Гелиос-7

— Что здесь происходит? — резко спросил Стоун.

— Не знаю, — ответил Такаши. — Меня разбудил сигнал. Пришёл сюда. Дверь заблокирована.

Стоун подплыл к панели, ввёл код. Система отказала.

— Карантин, — прошипел он. — Какой, к дьяволу, карантин? Кто его объявил?

— Я проверял логи, — сказал Такаши. — Дверь заблокировали изнутри. Примерно час назад.

— Изнутри? — Стоун развернулся. — Кто был внутри?

— Судя по данным системы, — Такаши помолчал, — доктор Кляйн и Маркус Кейн.

Стоун выругался сквозь зубы.

— Свяжись с Кляйном. И с Киреевым. И с Евой. Пусть все будут здесь через пять минут.

Такаши кивнул и оттолкнулся, уплывая в сторону командного центра. Стоун остался у двери, вглядываясь в тёмное стекло. За ним не было видно ничего, кроме отражения собственного лица — квадратного, с тяжёлой челюстью, со шрамом на подбородке, который в полумраке казался глубже, чем был.

Он не знал, что происходит. Но он знал одно: что бы это ни было, оно ему не понравится.

Алексей выбрался из технического туннеля в распределительном щите оси, весь в пыли, с ссадинами на локтях и коленях. Он не помнил, как выбирался обратно, — только ощущение ледяного ужаса, растекающегося по венам, и единственная мысль, стучащая в висках: «Он мёртв. Он мёртв. Он мёртв».

Маркус. Солнечный мальчик. Стажёр, который постоянно улыбался. Который задавал слишком много вопросов. Который вечно попадал в неловкие ситуации. Который вчера ещё стоял рядом с ним в инженерном отсеке и спрашивал, как правильно калибровать датчики давления.

Теперь он висел в воздухе, как сломанная кукла, а доктор Кляйн стоял над ним с поднятой рукой.

Алексей зажмурился, отгоняя видение. Нет. Он не мог быть уверен. Может быть, Маркус просто без сознания. Может быть, доктор Кляйн пытался ему помочь. Может быть, всё не так, как выглядело.

Но что-то внутри него — то самое, что чувствовало станцию, как живой организм, — кричало: всё именно так. Всё именно так, как выглядело.

Он поплыл к биолаборатории, сам не зная зачем. Может быть, чтобы убедиться. Может быть, чтобы что-то сделать. Может быть просто потому, что больше идти было некуда.

У двери уже собрались люди. Стоун, прямой, как шомпол, с лицом, застывшим в маске официальной суровости. Такаши, спокойный, но с тенью тревоги в глазах. Ева Розен, всклокоченная, с размазанной по губам красной помадой, нервно перебирающая пальцами. И Оливия Шоу, биоинженер, бледная, прижавшая ладонь к губам. Все они парили в невесомости оси, цепляясь за поручни, — небольшое сборище встревоженных душ в металлическом чреве станции.

— Киреев! — рявкнул Стоун. — Ты где был?

— В техническом туннеле, — ответил Алексей. Голос его прозвучал хрипло, будто он долго молчал. — Я видел... — Он осёкся.

— Что ты видел? — Стоун подплыл к нему.

— Там, в лаборатории. Маркус. И доктор Кляйн.

— Что они делают?

Алексей покачал головой. Слова не шли. Он видел перед глазами эту картину: тело Маркуса, парившее в воздухе, и доктора Кляйна, стоявшего над ним с поднятой рукой. Как благословляющего. Или как палача.

— Дверь заблокирована, — сказал он наконец. — Изнутри.

— Мы знаем, — отрезал Стоун. — Мы пытаемся её открыть уже десять минут. Система не поддаётся.

— Дайте мне, — сказал Алексей.

Он подплыл к панели, отстранил Еву, которая безуспешно колдовала над клавиатурой, и ввёл код экстренного доступа. Система запросила подтверждение. Алексей ввёл дополнительный идентификатор — отпечаток ладони. Панель под сканером мигнула зелёным.

— Дверь заблокирована вручную, — сообщил он. — Я могу снять блокировку, но на это уйдёт время. Минут десять.

— У нас нет десяти минут! — воскликнула Ева. — Там же Маркус! Он может быть ранен!

— Или мёртв, — тихо сказал Такаши.

Все обернулись к нему. Такаши парил у стены, скрестив руки, и смотрел на дверь с выражением глубокой, почти философской печали.

— Не говори так, — резко бросила Лив. Её голос дрожал. — Не смей.

— Я просто смотрю на факты, — ответил Такаши. — Аварийный браслет Маркуса активировался почти час назад. С тех пор сигнал не менялся. Если бы он был жив и в сознании, он бы снова нажал кнопку. Если бы он был ранен и без сознания, браслет передавал бы данные о пульсе и давлении. Но он не передаёт ничего.

— Что это значит? — спросила Ева.

— Это значит, что браслет повреждён, — ответил Стоун. — Или Маркус мёртв.

Тишина, повисшая в оси, была тяжелее, чем та, что стояла в невесомости. Даже вентиляция, казалось, приглушила свой гул, прислушиваясь.

Алексей смотрел на дверь. Станция молчала. Станция ждала.

— Я сниму блокировку, — сказал он.

Он работал молча, сосредоточенно, пальцы летали по клавиатуре. Стоун висел рядом, буравя взглядом. Ева нервно перебирала волосы. Такаши наблюдал. Лив отвернулась, прижавшись лбом к холодной стене.

Через восемь минут дверь щёлкнула.

— Открыто, — сказал Алексей.

Дверь скользнула в сторону. Из лаборатории пахнуло холодом и чем-то ещё — сладковатым, неприятным запахом, который Алексей не смог сразу распознать. Потом понял: так пахнет озон после короткого замыкания.

Свет внутри был тусклым, аварийным — бирюзовое свечение, которое он видел из туннеля, исчезло. Вместо него горела одинокая лампа над входом, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены.

Первым вошёл Стоун. За ним — Алексей. За ними — остальные.

Тело Маркуса они нашли не сразу.

Он отлетел от того места, где его видел Алексей, — видимо, поток воздуха из открывшейся двери сдвинул его. Теперь он парил в дальнем углу, возле шлюза для утилизации отходов, зацепившись ногой за поручень. Поза была неестественной: спина выгнута, руки раскинуты, голова запрокинута так, что лицо смотрело в потолок.

На лице застыло выражение. Не ужаса. Не боли. Скорее — удивления. Так, будто Маркус в последний момент не понял, что происходит.

— О боже, — прошептала Ева.

Лив ахнула и отвернулась, закрыв лицо руками. Такаши остался в дверях, сложив руки, как будто пришёл на похороны.

Стоун подплыл к телу, осторожно, не касаясь, осмотрел. Затем обернулся.

— Кляйна здесь нет.

Алексей огляделся. Лаборатория была пуста. Только приборы, стойки, разбитые пробирки, плавающие в воздухе осколки стекла. И тело Маркуса.

— Второй выход? — спросил Стоун.

— Шлюз утилизации, — ответил Алексей. — Он ведёт в технический отсек. Оттуда — в жилой модуль.

Стоун выругался.

— Ева, подними записи камер. Все камеры в секторе Б за последние два часа.

Ева кивнула и уплыла. Стоун снова посмотрел на тело.

— Киреев, ты видел Кляйна в лаборатории. Что он делал?

Алексей помолчал. В горле стоял ком. Он сглотнул.

— Стоял. Над телом. С поднятой рукой.

— Что было в руке?

— Не знаю. Что-то светящееся. Цилиндр. Или пробирка.

Стоун нахмурился.

— Ты уверен?

— Я видел то, что видел.

— Это не ответ. Ты был в туннеле, за решёткой, в темноте. Ты мог ошибиться.

Алексей промолчал. Он знал, что не ошибся.

Доктора Кляйна нашли через полчаса.

Он сидел в своей каюте, в жилом модуле, одетый в чистый халат, с аккуратно зачёсанными волосами и выражением глубокой усталости на лице. Когда Стоун вошёл — уже под действием привычной гравитации, шагая по полу, — Кляйн поднял голову и посмотрел на него так, будто ждал.

— Майор, — сказал он. — Я как раз собирался к вам.

Стоун остановился в дверях.

— Доктор, — медленно произнёс он. — Вы знаете, что произошло в биолаборатории?

Кляйн моргнул. Лицо его осталось бесстрастным.

— Я знаю, что там произошла трагедия, — сказал он. — Я был там. Я пытался помочь.

— Помочь? — Стоун шагнул внутрь. — Помочь кому?

— Маркусу, разумеется. — Кляйн снял очки, протёр их о край халата. — Он пришёл в лабораторию, когда я проводил эксперимент. Оступился. Ударился головой. Я пытался оказать первую помощь, но... — Он развёл руками. — У меня не получилось.

— Оступился? — переспросил Стоун. — В невесомости?

— Зацепился за поручень. Потерял равновесие. Полетел в сторону воздуховода. Там открытая решётка — я снял её для чистки. Он врезался в балку. — Кляйн говорил ровно, без запинок, и от этого его слова казались ещё более фальшивыми. — Я хотел его остановить, но не успел.

Стоун молчал. Он смотрел на доктора, и в его глазах, маленьких, карих, буравящих, читалось сомнение.

— Почему вы не сообщили о происшествии? — спросил он наконец.

— Я был в шоке. — Кляйн опустил глаза. — Я запер дверь, чтобы... чтобы сохранить место происшествия. А потом почувствовал себя плохо. Давление. Сердце. Пришлось уйти в каюту.

— Через шлюз утилизации?

— Да.

— И вы не подумали, что нужно кого-то позвать? Что Маркус, возможно, ещё жив?

Кляйн поднял глаза. В них стояла влага.

— Я видел его. Он был мёртв.

Стоун долго смотрел на него. Потом повернулся к двери.

— Доктор, — сказал он, не оборачиваясь, — я обязан задержать вас до выяснения обстоятельств.

— Я понимаю, — тихо ответил Кляйн. — Я готов сотрудничать.

Алексей стоял в куполе обсерватории, в жилом модуле, у широкого панорамного окна, и смотрел на звёзды.

Купол был его убежищем. Здесь, под прозрачным колпаком, в зоне искусственной гравитации, он чувствовал себя ближе к тому, что потерял. Космос раскидывался во все стороны — безмолвный, равнодушный, прекрасный. Он не судил. Он не утешал. Он просто был.

Алексей прижал ладонь к холодному стеклу. Стекло отозвалось лёгким дрожанием — где-то в глубине станции работали двигатели коррекции.

Маркус мёртв.

Эта мысль не укладывалась в голове. Она была слишком чужой, слишком неправильной, как гвоздь, вбитый в гладкую поверхность реальности. Маркус был живым. Слишком живым для этого мира, где люди годами дрейфовали в металлических коробках, привыкая к одиночеству и тишине.

Алексей вспомнил, как впервые увидел Маркуса. Три месяца назад. Шлюз открылся, и оттуда вышел — вплыл — улыбающийся парень с голубыми глазами и копной светлых волос. Он с порога начал задавать вопросы: «А как устроена система очистки воды? А можно посмотреть на реактор? А правда, что в оси невесомость чувствуется иначе, чем в тренировочной камере?»

Алексей тогда подумал: «Надолго его не хватит. Энтузиазм выветрится через месяц».

Он ошибся. Маркус продержался три месяца, и его энтузиазм не выветрился. Он изменился, стал спокойнее, но не потерял главного — того внутреннего света, который заставлял всех вокруг чувствовать себя немножко живыми.

Теперь этот свет погас.

Алексей оторвал ладонь от стекла. Пальцы оставили на холодной поверхности туманный след, который медленно таял.

В коммуникаторе щёлкнуло.

— Киреев, — раздался голос Стоуна. — Тебя ждут в командном центре. Через час.

— Зачем?

— Ты последний, кто видел Кляйна и Маркуса вместе. Ты дашь показания.

— Я уже дал.

— Дашь ещё раз. Официально. — Пауза. — И, Киреев...

— Что?

— Никому не рассказывай о том, что видел. Пока не разберёмся.

Алексей усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой.

— Поздно, майор. Уже вся станция знает.

Стоун выругался и отключился.

Алексей остался один. Звёзды смотрели на него, не мигая. Где-то там, за миллионы километров, горела маленькая голубая планета, на которой когда-то жили люди, не знавшие, что такое невесомость. Теперь эти люди строили станции, запускали ракеты, исследовали космос. И космос отвечал им — то светом далёких галактик, то холодом бесконечной пустоты, то смертью.

Алексей закрыл глаза.

Он видел перед собой тело Маркуса. Парившее в воздухе, как сломанная кукла. И доктора Кляйна, стоявшего над ним с поднятой рукой.

Он видел.

Он помнил.

И он не мог ничего изменить.

Ева Розен сидела в командном центре, перед консолью, и пыталась наладить связь с Землёй.

Пальцы её дрожали. Обычно они двигались уверенно, порхая над клавиатурой, как у пианиста, но сегодня что-то сломалось — внутри неё, не в системе. Она набирала команды, отправляла запросы, но канал молчал, будто на другом конце Вселенной не было никого, кто хотел бы ответить.

— Чёрт, — прошептала она, в пятый раз проверяя настройки. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Язык, — раздался голос за спиной.

Ева вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Такаши. В гравитации командного центра он не парил, а стоял, опираясь о косяк, и его появление было столь внезапным, что Ева едва не вскрикнула.

— Не подкрадывайся так! — выдохнула она.

— Я не подкрадываюсь, — ответил Такаши. — Просто ты слишком погружена в работу.

Он приблизился, вглядываясь в экран.

— Связь не работает?

— Помеха. — Ева ткнула пальцем в график, на котором плясала кривая шумов. — Вот. Появляется каждый раз, когда я пытаюсь отправить сигнал. Как будто кто-то глушит.

— Кто-то?

— Или что-то. — Ева потёрла лицо. Помада размазалась, оставив на щеке красный след. — Я не знаю. Может быть, атмосферная аномалия. Может быть, сбой в оборудовании. Может быть... — Она замолчала.

— Может быть, саботаж, — докончил Такаши.

Ева посмотрела на него. В её карих, вечно бегающих глазах застыл страх.

— Ты думаешь?

Такаши помолчал. Потом покачал головой.

— Я ничего не думаю. Я просто смотрю на факты. — Он перевёл взгляд на экран. — Факт первый: Маркус мёртв. Факт второй: доктор Кляйн был в лаборатории. Факт третий: связь с Землёй заблокирована. — Он сделал паузу. — Вывод напрашивается сам собой.

— Но доктор Кляйн говорит, что это несчастный случай, — прошептала Ева.

— Доктор Кляйн говорит то, что ему выгодно.

Ева отвернулась к экрану. Плечи её дрожали.

— Мне страшно, Такаши. Очень страшно.

Такаши ничего не ответил. Он стоял рядом, скрестив руки, и смотрел на далёкую Землю, которая была сейчас лишь точкой на экране монитора — бледно-голубой, одинокой, недостижимой.

Лив Шоу, сидела в своей каюте, поджав колени к подбородку, и смотрела на фотографию.

Снимок был старым, потрескавшимся по краям. На нём — мужчина с рыжими волосами, улыбающийся так, будто весь мир был создан для того, чтобы его радовать. Рядом — женщина, нежная, с добрыми глазами. И маленькая девочка с копной огненно-рыжих волос, прижимающаяся к отцу.

Лив, не помнила, когда была сделана эта фотография. Наверное, до того, как отец улетел. До того, как всё изменилось.

Она прижала снимок к груди и закрыла глаза.

Маркус был мёртв. Ещё одна смерть. Ещё одна нить, связывающая её с прошлым, оборвалась.

Лив, сглотнула подступивший к горлу ком. Она не имела права плакать. Не здесь. Не сейчас. Она должна быть сильной — ради того, зачем прилетела. Ради правды.

Она спрятала фотографию под подушку и легла, свернувшись калачиком. Вентиляция гудела. Станция дышала. Где-то далеко, в оси, в невесомости, парило тело Маркуса, остывая в холодном воздухе.

Лив закрыла глаза.

Сон не шёл.

Ночь на станции «Гелиос-7» была похожа на все остальные ночи. Та же тишина, тот же гул, то же ощущение замкнутого пространства, парящего в пустоте. Но что-то изменилось. Что-то сломалось — не в системах, не в механизмах, а в самих людях.

Алексей лежал в своей каюте, в жилом модуле, глядя в потолок. Гравитация прижимала его к матрасу, но он всё равно чувствовал себя так, будто парит в пустоте. Мысли кружились в голове, как тело Маркуса в невесомости, не находя покоя.

Он думал о докторе Кляйне. О его бледных глазах, о его вкрадчивом голосе. О том, как он стоял над телом Маркуса, с поднятой рукой, освещённый бирюзовым сиянием.

Он думал о том, что завтра будет длинный день. Допросы. Отчёты. Похороны — если можно так назвать церемонию, когда тело отправляют в утилизатор, потому что на станции нет земли для могилы.

Он думал о Кае.

Она не выходила из его мыслей. Никогда не выходила. Даже сейчас, спустя десять лет, она была здесь — невидимая, но присутствующая, как эхо, как тень, как шрам, который не заживает.

Алексей закрыл глаза.

Перед его внутренним взором всплыло лицо. Острые черты, серые глаза, волосы, собранные в строгий узел. Голос — холодный, но в глубине его, как вода подо льдом, жило что-то тёплое.

«Ты всегда был трусом, Алекс».

Он не знал, было ли это воспоминание или просто плод воображения. Но слова звучали так отчётливо, будто она произнесла их только что, стоя у его койки.

Он открыл глаза. В каюте было пусто.

Только станция, как живой организм, дышала вокруг него — вдох и выдох, вдох и выдох — и ждала рассвета, который в космосе не наступал никогда, потому что солнце здесь восходило и заходило каждые девяносто минут, и ночь сменялась днём, а день — ночью, без конца и без начала.

И в этой вечной смене света и тьмы, посреди холодной пустоты, смерть Маркуса Кейна была лишь крошечной вспышкой, которая погасла, не оставив следа.

Но для Алексея она была той самой вспышкой, из которой рождается новая звезда. Или, возможно, чёрная дыра.

Он лежал, глядя в потолок, и ждал, когда закончится ночь.

Она не заканчивалась.

Последнее, что увидел Маркус Кейн перед смертью, — силуэт доктора Кляйна на фоне бирюзового света, с поднятой рукой, словно дающего благословение. Это воспоминание умерло вместе с ним, но эхо его, отражённое в логах аварийных систем, в показаниях датчиков, в тревожных сигналах браслета, продолжало жить — тихое, неумолимое, как дыхание станции, которая всё видела и всё запомнила.

Станция молчала. Но молчание её было не пустым.

Оно было наполнено вопросом, на который ещё никто не знал ответа.

Глава 2. Гостья из прошлого

Стыковочный шлюз «Гелиоса-7» встретил её тишиной, в которой таился запах. Так пахнет воздух, прошедший через тысячи фильтров и регенераторов: стерильный, лишённый земли, как дистиллированная вода, в которой нет ни вкуса, ни воспоминаний. Но под этой стерильностью, если принюхаться, если сосредоточиться, можно было уловить иное — железо, нагревшееся от трения при стыковке, чуть сладковатый аромат смазки, следы человеческого пота, застывшие в волокнах уплотнителей. Станция пахла жизнью, которую изо всех сил пытались сделать невидимой, — и этот запах мгновенно воскресил в памяти Каи Новак десятки других шлюзов, других станций, других расследований.

Она стояла в переходном тамбуре, ожидая, пока автоматика завершит цикл выравнивания давления. Свет здесь был холодным, люминесцентным, безжалостно ровным — такой свет не прощает морщин, не скрывает усталости. Кая знала, как выглядит в этом свете: бледная, с заострившимися от недосыпания чертами, с волосами, убранными в тугой узел, который стягивал кожу на висках чуть сильнее, чем нужно. Форма МУБ — чёрный комбинезон с серебристой эмблемой на груди — сидела на ней как доспехи, и это было не случайно. Она давно перестала разделять одежду и защиту.

Пальцы сжимали планшет. Тонкий, матовый, с погашенным экраном — пока погашенным. Ещё несколько минут, и он оживёт, наполнится данными, станет её вторым зрением. А пока — только ожидание. Только тишина шлюза и мерное гудение насосов за переборками.

Она закрыла глаза — на три секунды, не больше. Мысленно пролистала вводные материалы дела, которые получила на Земле. Станция «Гелиос-7», сектор Б, центральная ось. Жертва — техник-стажёр Маркус Кейн, тридцать лет, шесть месяцев на станции. Обнаружен в биолаборатории доктора Айзека Кляйна с травмой головы, несовместимой с жизнью. Основной подозреваемый — сам доктор Кляйн, задержан начальником службы безопасности майором Стоуном. Связь с Землёй нестабильна, канал блокирован помехой неизвестного происхождения.

Сухие факты. Чистые, как хирургический скальпель.

Шлюз щёлкнул — низкий, утробный звук, от которого что-то отозвалось в груди. Кая открыла глаза. Внутренняя дверь медленно поползла в сторону, открывая проход в недра станции. На пороге, в тусклом аварийном освещении, её уже ждали.

Майор Виктор Стоун. Она узнала его по досье, хотя оно, как обычно, не передавало и половины. Коренастый, квадратный, с военной выправкой, которая казалась почти вызывающей в невесомости переходного отсека. Стоял, ухватившись за поручень, расставив ноги так, будто под ними был твёрдый пол, а не зияющая пустота шахты. Лицо — рубленое, с тяжёлой челюстью, глубоким шрамом на подбородке, маленькими карими глазами, которые смотрели на неё с плохо скрытой враждебностью. Форма на нём сидела безупречно, стрелки отглажены, ботинки начищены — и это на станции, где каждый грамм веса на счету, где пыль витает в воздухе, оседая на всём, что не пристёгнуто. Стоун был человеком, который борется с хаосом, наводя внешний порядок. Кая сразу это поняла.

Рядом с ним, чуть позади, парил второй. Высокий, сутулый, с седыми волнистыми волосами, зачёсанными назад, с аккуратной седой бородкой-эспаньолкой. На носу — тонкие очки в серебристой оправе, за которыми прятались бледно-голубые, почти водянистые глаза. Доктор Айзек Кляйн. Тот самый. Подозреваемый.

Кая отметила странность: подозреваемый встречал её наравне с начальником безопасности. Не был заперт в каюте, не находился под арестом. Значит, Стоун ограничился полумерами. Или не поверил в вину Кляйна. Или — что вероятнее — не захотел портить отношения с главой научного отдела раньше времени.

— Следователь Новак, Межпланетное управление безопасности, — произнесла она, не дожидаясь, пока кто-то заговорит первым. Голос прозвучал ровно, холодно, как лёд, тронутый первым осенним заморозком. — Я прибыла для расследования обстоятельств смерти Маркуса Кейна.

Стоун сделал шаг вперёд — вернее, оттолкнулся от поручня и подплыл ближе, стараясь сохранить при этом достоинство. Получалось не очень: невесомость не прощала тем, кто слишком старался выглядеть твёрдым.

— Майор Стоун, — представился он. — Начальник службы безопасности станции. Рад, что вы прибыли так быстро. Хотя, признаться, мы не ожидали, что управление пришлёт именно вас.

Последняя фраза была произнесена с лёгким нажимом, почти незаметным, но Кая уловила его безошибочно. «Мы не ожидали именно вас». Значит, её имя уже обсуждали. Значит, Стоун успел навести справки, пока она летела. Или кто-то на станции знал о её прошлом с Киреевым.

— Доктор Айзек Кляйн, — раздался тихий, вкрадчивый голос. Кляйн тоже приблизился, но в его движениях не было той натужной официальности, что у майора. Он парил с естественностью человека, давно смирившегося с невесомостью. — Глава научного отдела. Соболезную. Маркус был… — он сделал паузу, подбирая слово, — подающим надежды сотрудником.

Кая перевела взгляд на него. Эйдетическая память мгновенно зафиксировала каждую деталь: длинные пальцы с желтоватыми пятнами от химикатов, чуть подрагивающие, когда он поправлял очки; тёмные круги под глазами, выдававшие хроническое недосыпание; лёгкая асимметрия зрачков — возможный признак недавнего стресса или приёма стимуляторов. И ещё — запах. Едва уловимый, но навязчивый: смесь антисептика и чего-то сладковатого, приторного, как гниющая органика.

— Я ознакомлюсь с делом, — сказала Кая. — Майор, проводите меня в командный центр.

Стоун нахмурился. Ему явно не понравился приказной тон, но возражать при подозреваемом он не стал. Лишь кивнул, развернулся в воздухе и направился к внутренней двери, ведущей в глубь станции.

Кая последовала за ним, не оглядываясь. Она знала, что Кляйн смотрит ей в спину.

Переход из шлюза в основной объём станции всегда ощущался как погружение. Сначала — теснота технических коридоров, где стены смыкались так близко, что можно было, раскинув руки, коснуться обеих одновременно. Потом — постепенное расширение пространства, появление рёбер жёсткости, кабельных трасс, пультов управления. И, наконец, — центральная ось, где невесомость вступала в свои права, и мир переворачивался: потолок становился стеной, стена — полом, а пол — бездонным колодцем, уходящим в бесконечность.

Кая двигалась уверенно, без лишней суеты. За годы службы она привыкла к невесомости, как привыкают к чужому языку: свободно, но с едва заметным акцентом. Отталкивалась от поручней ровно настолько, чтобы плыть в нужном направлении, не теряя контроля. Стоун плыл впереди, демонстративно не глядя на неё. Кляйн держался сзади, молча, как тень.

Коридоры станции разворачивались перед ней, как плёнка, — и её память снимала каждый кадр. Поцарапанная панель у перехода «Ось-2». Мигающий индикатор на распределительном щите — частота мигания не совпадает с нормой, кто-то вмешивался в настройки. Запах озона, тянущийся из вентиляции, — слабый, но отчётливый. Следы подтёков на потолке — возможно, конденсат, а возможно, утечка теплоносителя.

Её разум автоматически сортировал эти детали, раскладывал по полочкам, монтировал в последовательность. Это был её дар, и её проклятие. Она не могла не замечать. Не могла не запоминать. Каждая царапина, каждая трещина, каждая капля застывали в её памяти с фотографической точностью, и требовали объяснения, и не давали покоя, пока объяснение не находилось.