Гелиос-7

Кая оттолкнулась от стены и пошла в командный центр.

И где-то в глубине её памяти, в тёмном углу, который она старалась не открывать, жила маленькая, слабая надежда: что когда-нибудь, когда расследование закончится, она сможет простить себя. И, может быть, Алексей простит её тоже.

Но это было глупо. Надежда — это ошибка в коде. А ошибки в коде приводят к катастрофам.

Она знала это слишком хорошо.

Ночь на станции «Гелиос-7» наступила незаметно, как и всегда. Просто свет в коридорах стал чуть тусклее, а гул вентиляции — чуть тише, как будто станция погружалась в чуткий, настороженный сон.

Кая лежала в койке, отведённой ей каюты и смотрела в потолок. Сон не шёл. Она и не ждала его. Память, её вечная спутница, прокручивала перед ней кадры прошедшего дня, монтировала их в бесконечные последовательности.

Кадр первый: шлюз, запах переработанного воздуха.

Кадр второй: Стоун, застывший в дверях.

Кадр третий: Кляйн, его водянистые глаза за стёклами очков.

Кадр четвёртый: Алексей, бледный, кричащий: «Они были ложью!».

Кадр пятый: Лив, её слёзы, её отчаянная просьба.

Кадр шестой: лицо Маркуса на фотографии в личном деле — улыбающееся, живое, не знающее, что через несколько месяцев оно превратится в восковую маску.

Она смонтировала эти кадры в новый фильм, и он получился мрачным, полным недоговорённостей и глухих углов. Но в самом конце, как вспышка, возник ещё один кадр — тот, что был старше всех остальных.

Десять лет назад. Ночь перед стартом. Алексей, прижимающий её к стене, его горячее дыхание на её щеке, его слова: «Если что-то пойдёт не так, знай: я люблю тебя».

Она закрыла глаза.

Эффект Кулешова работал безотказно. В её голове кадры складывались в смысл, которого она не хотела видеть.

Истина была в том, что она всё ещё любила его.

И это было самое страшное из всего, что она знала.

Глава 3.

Алексей Киреев не спал.

Он лежал в своей каюте, в жилом модуле, где искусственная гравитация прижимала его к матрасу с силой, которая должна была бы успокаивать, но вместо этого лишь напоминала о тяжести всего, что он носил в себе. Вентиляция гудела над головой — ровно, монотонно, как дыхание спящего зверя. Станция не спала. Станция никогда не спала. Она бодрствовала вместе с ним, переваривая переработанный воздух, гоняя теплоноситель по трубам, отслеживая тысячи параметров, которые должны были оставаться в норме.

Норма. Слово, которое он повторял про себя, как мантру, как заклинание против хаоса. Всё в норме. Давление в контуре охлаждения — норма. Температура реактора — норма. Уровень кислорода — норма. Всё в норме, кроме одного.

Она была здесь.

Кая Новак. Следователь Межпланетного управления безопасности. Женщина с фотографической памятью и сердцем, которое, как он когда-то верил, было способно любить. Женщина, которую он обвинил в гибели лучшего друга. Женщина, которая только что, несколько часов назад, стояла в дверях его инженерного отсека и смотрела на него так, будто это он был виноват во всём.

А может, и был.

Алексей перевернулся на бок. Койка скрипнула. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором снова всплыло её лицо — острое, бледное, с серыми глазами, которые ничего не упускали. Она задавала вопросы. Она требовала ответов. Она смотрела на него, как на подозреваемого, как на незнакомца, как на человека, которого когда-то знала, но теперь не хотела знать.

«Ты всегда был трусом, Алекс».

Он не знал, было ли это реальное воспоминание или игра воображения. Но слова звучали так отчётливо, что он почти слышал её голос в гуле вентиляции. Почти видел её лицо в тенях на потолке. Почти чувствовал её запах — тот самый, который преследовал его десять лет.

Он встал.

Резко, зло, отбросив одеяло в сторону. Босые ноги коснулись холодного пола. В каюте было темно, только индикатор на стене мигал зелёным — системы работали, всё в норме, всё под контролем.

Контроль. Он потерял его десять лет назад. И с тех пор не мог найти.

Он подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды. Вода пахла рециркуляцией — хлоркой и чем-то ещё, неуловимо металлическим. Он вытер лицо жёстким полотенцем, посмотрел на себя в мутное зеркало.

Из отражения на него смотрел человек, которого он не узнавал. Седина в тёмных волосах, глубокие морщины у рта, тёмные круги под глазами. Он выглядел старше своих тридцати девяти. Старше на целую жизнь.

«Ты всегда был трусом».

Он швырнул полотенце в угол. Оно ударилось о стену и упало на пол, как мёртвая птица.

Потом он оделся — быстро, машинально, не глядя на то, что берёт. Комбинезон инженера, чистая футболка, старые ботинки, которые помнили ещё Землю. В кармане — инструмент, который он всегда носил с собой: маленькая отвёртка с потёртой рукояткой, подарок отца. Он не помнил, когда в последний раз пользовался ею. Но без неё было неспокойно.

Он вышел в коридор.

Станция встретила его привычным полумраком ночного режима. Светильники горели вполнакала, отбрасывая длинные тени на стены. Вентиляция гудела тише, чем днём, как будто станция тоже погружалась в чуткий, настороженный сон. Но Алексей знал: сон этот обманчив. Станция никогда не спала по-настоящему. Она лишь притворялась, чтобы не пугать людей.

Он шёл по коридору, и его шаги отдавались в тишине глухим, тяжёлым эхом. Коридор изгибался, уводя его в сторону оси. По мере приближения к центру гравитация слабела, тело становилось легче, и он перешёл на привычный скользящий шаг, отталкиваясь от поручней.

Он не знал, куда идёт. Ноги вели его сами — по знакомым переходам, через технические галереи, мимо закрытых дверей. Он шёл, как ходят во сне: без цели, но с ощущением, что цель где-то есть, просто скрыта за поворотом.

И вдруг он понял.

Он шёл туда, где десять лет назад всё закончилось. Туда, где он в последний раз видел её перед разлукой.

Это было в другом месте. На другой станции. Но память не различала металлических переборок — для неё все коридоры были одним коридором, все двери — одной дверью.

Он остановился.

Перед ним был переход в ось — узкий цилиндр, оплетённый кабелями, с рядами поручней, уходящими в темноту. Здесь невесомость вступала в свои права, и тело теряло вес, как душа теряет привязанность к земле. Алексей ухватился за поручень и позволил себе всплыть.

Воспоминание пришло без предупреждения, как всегда.

Десять лет назад. Станция «Дедал-4». Через три часа после катастрофы.

Он стоял в переходном отсеке, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на неё. Кая была бледной, растрёпанной, в разорванном комбинезоне, с кровью на руках. Её глаза — серые, огромные на осунувшемся лице — смотрели на него с выражением, которое он тогда не смог понять. Позже он понял: это была мольба.

— Это моя вина, — прошептала она. — Я передала данные. Я ошиблась.

— Ты ошиблась, — повторил он. Голос его был пустым, как космос за стенами. — Ты ошиблась, и Дэвид умер.

Она вздрогнула, как от удара.

— Алекс, я не хотела...

— Что ты не хотела? — Он шагнул к ней, и она отшатнулась. — Ты не хотела, чтобы он умер? Но он умер. Ты не хотела, чтобы я выжил? Но я выжил. — Он рассмеялся — хрипло, страшно. — Ты получила всё, что не хотела. Поздравляю.

— Прекрати, — сказала она. — Пожалуйста.

— Прекратить? — Он снова шагнул к ней, и на этот раз она не отступила. Просто смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — А ты прекратила, когда отправляла эти чёртовы данные? Ты прекратила, когда твоя ошибка убила нашего друга?

— Я не убивала его! — крикнула она. — Это был несчастный случай!

— Это был не случай! — крикнул он в ответ. — Это была ты! Твоя самоуверенность! Твоя грёбаная уверенность, что ты всегда права!

Она отшатнулась, как от пощёчины. Слёзы текли по её щекам, оставляя светлые дорожки на грязной коже.

— Я не всегда права, — прошептала она. — Я ошибалась. Я ошибалась в тебе.

И ушла.

Он помнил, как она уходила: спина прямая, шаги твёрдые, несмотря на слабую гравитацию переходного отсека. Он помнил, как дверь закрылась за ней, отрезав его от неё навсегда. Помнил, как стоял в тишине, слушал гул вентиляции и понимал, что потерял не только Дэвида, но и её.

И помнил, как не побежал за ней.

Это было самое страшное. Не его слова. Не её слёзы. А то, что он остался стоять, как вкопанный, позволив ей исчезнуть в коридоре. Позволив десяти годам молчания вырасти между ними, как ледяная стена.

Теперь она вернулась.

И он снова стоял, не в силах сдвинуться с места.

Командный центр встретил Каю Новак запахом кофе и пота. Она сидела за одной из консолей, разбирая логи доступа в сектор Б, когда дверь с шипением открылась и вошёл майор Стоун.

Он был в форме — той самой, с идеально отглаженными стрелками, — и выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза покрасневшие, шрам на подбородке казался глубже, чем вчера. Он подошёл к её консоли и встал, скрестив руки на груди.