и нетерпимость упокоились в могилах, а доброта и милосердие начали сближать враждующие секты, многие решили, что настал золотой век — по крайней мере, в Новом Свете, который, в конце концов, есть мир сам по себе.

Но самосохранение — первый закон, и Соединённым Штатам оставалось лишь в бессильной скорби взирать на то, как Германия, Италия, Испания и Бельгия корчатся в муках Анархии, меж тем как Россия, наблюдавшая с Кавказа, наклонялась и связывала их одну за другой.

В городе Нью-Йорке лето 1899 года ознаменовалось демонтажем надземных железных дорог. Лето 1900-го останется в памяти ньюйоркцев на долгие времена — в тот год убрали Статую Доджа. Следующей зимой началась та агитация за отмену законов, запрещавших самоубийство, которая принесла окончательные плоды в апреле 1920 года, когда на Вашингтон-сквер открылась первая Правительственная Палата смерти.

В тот день я пришёл пешком от дома доктора Арчера на Мэдисон-авеню, где побывал лишь для проформы. С самого падения с лошади четыре года назад меня временами мучили боли в затылке и шее, но вот уже несколько месяцев как они исчезли, и доктор отослал меня прочь, сказав, что лечить во мне больше нечего. Вряд ли это стоило его гонорара — я и сам это знал. И всё же я не жалел для него денег. Меня заботила та ошибка, которую он совершил поначалу. Когда меня подобрали с мостовой, где я лежал без сознания, и кто-то милосердно пустил пулю в голову моей лошади, меня отнесли к доктору Арчеру, а тот, объявив, что у меня затронут мозг, поместил в свою частную лечебницу, где мне пришлось сносить лечение от безумия. В конце концов он решил, что я здоров, и я, зная, что мой рассудок всегда был так же здрав, как его собственный, если не более, «оплатил обучение», как он шутливо выразился, и ушёл. Я с улыбкой сказал ему, что расквитаюсь с ним за его ошибку, а он от души рассмеялся и попросил заходить время от времени. Я так и делал, надеясь на случай свести счёты, но он мне его не давал, и я сказал, что подожду.

Падение с лошади, к счастью, не оставило дурных последствий; напротив, оно полностью переменило мой характер к лучшему. Из праздного молодого повесы я превратился в деятельного, энергичного, воздержанного и, превыше всего — о, превыше всего — честолюбивого человека. Только одно меня тревожило; я смеялся над собственной тревогой, и всё же она меня не отпускала.

Во время выздоровления я купил и впервые прочёл «Короля в Жёлтом». Помню, как по окончании первого акта мне пришло в голову, что лучше остановиться. Я вскочил и швырнул книгу в камин; томик ударился о решётку и упал раскрытым на пол в отблесках огня. Если бы я не ухватил взглядом первые слова второго акта, я бы никогда не дочитал её, но когда я наклонился поднять книгу, мои глаза приковало к раскрытой странице, и с криком ужаса — или, быть может, столь пронзительной радости, что страдал каждый мой нерв, — я схватил книгу и, дрожа, прокрался в спальню, где читал и перечитывал его, и рыдал, и смеялся, и трепетал от ужаса, что до сих пор порой охватывает меня. Вот что меня мучит, ибо я не могу забыть Каркозу, где в небесах висят чёрные звёзды; где тени человеческих мыслей удлиняются к вечеру, когда двойные солнца погружаются в озеро Хали; и мой разум навеки сохранит память о Бледной Маске. Я молю Бога, чтобы Он проклял писателя, как писатель проклял мир этим прекрасным, чудовищным творением, ужасным в своей простоте, неодолимым в своей истине, — миром, который ныне трепещет пред Королём в Жёлтом. Когда французское правительство изъяло переводные экземпляры, только что прибывшие в Париж, Лондон, разумеется, возжаждал её прочесть. Хорошо известно, как книга распространялась, подобно заразной болезни, из города в город, с континента на континент — где-то запрещённая, где-то конфискованная, осуждённая прессой и проповедниками, порицаемая даже самыми продвинутыми литературными анархистами. Никакие определённые принципы не были нарушены в этих нечестивых страницах, никакая доктрина не провозглашалась, никакие убеждения не оскорблялись. Её невозможно было судить по каким-либо известным меркам, и однако же, хотя признавалось, что в «Короле в Жёлтом» достигнута высшая нота искусства, все чувствовали, что человеческая природа не выдержит напряжения и не сможет питаться словами, в которых таится эссенция чистейшего яда. Сама банальность и невинность первого акта лишь позволяла удару обрушиться впоследствии с ещё более ужасной силой.

Помнится, именно 13 апреля 1920 года первая Правительственная Палата смерти была учреждена на южной стороне Вашингтон-сквер, между Вустер-стрит и Южной Пятой авеню. Квартал, прежде состоявший из множества обветшалых старых зданий, служивших кафе и ресторанами для иностранцев, был приобретён правительством зимой 1898 года. Французские и итальянские кафе и рестораны снесли; весь квартал обнесли золочёной железной оградой и превратили в прелестный сад с лужайками, цветами и фонтанами. В центре сада стояло небольшое белое здание, строго классической архитектуры, окружённое зарослями цветов. Шесть ионических колонн поддерживали крышу, а единственная дверь была бронзовой. Великолепная мраморная группа «Мойры» стояла перед дверью — работа молодого американского скульптора Бориса Ивэйна, умершего в Париже, когда ему было всего двадцать три года.

Церемония открытия как раз шла, когда я пересёк Юниверсити-Плейс и вошёл на площадь. Я пробрался сквозь безмолвную толпу зевак, но на Четвёртой улице меня остановило полицейское оцепление. Полк улан Соединённых Штатов выстроился полым каре вокруг Палаты смерти. На возвышении перед Вашингтон-парком стоял губернатор Нью-Йорка, а позади него расположились мэр Нью-Йорка и Бруклина, генеральный инспектор полиции, командующий войсками штата, полковник Ливингстон, военный адъютант президента Соединённых Штатов, генерал Блаунт, командующий на Губернаторском острове, генерал-майор Гамильтон, командующий гарнизоном Нью-Йорка и Бруклина, адмирал Баффби из флотилии на Норт-Ривер, главный хирург Лэнсфорд, персонал Национального бесплатного госпиталя, сенаторы Уайз и Франклин от Нью-Йорка, а также уполномоченный по общественным работам. Трибуну окружал эскадрон гусар Национальной гвардии.

Губернатор заканчивал ответ на краткую речь главного хирурга. Я услышал его слова: «Законы, запрещавшие самоубийство и предусматривавшие наказание за любую попытку самоуничтожения, отменены. Правительство сочло нужным признать право человека положить конец существованию, которое сделалось для него невыносимым из-за физических страданий или душевного отчаяния. Полагается, что общество лишь выиграет от удаления подобных людей из своей среды. С принятием этого закона число самоубийств в Соединённых Штатах не возросло. Теперь, когда правительство постановило учредить Палату смерти в каждом городе, городке и деревне страны, остаётся увидеть, примет ли тот разряд человеческих существ, из чьих унылых рядов ежедневно выбывают новые жертвы самоуничтожения, предлагаемое им избавление». Он умолк и повернулся к белой Палате смерти. На улице воцарилась полная тишина. «Там безболезненная смерть ожидает всякого, кто более не в силах сносить горести этой жизни. Если смерть желанна — пусть ищет её там». Затем, быстро обернувшись к военному адъютанту президентской администрации, он произнёс: «Объявляю Палату смерти открытой», — и, снова повернувшись к огромной толпе, звонко воскликнул: «Граждане Нью-Йорка и Соединённых Штатов Америки, через меня правительство объявляет Палату смерти открытой».

Торжественную тишину разорвал резкий выкрик команды; эскадрон гусар потянулся вслед за каретой губернатора, уланы развернулись и выстроились вдоль Пятой авеню в ожидании коменданта гарнизона, а за ними последовала конная полиция. Я оставил толпу глазеть на беломраморную Палату смерти и, перейдя Южную Пятую авеню, пошёл по западной стороне этой улицы до Бликер-стрит. Затем повернул направо и остановился перед тусклой лавкой с вывеской:

ХОБЕРК, ОРУЖЕЙНИК

Я заглянул в дверь и увидел Хоберка, занятого работой в своей каморке в конце холла. Он поднял взгляд и, заметив меня, воскликнул своим низким, радушным голосом: «Входите, мистер Кастейн!» Констанс, его дочь, поднялась мне навстречу, как только я переступил порог, и протянула свою хорошенькую ручку, но я заметил румянец разочарования на её щеках и понял, что она ждала другого Кастейна — моего кузена Луи. Я улыбнулся её замешательству и похвалил знамя, которое она вышивала по цветной иллюстрации. Старый Хоберк клепал изношенные поножи какого-то старинного доспеха, и негромкое «тинь! тинь! тинь!» его молоточка приятно звучало в причудливой лавке. Вскоре он отложил молоток и на мгновение завозился с крошечным гаечным ключом. Мягкое звяканье кольчуги пробудило во мне трепет удовольствия. Я любил слушать музыку стали, трущейся о сталь, мягкий удар киянки по набедренникам и позвякивание кольчатой брони. Только ради этого я и навещал Хоберка. Сам по себе он никогда меня не занимал, как и Констанс, если не считать того обстоятельства, что она была влюблена в Луи. Это и впрямь занимало мои мысли, а порой даже не давало уснуть по ночам. Но в глубине души я знал, что всё образуется, и что я устрою их будущее так же, как рассчитывал устроить будущее моего любезного доктора, Джона Арчера. Впрочем, я бы и не подумал утруждать себя визитом к ним именно сейчас, если бы, как я уже говорил, музыка позвякивающего молотка не обладала для меня столь сильным очарованием. Я мог сидеть часами, слушая и слушая, а когда случайный солнечный луч падал на инкрустированную сталь, ощущение становилось почти невыносимо острым. Глаза мои застывали, расширяясь от наслаждения, которое натягивало каждый нерв едва ли не до предела, пока какое-нибудь движение старого оружейника не заслоняло луч солнца; тогда, всё ещё содрогаясь втайне, я откидывался на спинку стула и вновь вслушивался в звук полировочной тряпки — вжик! вжик! — стиравшей ржавчину с заклёпок.

Констанс вышивала, держа работу на коленях, и время от времени отрывалась, чтобы пристальнее рассмотреть узор на цветной иллюстрации из Метрополитен-музея.

— Для кого это? — спросил я.

Хоберк объяснил, что, помимо сокровищ оружейной коллекции Метрополитен-музея, в которой его назначили оружейником, он также заведует несколькими собраниями богатых любителей. Вот недостающий понож от знаменитого доспеха, который его клиент разыскал в маленькой лавке на парижской набережной Орсе. Он, Хоберк, провёл переговоры и добыл понож, и теперь доспех обрёл целостность. Он отложил молоток и прочёл мне историю доспеха, прослеженную с 1450 года от владельца к владельцу, пока тот не достался Томасу Стэйнбриджу. Когда его великолепную коллекцию распродали, клиент Хоберка приобрёл доспех, и с той поры поиски недостающего поножа продолжались до тех пор, пока его почти случайно не обнаружили в Париже.

— И вы продолжали поиски столь упорно, не имея уверенности, что понож вообще сохранился? — поинтересовался я.

— Разумеется, — хладнокровно отвечал он.

Тут я впервые испытал личный интерес к Хоберку.

— Вам это чего-то да стоило, — предположил я.

— Нет, — ответил он со смехом, — моей наградой было удовольствие от находки.

— А разве вы не стремитесь разбогатеть? — с улыбкой спросил я.

— Моё единственное стремление — стать лучшим оружейником в мире, — серьёзно ответил он.

Констанс спросила, видел ли я церемонию у Палаты смерти. Сама она заметила кавалерию, проезжавшую в то утро вверх по Бродвею, и хотела посмотреть открытие, но отец желал, чтобы знамя было закончено, и она осталась по его просьбе.

— А вашего кузена, мистер Кастейн, вы там не видели? — спросила она, и её мягкие ресницы едва заметно дрогнули.

— Нет, — беззаботно отвечал я. — Полк Луи проводит манёвры в округе Уэстчестер.

Я поднялся и взял шляпу и трость.

— Опять идёте наверх поглядеть на безумца? — рассмеялся старый Хоберк. Если бы Хоберк знал, как я ненавижу слово «безумец», он никогда не произносил бы его в моём присутствии. Оно пробуждает во мне известные чувства, которые я не желаю объяснять. Однако я спокойно ответил:

— Думаю, загляну ненадолго к мистеру Уайльду.

— Бедняга, — сказала Констанс, покачивая головой, — должно быть, тяжко жить год за годом в одиночестве, бедным, увечным и почти умалишённым. Это очень любезно с вашей стороны, мистер Кастейн, навещать его так часто.

— По-моему, он злобен, — заметил Хоберк, снова принимаясь за молоток. Я слушал золотистое позвякивание по пластинам поножей; когда он закончил, я ответил:

— Нет, он не злобен и ничуть не безумен. Его разум — кунсткамера чудес, из которой он извлекает сокровища, за какие мы с вами отдали бы годы жизни.

Хоберк рассмеялся.

Я продолжал с лёгким нетерпением:

— Он знает историю, как никто другой. Ничто, сколь угодно пустячное, не ускользает от его изысканий, и память его столь совершенна, столь точна в деталях, что, знай в Нью-Йорке о существовании такого человека, его не могли бы почитать в достаточной мере.

— Вздор, — пробормотал Хоберк, отыскивая на полу упавшую заклёпку.

— Разве это вздор, — спросил я, сдерживая то, что чувствовал, — разве вздор, когда он говорит, что тассеты и набедренники эмалевого доспеха, известного как «Герб принца», можно найти среди груды ржавого театрального реквизита, сломанных печей и тряпичного хлама на чердаке на Пелл-стрит?

Молоток Хоберка упал на пол, но он поднял его и с величайшим спокойствием осведомился, откуда я знаю, что у «Герба принца» недостаёт тассетов и левого набедренника.

— Я не знал, пока мистер Уайльд не упомянул об этом на днях. Он сказал, что они на чердаке дома 998 по Пелл-стрит.

— Вздор, — воскликнул он, но я заметил, как его рука дрожит под кожаным фартуком.

— И это тоже вздор? — любезно осведомился я. — Это вздор, что мистер Уайльд неоднократно называет вас маркизом Эйвонширским, а мисс Констанс…

Я не договорил, потому что Констанс вскочила на ноги с ужасом, написанным на каждой черте её лица. Хоберк взглянул на меня и медленно разгладил кожаный фартук.

— Это невозможно, — заметил он, — мистер Уайльд, возможно, знает великое множество вещей…

— К примеру, о доспехах и о «Гербе принца», — вставил я с улыбкой.

— Да, — медленно продолжал он, — и о доспехах тоже, возможно, но он ошибается насчёт маркиза Эйвоншира, который, как вам известно, много лет назад убил клеветника своей жены и уехал в Австралию, где ненадолго пережил супругу.

— Мистер Уайльд ошибается, — прошептала Констанс. Губы её побелели, но голос остался нежным и спокойным.

— Давайте согласимся, прошу вас, что в этом единственном обстоятельстве мистер Уайльд неправ, — сказал я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.