- -
- 100%
- +
Так было всегда. С самого детства.
Она помнила, как впервые узнала о своей особенности. Ей было девять лет, и она увидела, как мать плачет над письмом, в котором было написано что-то плохое. Кая не знала, что именно, — письмо было сложено, и она не видела текста. Но она запомнила всё остальное: угол, под которым падал свет из окна, запах жареной картошки с кухни, трещину на чашке, из которой мать пила чай, звук её дыхания — прерывистый, как рассыпающийся бисер. И потом, через много лет, когда мать уже умерла, Кая могла вызвать эту сцену в памяти и увидеть её заново, во всех деталях, но так и не понять, о чём было то письмо.
Тогда она поклялась себе, что будет помнить всё. Что никогда не позволит себе забыть ни одной детали. Потому что в деталях скрывается смысл. Потому что истина — это всего лишь правильная последовательность кадров.
Она ошиблась. Истина оказалась сложнее.
— Следователь Новак, — голос Стоуна вырвал её из размышлений. Они остановились у двери в командный центр — просторного помещения, где царила искусственная гравитация, и пол вновь становился полом, а стены — стенами. — Прежде чем мы начнём, я хотел бы прояснить одну вещь.
Кая обернулась. Стоун стоял в дверях, загораживая проход, и вид у него был такой, будто он собрался прыгнуть с обрыва.
— Слушаю, — сказала она.
— Вы ведь знаете главного инженера станции. Алексея Киреева.
Это был не вопрос. Утверждение. Кая почувствовала, как где-то под рёбрами что-то сжалось — маленький ледяной комок, который всегда был там, сколько она себя помнила.
— Да, — ответила она. — Мы работали вместе. Давно.
— На «Дедале-4», — добавил Кляйн, стоявший позади. Он произнёс это мягко, но в этой мягкости было больше яда, чем в любом обвинении. — Я читал отчёты.
Кая не повернулась к нему. Она продолжала смотреть на Стоуна, и её лицо оставалось бесстрастным, как поверхность замёрзшего озера.
— Если вы намекаете на конфликт интересов, — сказала она, — то напрасно. Я здесь для расследования убийства, а не для сведения старых счетов.
— Убийства? — Стоун вскинул брови. — Доктор Кляйн утверждает, что это был несчастный случай.
— Доктор Кляйн утверждает, — повторила Кая, и в её голосе впервые прорезалась сталь. — А я утверждаю, что до завершения расследования никто на этой станции не имеет права что-либо утверждать. Кроме меня.
Повисла тишина. Стоун смотрел на неё, и в его карих глазах читалась сложная гамма чувств: раздражение, уязвлённое самолюбие, но также — невольное уважение. Он был военным и понимал, что такое субординация, даже если не хотел с ней мириться.
Кляйн молчал. Очки блестели, скрывая выражение его глаз.
— Командный центр дальше по коридору, — сказал наконец Стоун, отступая в сторону. — Ева Розен, наш специалист по связи, ждёт вас. Она соберёт все логи.
— И ещё, — добавила Кая, проходя мимо него. — Мне нужен доступ к каюте жертвы. И к биолаборатории. И к телу.
— Тело перенесено в медицинский отсек, — сказал Кляйн. — Я провёл первичный осмотр.
Кая задержала шаг.
— В следующий раз, доктор, — произнесла она, не оборачиваясь, — прежде чем прикасаться к телу, дождитесь следователя. Это протокол.
Она почувствовала, как напрягся воздух за спиной. Но Кляйн ничего не договаривал.
Кая нормально чувствовала себя под действием искусственной гравитации. Невесомость была только в шлюзе и Оси, и в биолаборатории. Командный центр встретил её гулом работающих консолей и запахом кофе — дешёвого, из автомата, выветрившимся до состояния горькой эссенции. Кая отметила этот запах, но не позволила себе отвлечься. Она обвела помещение взглядом, фиксируя каждую деталь.
Центр был небольшим, но функциональным. Три ряда консолей, главный экран во всю стену, панорамные иллюминаторы, сквозь которые лился звёздный свет — холодный, бесконечный, равнодушный. На потолке — пучки кабелей, стянутые пластиковыми хомутами; на полу — царапины от подошв, складывающиеся в причудливый узор, если смотреть долго. Вентиляция гудела громче, чем в коридорах, — здесь она должна была охлаждать серверы, работающие круглосуточно.
За одной из консолей сидела женщина — худая, с копной тёмных вьющихся волос, которые она безуспешно пыталась уложить в строгий узел. Из узла выбивались непослушные пряди, обрамляя лицо, на котором застыло выражение панической сосредоточенности. Ярко-красная помада на губах казалась чужеродной в этом царстве стерильности — как тропический цветок, выросший в арктической пустыне. Ногти обгрызены, на блузке — пятно от кофе, свежее, ещё влажное. Ева Розен.
Она подняла голову, когда Кая вошла, и в её больших карих глазах промелькнуло что-то похожее на испуг.
— Вы, должно быть, следователь, — затараторила она, вскакивая со стула. — Ева Розен, связь и IT. Я собирала логи, как вы просили. То есть, как майор просил. То есть, как… — Она осеклась, запутавшись в собственных словах.
Кая подошла к консоли.
— Покажите, что у вас есть, — сказала она.
Ева закивала, плюхнулась обратно в кресло и забегала пальцами по клавиатуре. На главном экране вспыхнули окна с данными: временные метки, коды систем, графики телеметрии.
— Вот логи доступа в сектор Б за последние двадцать четыре часа. Вот данные с браслета Кейна — точнее, то, что удалось восстановить. Вот записи камер… — Она запнулась. — Точнее, их отсутствие.
Кая нахмурилась.
— Что значит «отсутствие»?
— Камеры в центральной оси отключены. Кто-то стёр записи за последние два часа перед инцидентом. — Ева говорила быстро, глотая окончания, и её пальцы непрерывно двигались, перебирая край клавиатуры. — Я пыталась восстановить, но данные перезаписаны. Это не сбой. Это саботаж.
Саботаж. Слово повисло в воздухе, как дым.
— Кто имел доступ к системе видеонаблюдения? — спросила Кая.
— Я, майор Стоун, главный инженер Киреев. Ну, и… доктор Кляйн. У него был доступ для контроля за экспериментами в лаборатории.
Кляйн. Снова он. Все нити сходились к нему, как паутина к центру.
— А связь с Землёй? — спросила Кая. — Мне сказали, она заблокирована.
Ева развела руками.
— Помеха. Источник я пока не определила. Сигнал уходит, но в обратную сторону приходит только шум. Как будто кто-то глушит канал изнутри.
— Изнутри станции?
— Похоже на то. Но я не уверена. Может быть, это атмосферная аномалия. Или сбой в ретрансляторе. Я работаю над этим.
Кая молча смотрела на график помех, который Ева вывела на экран. Кривая шумов пульсировала с неестественной регулярностью — то усиливаясь, то затухая, как дыхание спящего человека. В этом ритме было что-то настораживающе организованное, что-то задуманное.
— Мне нужен список всех, кто находился в секторе Б в момент смерти Кейна, — сказала она.
Ева закивала.
— Да, конечно. Я подготовлю.
— И ещё, — добавила Кая. — Вы упомянули, что главный инженер Киреев имел доступ к камерам. Он тоже в списке?
Ева моргнула. На её лице отразилась сложная работа мысли — она явно не ожидала такого вопроса.
— Да, — ответила она после паузы. — Он имел. Но он… он вряд ли…
— Я не спрашиваю, вряд ли или нет, — перебила Кая. — Я спрашиваю, имел ли он доступ. Вы ответили. Этого достаточно.
Она повернулась к Стоуну, который стоял у входа, скрестив руки на груди.
— Где находится главный инженер?
Стоун пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, в инженерном отсеке. Или в своей каюте. У него свой график.
— Найдите его, — приказала Кая. — Мне нужно с ним поговорить.
Стоун усмехнулся — криво, невесело.
— Следователь, если вы думаете, что Киреев будет с вами разговаривать, вы его плохо знаете.
— Я его знаю достаточно, — отрезала Кая. — Найдите его.
Она вышла из командного центра, не дожидаясь ответа. Коридор встретил её прохладным воздухом и тишиной. Вентиляция гудела, как обычно, но в этом гуле ей слышалось что-то новое — настороженность. Станция прислушивалась к ней, как прислушивается к незнакомцу старый дом, полный скрипов и шорохов.
Она шла по коридору, и её память монтировала кадры, создавая из разрозненных деталей единую картину. Это было её личное заклинание, её способ подчинять хаос. Она мысленно расставляла улики, как режиссёр расставляет актёров в кадре: вот труп Маркуса, вот доктор Кляйн, вот стёртые записи, вот помеха в связи. Каждый факт — отдельный кадр. Каждая деталь — монтажная склейка. Если правильно сопоставить все кадры, сложится история. Если правильно смонтировать, откроется смысл.
Но пока кадры отказывались складываться в единую картину. Чего-то не хватало. Какой-то важной детали, которая связала бы всё воедино.
Она свернула в боковой коридор, ведущий в жилой модуль. Кая замедлила шаг, позволяя внутренним органам привыкнуть к нагрузке. Спешка была врагом точности.
У входа в инженерный отсек она остановилась.
За дверью, в глубине модуля, слышался приглушённый шум: металлические удары, свист пневматики, голос — низкий, хрипловатый, что-то напевавший. Сердце сжалось. Она знала этот голос. Она помнила его до последней обертона, до последнего дребезжания.
Алексей.
Она не видела его десять лет. Десять лет, три месяца и одиннадцать дней. Её память хранила точное число, хотя она никогда не задумывалась об этом осознанно. Даты, цифры, временные метки — они отпечатывались в её сознании, как координаты на карте. Но эта дата была особенной. Она отсчитывала не время, а расстояние — то, что пролегло между ними после катастрофы.
Её разум, этот безжалостный архивариус, воскресил воспоминание мгновенно, без предупреждения. Десять лет назад. Стартовая площадка на мысе Канаверал. Ночь перед запуском «Дедала-4». Влажный воздух, пропитанный запахом океана и керосина. Огни стартового комплекса, мерцающие в темноте, как земные звёзды. И Алексей — молодой, с лицом, не тронутым сединой, с глазами, горящими от нетерпения. Он схватил её за руку, оттащил за угол, подальше от чужих взглядов, и поцеловал — жадно, отчаянно, как будто этот поцелуй был последним.
«Если что-то пойдёт не так, — прошептал он тогда, — знай: я люблю тебя».
Она не ответила. Просто прижалась к нему, вдыхая его запах — смесь пота, машинного масла и чего-то ещё, неуловимо родного. Она не сказала «я тоже». Она не умела говорить такие вещи. Она умела только помнить.
Он не обиделся. Он просто улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё всегда теплело в груди, — и прижался лбом к её лбу.
«Ты скажешь это после. Когда вернёмся».
Они не вернулись. Не вместе.
Кая тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Оно было слишком ярким, слишком осязаемым — как фантомная боль в ампутированной конечности. Она не могла позволить ему захватить себя. Не здесь. Не сейчас.
Она подняла руку и нажала кнопку вызова на двери.
Шум внутри прекратился. Наступила тишина — густая, вязкая, как вода. Потом дверь с шипением отползла в сторону.
Он стоял в полумраке инженерного отсека, среди труб и панелей, и смотрел на неё. Усталые глаза цвета тёмного янтаря. Преждевременная седина в тёмных волосах. Руки, вечно перепачканные машинным маслом, — теперь, как и тогда. За десять лет он изменился и не изменился одновременно: черты лица заострились, плечи опустились под невидимой тяжестью, но в глазах осталось то же упрямство, та же боль, которая всегда была его второй натурой.
Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, и в этом взгляде было столько всего — изумление, недоверие, что-то ещё, похожее на панику, — что Кая на мгновение потеряла дар речи.
А потом он отвернулся.
Медленно, как будто преодолевая сопротивление воды, он повернулся к стене и сделал вид, что занят каким-то механизмом. Его спина была как запертая дверь.
— Что тебе нужно? — спросил он. Голос прозвучал глухо, как из-под толщи металла.
— Поговорить, — ответила Кая. Её голос не дрогнул. Она не позволила.
— Я занят.
— Это не просьба.
Он усмехнулся — резко, коротко, как удар.
— Следователь, — произнёс он, и в этом слове было столько яда, что Кая почувствовала его почти физически. — У тебя есть ордер?
— Да.
Он медленно повернулся. Его лицо было бледным, но спокойным, как вода в колодце.
— Тогда спрашивай.
Они стояли друг напротив друга в тесном отсеке, разделённые невидимой стеной из десяти лет молчания. Вентиляция гудела, перегоняя переработанный воздух. Капли конденсата срывались с потолка и падали на пол, разбиваясь о металл с тихим, печальным звуком.
— Где ты был вчера между двумя и четырьмя часами утра? — спросила Кая.
— В своей каюте. Спал.
— Кто-нибудь может это подтвердить?
Алексей пожал плечами.
— Станция. Логи жизнеобеспечения. Мой браслет.
— Мы оба знаем, что браслет можно снять, — сказала Кая. — И что логи можно подделать.
Он смотрел на неё, и в его глазах медленно разгорался гнев — тот самый, старый, знакомый, который всегда вспыхивал, когда она переходила границу.
— Ты что, подозреваешь меня? — спросил он.
— Я не подозреваю. Я отрабатываю все версии.
— Версии. — Он усмехнулся. — Ты всегда любила это слово. Версии, протоколы, данные. А люди для тебя — просто переменные.
Кая почувствовала укол. Маленький, точный, как игла. Но не подала вида.
— Если у тебя есть что сказать, по существу, говори, — сказала она. — В противном случае я задам вопросы в официальном порядке.
— Валяй, — бросил он. — Задавай свои вопросы. Только не надейся, что я буду отвечать на каждый.
— Ты видел тело Маркуса?
Алексей отвёл взгляд.
— Да.
— Когда?
— После того, как сработала тревога. Я был в инженерном отсеке. Увидел сигнал с браслета. Пошёл проверить.
— Ты пошёл в биолабораторию?
— Сначала — в ось. Потом — в технический туннель. Через него можно попасть к смотровому окну лаборатории.
Кая кивнула. Она помнила этот туннель. Она знала, что он существует, — Алексей сам спроектировал его, когда они ещё работали вместе. Технический туннель, узкий, как глотка змеи. Он вёл к задней стенке лаборатории, к аварийному вентиляционному клапану.
— Что ты увидел? — спросила она.
Алексей молчал. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
— Тело, — сказал он наконец. — Тело Маркуса. Парило в воздухе. А над ним — Кляйн.
— Что делал Кляйн?
— Стоял. Смотрел. С поднятой рукой.
— Что было в руке?
— Не знаю. Что-то светящееся. Цилиндр. Пробирка. Не разглядел.
Кая записала это в планшет. Пальцы двигались быстро, автоматически, но в голове её шла другая работа. Она монтировала кадры: тело, Кляйн, поднятая рука, светящийся предмет. Это была картина убийства — или его последствий. Но чего-то не хватало.
— Почему ты не вошёл в лабораторию сразу? — спросила она.
— Дверь была заблокирована. Протокол карантина.
— Кто его активировал?
— Кляйн. С терминала внутри.
— Ты мог снять блокировку.
— Я снял. Позже. Когда собрались остальные.
Кая отложила планшет.
— Ты знал, что Маркус интересовался экспериментами Кляйна? — спросила она.
Алексей нахмурился.
— Маркус интересовался всем. Он был любопытным.
— А ты?
— Что — я?
— Ты знал, что Кляйн проводит незаконные эксперименты?
Вопрос повис в воздухе. Алексей смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? испуг? Нет. Скорее — горечь. Та самая, старая, знакомая, которая всегда появлялась, когда разговор касался того, о чём он не хотел говорить.
— Ты прилетела сюда не для того, чтобы задавать мне вопросы, — сказал он тихо. — Ты прилетела, чтобы напомнить мне о том, что я потерял.
Кая не ответила. Она не знала, что сказать.
— Ты всегда была такой, — продолжал он, и голос его становился всё тише, всё глуше. — Ты всегда видела только факты, только данные. Ты не видела людей. Ты не видела меня.
— Алекс, — начала она, но он перебил её.
— Не называй меня так. — Он резко встал. Кресло откатилось назад, ударилось о стену. — Ты не имеешь права. Ты потеряла это право десять лет назад.
Кая почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Маленькая, тонкая нить, которая всё это время держала её чувства под контролем.
— Я потеряла право? — повторила она, и в её голосе впервые прорезалась дрожь. — Это ты обвинил меня. Ты. Ты сказал, что я предала вас. Что мои данные были ложью.
— Они были ложью! — крикнул он. — Из-за них погиб Дэвид!
— Они были верными! — Кая тоже повысила голос, и слова вырвались наружу, как пар из перегретого котла. — Данные были верны! Центр управления изменил рекомендации! Они скрыли ошибку! А ты… ты поверил им, а не мне!
Он замер. Его лицо побелело.
— Что ты сказала? — прошептал он.
Кая смотрела на него, тяжело дыша. Она не планировала говорить это. Не сейчас. Не так. Но слова уже были произнесены, и их нельзя было взять обратно.
— Такаши, — сказала она. — Такаши знает. Он прочитал секретный отчёт. Спроси его. — Она сделала шаг к двери. — А пока, Киреев, я задаю вопросы. А ты отвечаешь. И если ты ещё хоть раз повысишь на меня голос, я привлеку тебя за препятствование расследованию.
Она вышла из отсека, не оглядываясь. Дверь с шипением закрылась за ней. Коридор был пуст и тих. Вентиляция гудела, как ни в чём не бывало.
Она шла по коридору, и её шаги отдавались в тишине, как удары метронома. В голове крутились слова, которые она только что произнесла. Они были правдой — она знала это давно. Но произнести их вслух — значило сделать их реальными, а реальность оказалась тяжелее, чем она ожидала.
Она думала о Дэвиде. О том, как он смеялся. О том, как он обнимал её перед стартом, шепча: «Береги его». О том, как его лицо исчезло в огненной вспышке, когда взорвался топливный отсек. Она помнила каждую секунду. Каждый кадр. Каждый звук. И эта память, её верная тюремщица, не отпускала её ни на минуту.
Теперь Алексей знал. Или скоро узнает. Такаши не сможет молчать, если его спросят. А Алексей спросит. Он всегда добивался правды — даже когда эта правда разрушала его.
Кая остановилась у иллюминатора. За стеклом, в бесконечной черноте, горели звёзды. Они были далёкими и равнодушными, как будто их не касалось то, что происходило на этой маленькой металлической коробке, плывущей в пустоте.
Она прижала ладонь к стеклу. Оно было холодным.
Ей хотелось плакать. Но слёзы не приходили. Они давно высохли, как высыхают реки в пустыне.
Вместо этого она сделала то, что умела лучше всего. Она начала монтировать.
Кадр первый: Маркус Кейн, мёртвый, парил в невесомости. Кадр второй: доктор Кляйн, стоявший над ним с поднятой рукой. Кадр третий: Алексей, бледный, с глазами, полными боли, кричащий: «Они были ложью!». Кадр четвёртый: её собственное лицо в отражении иллюминатора — холодное, бесстрастное, как маска.
Она смонтировала эти кадры в последовательность, и перед её внутренним взором возникла картина: два человека, сломленные одной трагедией, и третий, который знал правду, но молчал. И четвёртый — тот, кто уже не мог сказать ничего.
Смысл ускользал. Истина пряталась где-то между кадрами, в тёмном пространстве, которое не заполнить никакими уликами.
Кая отвернулась от окна и пошла дальше. Впереди был долгий день.
Ева Розен сидела за консолью, когда дверь командного центра открылась и вошла Кая. На этот раз следователь была одна — Стоун ушёл допрашивать кого-то, Кляйн остался в своей каюте под негласным домашним арестом.
— Мне нужен доступ к личным файлам Маркуса Кейна, — сказала Кая, не тратя времени на приветствия.
Ева подскочила.
— Да, конечно. Но… это может быть непросто. Его терминал в каюте защищён.
— У вас есть права администратора.
— Есть, но…
— Никаких «но». — Кая присела на край соседнего кресла. — Откройте.
Ева закивала, застучала по клавиатуре. На экране побежали строки кода.
— Странно, — пробормотала она.
— Что?
— Файлы Кейна частично зашифрованы. Необычный алгоритм. Кто-то поработал над ними. — Она подняла глаза. — Я имею в виду, до его смерти.
Кая наклонилась ближе.
— Сможете расшифровать?
— Попробую. — Ева снова уткнулась в экран. Её пальцы летали, губы беззвучно шевелились. — Вот. Есть. Какие-то аудиофайлы. И текст.
— Открывайте.
Ева щёлкнула по иконке. Из динамиков раздался голос Маркуса — молодой, взволнованный, с лёгкой хрипотцой.
«…если кто-то это слушает, значит, я не зря перестраховывался. Доктор Кляйн проводит какие-то эксперименты в биолаборатории. Ночью. В обход протоколов. Он думает, что я не знаю, но я видел. Там какой-то материал, он светится… Я не знаю, что это, но это опасно. Я не могу пока никому сказать. Мне нужно больше доказательств. Если я ошибаюсь, я вызову бурю в стакане. А если не ошибаюсь…»
Запись оборвалась. В тишине командного центра было слышно, как гудит вентиляция.
— Это всё? — спросила Кая.
— Там ещё несколько файлов, — ответила Ева, бледная как полотно. — Я… я не знала. Клянусь.
Кая смотрела на экран, где застыл значок аудиофайла.
— Отправьте копию на мой планшет, — сказала она. — И никому ни слова.
Ева закивала.
— И ещё, — добавила Кая. — Где живёт Оливия Шоу?
— Лив? — Ева моргнула. — В жилом модуле «Б». Каюта четырнадцать.
Кая кивнула и вышла.
Она шла по коридору, и её память прокручивала запись снова и снова. Голос Маркуса — испуганный, но решительный. Он знал. Он увидел что-то и начал копать. И это привело его к смерти.
Если только он не ошибался.
Если только доктор Кляйн действительно занимался чем-то опасным.
Она дошла до каюты номер четырнадцать. На мгновение остановилась, собираясь с мыслями. Из-за двери доносилась тихая музыка — что-то земное, лирическое, полное тоски. Кая нажала кнопку.
Дверь открылась. На пороге стояла Оливия Шоу — миниатюрная, с копной огненно-рыжих волос, собранных в небрежный пучок, с веснушками на бледном лице и ярко-зелёными глазами, которые сейчас смотрели на Каю с тревогой и вызовом одновременно.
— Следователь Новак, — сказала Кая. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.
Лив отступила, пропуская её внутрь.
— Заходите.
Каюта была небольшой, но уютной — насколько вообще могло быть уютным помещение три на три метра на орбитальной станции. На стенах — снимки каких-то растений, на полках — книги в мягких обложках, на столе — полупустая чашка остывшего чая.
Кая села в предложенное кресло, обвела помещение взглядом. Что-то привлекло её внимание — фотография на тумбочке у койки. Она не видела её содержания, но заметила краешек: пожелтевшая от времени, с загнутым углом.
— Вы давно на станции? — спросила она.
— Полгода, — ответила Лив. — Биоинженер. Работаю с доктором Кляйном.
— Вы хорошо знали Маркуса Кейна?
— Мы общались. Он был… хорошим. Слишком хорошим для этого места.
— Что вы имеете в виду?
Лив пожала плечами.
— Он был энтузиастом. Верил в людей. В науку. В то, что всё можно исправить. — Она усмехнулась. — Такие долго не живут.
Кая записала это. Потом спросила:
— Вы знаете, чем занимался доктор Кляйн в лаборатории в нерабочее время?
Лив подняла глаза. В них мелькнуло что-то — страх? Нет, скорее, настороженность.
— А вы? — спросила она вместо ответа.
— Я задаю вопросы, — напомнила Кая.
— А я могу не отвечать.
— Можете. Но тогда я задам их в присутствии майора Стоуна и запишу ваш отказ. Это будет выглядеть… некрасиво.
Лив сжала губы. Потом вздохнула.
— Я знаю, что Кляйн проводил какие-то эксперименты. С биоматериалами. Он никому не говорил, что именно делает. Запирался в лаборатории. Меня не подпускал. — Она помолчала. — Маркус пытался выяснить. Он говорил, что видел что-то странное. Какое-то свечение.
— И что вы сделали?
— Ничего. Сказала ему, чтобы не лез. Что это опасно. — Лив снова отвела взгляд. — Он не послушал.
Кая смотрела на неё. В её памяти всплыл фрагмент записи: «Я не могу пока никому сказать. Мне нужно больше доказательств». Маркус не послушал и Лив. Он лез, пока не наткнулся на то, что не должен был увидеть.
— Вы знаете, кто мог желать ему смерти? — спросила Кая.
Лив покачала головой.
— Нет. Он был безобидным. Все его любили.
— Все? — переспросила Кая. — Доктор Кляйн тоже?
Лив промолчала. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.
— Я не знаю, кто убил Маркуса, — сказала она наконец. — Но, если вы найдёте его, я хочу, чтобы он заплатил.
— Это моя работа.
— Хорошо, — прошептала Лив.
Кая вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим шипением. Она стояла в полумраке, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала, как бьётся её сердце — ровно, методично, как метроном, отсчитывающий время до неизбежного.
Станция гудела вокруг неё, как огромный улей. Воздух был спёртым, с привкусом металла. Где-то далеко, за переборками, звёзды горели своим холодным, равнодушным светом.